Окошко в стене квартальной палаты оказалось узким, забранным решёткой из плоских железных полос, и за ним, в глубине полутёмной комнатушки, сидел человек, которого я разглядел не сразу, потому что свет с улицы падална стекло. Когда глаза привыкли, я увидел лицо немолодого мужчины с бурой бородавкой на носу, крупной настолько, что взгляд всякого подошедшего наверняка цеплялся за неё раньше, чем находил глаза. Глаза же у него были маленькие, светлые и совершенно неподвижные. Он смотрел ими на нас так, как смотрит человек, которому за долгие годы наскучило разглядывать просителей.

Мы встали перед окошком, я положил ладонь на приступок под решёткой.

— Доброго дня, — сказал ему. — Мы новоприбывшие. Нам к квартальному, отметиться по прибытии, как велено на заставе и в Сером Доме.

Человек за решёткой опустил лицо к раскрытой книге, лежавшей перед ним, провёл по странице ногтем сверху вниз, перевернул лист, провёл ещё раз, после чего поднял на меня взгляд.

— К квартальному по записи, — произнёс он ровным голосом, в котором отсутствовало человеческое участие. — Запись на послезавтра.

Я смотрел на эту физиономию, на бородавку, да палец, лежащий поверх строки, и почувствовал, как внутри поднимается неуместное веселье. Всё было понятно с первого мгновения. Книга наверняка стояла перед ним пустая на три страницы вперёд, дверь рядом с окошком отпиралась в любой час, а вся эта скучающая неподвижность существовала ради одной простой вещи, которую он ждал от меня сейчас: чтобы я полез в кошель и положил на приступок горсть меди за то, что мне и без того полагалось по городскому закону.

— Послезавтра, — повторил я, улыбаясь. — Только по городскому закону отметиться у квартального надлежит в сутки по прибытии. Мы прибыли вчера ночью. Стало быть, сегодня.

Он снова опустил глаза к книге, и на этот раз даже не стал делать вид, что ищет строку.

— Много вас таких, — сказал он в страницу. — Запись на послезавтра.

Я оглянулся на Алекса. Тот стоял чуть позади, придерживая ремень короба, и глядел на человека за решёткой со спокойным вниманием. Потом он перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде я прочёл, что схема ему ясна не хуже моего. Эйра стояла у стены, сложив руки, Торн смотрел поверх окошка, а Ульф переминался с ноги на ногу и осторожно трогал пальцем щёку Пыха, чтобы тот сидел смирно.

Медяков у меня хватило бы на весь этот квартал вместе с его палатой, писцами и книгами. Можно было выложить пригоршню и через минуту сидеть внутри, отвечая на вопросы о месте постоя. Только последние дни выдались слишком плотными на серьёзные разговоры, и мне отчаянно захотелось хоть немного развлечься.

— Значит, — сказал я медленно, — мне следует вернуться в Серый Дом, к дознавателю, который выписал мне временную бумагу, и сообщить ему, что нынче я не могу отметиться у квартального, поскольку к квартальному попасть нельзя?

Лицо за решёткой осталось прежним, брови не дрогнули. Только в маленьких светлых глазах на миг что-то поплыло, будто в стоячей воде нечто проплыло на самом дне. Он опустил взгляд к книге, повёл по строке ногтем ещё раз, помолчал и поднял голову.

— Я поглядел, — произнёс нам мужчина. — Можно окошечко приоткрыть сегодня. Для вас и для Серого Дома. Услуга плату имеет.

— Плату? — Я приподнял брови и опять покосился на Алекса. — Какую же плату?

— Плату за услугу.

— Плату за приоткрывание окошечка?

Человек за решёткой открыл рот, помолчал, шевельнул губами.

— Э-э… — сказал он и тут же собрался. — Именно.

— А имеется ли у вас прейскурант, — спросил я самым любезным тоном, на какой был способен, — где сия услуга прописана и плата за неё на бумаге отмечена, с печатью палаты и подписью квартального?

Он уставился на меня.

— Прей… что?

— Прейскурант, — сказал Алекс, шагнув ближе к окошку и заговорив тем спокойным голосом, которым объяснял больным, отчего нельзя пить настойку на голодный желудок. — Роспись услуг с ценами. Лист, где всякая работа палаты названа и возле неё поставлена законная плата, дабы всякий просящий видел, сколько с него причитается, а всякий берущий не мог взять сверх положенного. В городах Лиги такие листы вешают у входа. Полагаю, в столице подобный порядок тоже заведён, иначе как бы вы сами отчитывались перед своим квартальным?

Наступила тишина. Человек за решёткой глядел на нас двоих, и я увидел, как под кожей у него на шее набухла и стала видна толстая жила, а щёки медленно налились тем нездоровым цветом, который бывает у людей, вынужденных проглотить нечто крайне горькое при свидетелях. Бородавка сделалась от этого почти лиловой. Он цокнул языком, отвернулся вбок и звучно сплюнул. Из глубины комнатушки донёсся отчётливый звон, с которым слюна ударяется в жестяное дно. Я, сдерживая смех, сообразил, что там у него под столом стоит посудина, в которую он всю свою службу сплёвывает накопившуюся желчь.

Потом он придвинул к себе книгу, обмакнул перо и заговорил сухо.

— Имя. Каждого. И бумагу по назначению.

Я протянул в окошко временный лист с печатью Железного Кулака.

— Кай, кузнец, — сказал я, глядя, как перо ложится на страницу. — Стало быть, нам повезло и обошлось без всякой платы?

Он ничего не ответил. Записал моё имя, принял бумагу, повернул её к свету, изучил оттиск, положил рядом. Потом молча выслушал остальных, вписывая имена одно за другим, и, когда очередь дошла до Ульфа, который назвался громко и с достоинством, добавив, что он молотобоец при мастере, перо на мгновение замерло, и человек за решёткой опять сплюнул в свою жестянку.

— Много вас таких, — сказал он наконец, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Больно много.

Меня даже подмывало сунуть ему в окошко пару медяков просто так, по-человечески. Сидит целыми днями в этой каменной норе, чахнет, сплёвывает в жестянку и глядит на улицу через железную решётку, а мимо идут люди, у которых есть дорога и дело. Только деньги свои он брал незаконно, и способ взять их законно нашёл бы без труда, вздумай поискать. Так что я забрал документы, поблагодарил его и отступил от окошка.

За стеной звякнул засов. Соседняя дверь отворилась внутрь, и в проёме открылся тёмный коридор с деревянной скамьёй вдоль стены.

Мы вошли.

Коридор оказался узким и тёмным, с низким сводом, под которым пахло мокрой извёсткой и лампадным маслом. Первым, что я увидел, свернув за порог, был тот самый человек с бородавкой, сидевший в проёме каморки слева от нас, боком к коридору, лицом к окошку, через которое мы с ним только что беседовали. Он не поднял головы и не переменил положения, продолжая водить пером по странице, лишь заговорил в бумагу тем же сухим голосом, которым прежде объявлял нам про запись на послезавтра.

— Прямо по коридору дверь. Наверх не ходить. Заходить по одному.

Опять двадцать пять, подумал я и мысленно порадовался единственному обстоятельству: во всём этом доме не ощущалось ни одного практика, способного считать мой шаг, вздох и течение Ци, а стало быть, вся здешняя строгость держалась на дверях, засовах и на человеке с жестянкой под столом. Мы прошли дальше, мимо скамьи, отполированной задами просителей до блеска, и я отметил, что коридор имеет ещё один поворот, за которым в полумраке действительно поднималась деревянная лестница с истёртыми ступенями и верёвкой вместо перил. А вот дальше по коридору виднелась дверь.

— Я зайду первым, — сказал я вполголоса, останавливаясь у двери. — Заодно разузнаю, есть ли в квартале свободные дворы под наём и во что обходится такое место. С этим человеком нам всем стоит подружиться сразу, потому что он подаёт списки, знает каждую крышу и решает, кому какая бумага пойдёт вперёд. Тот, с бородавкой, ничего не решает, с ним мне просто захотелось поиграть.

— А тут решать будут, — заметил Торн.

— Будут. И если увидите возможность, отсыпьте ему сверху потихоньку, каждый от себя. Мне почему-то кажется, что он не побрезгует, хотя я его ещё и в глаза не видел.

Спутники переглянулись. Эйра поджала губы и промолчала, Алекс едва заметно кивнул, Ульф наклонил голову набок, обдумывая услышанное со всей серьёзностью, на какую был способен, а Пых у него на плече повернул нос в мою сторону.

— Ты выйдешь и скажешь, как оно там, — проговорил Торн, устраивая обрубок поудобнее в перевязи. — Там и решим.

— Идёт.

Я толкнул дверь и вошёл.

Комната была небольшой, с одним окном, выходившим в узкий двор-колодец, где серые стены поднимались на три яруса и оставляли внизу вечные сумерки. В этом окне не имелось решительно ничего, на что стоило бы смотреть дольше одного мгновения. Человек за столом смотрел туда так, будто перед ним виднелась вся столица с рекой, мостами и белой стеной Короны. Он был невысок, кругл, с мягкими розовыми руками, и одет в синий кафтан такой чистоты, которая в этих относительно грязных кварталах достигается только упрямством хозяина. Одной рукой он держал тонкую костяную палочку и неторопливо чистил ей под ногтями, поворачивая кисть к свету лампы. Ламп в комнате горело три, что для полудня выглядело расточительством. По полу вдоль стены ходил чёрный кот, толстый и совершенно бесшумный, обнюхивая углы с видом хозяина, обходящего свои владения.

Кота я тут не ожидал увидеть вовсе. Интересные порядки, подумал я, разглядывая, как зверь трётся боком о ножку стола. Раз человек держит в присутственной комнате кота и никто с него за это не спрашивает, значит, барином он тут сидит давно и прочно.

— День добрый, — сказал я.

— Проходите, проходите, — отозвался квартальный, не отрываясь от своих ногтей.

Я прошёл и остановился посреди комнаты. У стола, чуть в стороне, стоял низкий табурет с кривыми ножками и потемневшим сиденьем, поставленный так, чтобы сидящий на нём глядел на хозяина комнаты снизу вверх. Садиться на него мне сразу расхотелось.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — повторил он, откладывая палочку и поворачиваясь наконец к столу.

Чёрный кот подошёл ко мне, обнюхал сапог, потом поднял морду и обнюхал воздух возле колена, шевельнув усами.

— Я постою, — сказал мужчине.

Квартальный поднял на меня глаза, по лицу его прошла тень неудовольствия.

— Ну, дело ваше, — произнёс он. — С чем пожаловали?

— Отметку поставить надо. Мне и пятерым моим спутникам, они дожидаются за дверью. Прибыли вчера ночью через восточные ворота, нынче с утра были в Сером Доме, вот бумага. Остановились в гостевом доме «Три Балки», что в Постоялом Ряду, сняли там четыре комнаты на втором ярусе. При нас ремесленный инструмент, он заперт в кладовой при том же доме, хозяин отвёл нам её отдельно и взял плату вперёд. — я протянул ему нашу бумагу.

— Угу. Угу. Угу, — промычал он, принимая лист.

Пока он разворачивал его и подносил к лампе, я разглядел на стене, чуть выше его плеча, небольшую дощечку с надписью, сделанной от руки и заметно вкось: КВАРТАЛЬНЫЙ БЕРТОЛЬД КРЯКВА. Дощечка висела на одном гвозде и, судя по слою пыли на верхнем ребре, никого здесь давно не занимала.

Изучал он временную бумагу долго, поворачивая её то одним боком, то другим, трогая оттиск Железного Кулака подушечкой пальца и придвигая лампу ближе. Потом поднял голову и смерил меня взглядом от сапог до лица. Взгляд этот я запомнил сразу, поскольку он совершенно не походил на то, чем встретил меня сегодня утром Оттон Мерк. Дознаватель искал расхождения между сказанным и происходящим в глазах. Бертольд Кряква явно прикидывал, с какой стороны ко мне подступиться и сколько с меня можно взять. Делал он это неторопливо, обстоятельно, как оценщик, взвешивающий на ладони чужой слиток.

— Значит, «Три Балки», — сказал он и потянул к себе толстую книгу в кожаном переплёте с обтрёпанными углами.

Он открыл её ближе к концу, повёл пальцем по свежей странице, беззвучно шевеля губами, дошёл до нужного места и покивал.

— Так и есть. Подавал он мне поутру список, и имена ваши в нём стоят все до единого. Стало быть, вопрос у нас с вами лежит уже в плоскости закона и порядка, и это очень хорошо, молодой человек. Очень хорошо, когда человек сам приходит, а не когда за ним идут.

Он откинулся назад, и стул под ним жалобно скрипнул.

— Допустим теперь, выпишу я вам отметку. Порядок дальнейший вам знаком?

— Пока не знаком, — сказал я.

Вздох, который он издал, был длинным и полным сочувствия. Я отчётливо увидел, что ответ мой доставил ему настоящее удовольствие. Квартальный откинулся ещё глубже, отчего кафтан разошёлся и открылся круглый живот, сложил на нём розовые руки поверх и сделался разом и довольным, и до крайности озабоченным, что при его лице выходило почти искусством.

— Вот то-то и оно, — начал он. — Порядок нынче такой, что и здоровому человеку впору за голову схватиться. Гостевой лист вам положено получить в три дня, иначе всякий караул на воротах вправе вас завернуть, а стража при обходе — свести вниз для разбирательства. Лист же этот без подписи двух рук не даётся. Первая рука моя, тут я хозяин и спорить со мной некому. Вторая рука в Палате Учёта, а Палата по военному времени сидит с прошениями по семь дней и раньше срока листа не выдаёт, потому как всякое имя, пришедшее с земель Лиги, у них теперь идёт через отдельную книгу. Считайте сами: три дня у вас есть, семь дней у них уходит. И выходит, что человек честный, пришедший своими ногами, к исходу третьего дня оказывается в положении беглого, и приходят к нему уже с требованием город покинуть до вечерней смены караула.

— Ох, — сказал я и покачал головой самым сокрушённым образом. — Это ведь крайне неприятно.

Мне и правда сделалось любопытно, куда он доведёт этот разговор и каким поворотом выйдет к тому месту, ради которого всё говорилось.

— Неприятно, — согласился он с чувством. — Многие на том и ломаются, уходят обратно к рубежу, а иные и вовсе спускаются в Подол, где бумаг никто не спрашивает, и там пропадают. Только вам, молодой человек, повезло. Повезло вам в том, что квартальный в здешнем участке о людях печётся как о родне, а о приезжих в особенности, поскольку сам когда-то пришёл сюда с одним узлом и знал, каково это, когда тебя гонят от одного стола к другому. И оттого имеются у меня некоторые, скажем так, услуги. Я имею право снестись с Палатой напрямую, минуя общую очередь прошений, за своей припиской и под свою ответственность, а приписка эта требует моего свидетельства о вашем добром поведении и о твёрдости вашего жительства. Свидетельство пишется мною лично, вечерами, сверх положенных мне часов, и посыльному до Палаты тоже платить приходится из своего кармана. Плата за то берётся символическая, единственно в возмещение хлопот.

— Повезло нам, — сказал я, кивая. — Вот уж действительно повезло.

— Истинно, — подтвердил он. — Истинно так.

Я посмотрел на кривой табурет. Подошёл, тронул его носком сапога, потом сел, осторожно перенося вес и прислушиваясь, как поведут себя ножки. Табурет держал. Мне почему-то вспомнился Гуннар, рухнувший тогда на пол вместе со своим рассохшимся троном посреди кузницы Оплота, и я решил, что валиться при квартальном мне сейчас совершенно ни к чему. Сел я затем, чтобы оказаться с ним на одной высоте и близко, поскольку разговор входил такой, где расстояние имеет значение.

— Мы были бы вам крайне признательны, почтенный Бертольд, если бы вы нам с этим подсобили, — сказал я. — Дело, однако, обстоит так, что послезавтра нам назначена в Сером Доме очная встреча по нашему делу, и после неё, при благоприятном исходе, получение прочих бумаг пойдёт у нас само собой и без очереди, поскольку решать станут уже наверху.

Лицо у него чуть опало. Он погладил живот, повёл нижней губой, и я увидел, как из-под добродушия проступает досада человека, у которого товар почти забрали с прилавка прямо на глазах.

— Но вы человек здесь далеко не последний, — продолжил я, — и это видно с первого взгляда. Поэтому нынче вы нам поставьте отметку без лишних вопросов, как оно и положено по закону. А заодно подсобите ещё в одном деле, о котором я скажу. И вот эта услуга будет нами оценена так, что вы, я в том не сомневаюсь, останетесь довольны.

Я опустил руку под полу, нашарил в кошеле на ощупь одну серебряную монету, вынул её и положил на стол между чернильницей и книгой.

Серебряная монета легла на дерево со звоном. Я увидел, как лицо Бертольда Кряквы переменилось. Взгляд его упал вниз, задержался на кружке металла дольше, чем наверное было положено, и в этом промедлении я прочёл всё, что требовалось знать о его отношении к этому серебряному. Он быстро облизнул губы, шевельнул пальцами на животе, будто те сами собой потянулись к столу, и лишь потом опомнился, выпрямил спину и придал лицу такое выражение, с которым принимают известие о чужой болезни.

— Это вы, знаете ли, поторопились, молодой человек, — сказал он с достоинством. — Услуга на то и услуга, чтобы сперва разобрать, о чём идёт речь, а уже после того говорить о плате. Иначе выходит суета, а суета в нашем деле никого до добра не доводила.

Другого человека такой поворот, вероятно, сбил бы с толку и заставил гадать, чем он оскорбил хозяина комнаты. Я же смотрел на розовые руки, сложенные поверх кафтана, да на подбородок, приподнятый ровно настолько, чтобы обозначить значительность, и понимал ход этой мысли. Серебряный, лежавший между чернильницей и книгой, стоил, по здешним меркам, недели его законного жалованья, а то и двух, и именно поэтому он теперь набивал цену, ибо всякий торговец, увидевший, что покупатель платит без торга, немедленно начинает подозревать себя в дешевизне.

— Разумно, — усмехнулся я. — Я и сам за металл не берусь, пока не пойму, что от него потребуется. Одно дело выковать гвоздь, и совсем другое — меч. Заготовка одна, а значение в них вкладываешь разное.

— Вот! — Бертольд поднял палец. — Сравнение весьма подходящее, хотя я в металле, признаться, не сведущ вовсе. Слушаю вас.

Он натянул на себя вид человека государственного, готового вникать в тяжбу о наследстве, и даже кот, подошедший к столу и вставший на задние лапы, чтобы понюхать край книги, не сумел этого испортить.

— Дело такое, — начал я. — Послезавтра судьба наша решится в Сером Доме, и я имею основания думать, что решится она к лучшему. Мы намерены осесть в Поясе и открыть мастерскую. Кузнечную, с хорошим горном, наковальней и правом брать заказы. А кто, как не квартальный, ведает, где в его квартале освободился двор под наём либо под выкуп, и кто узнаёт об этом прежде всех прочих? Полагаю, всякое такое сведение идёт через вас раньше, чем попадает в трактирные разговоры. Верно ли я понимаю здешний порядок?

Он покивал медленно и весомо. Подбородок его при этом жил собственной жизнью, увеличиваясь в размерах и словно бы объявляя всей комнате о важности человека, который его носит.

— Истинно так, — произнёс он и наклонился ко мне через стол, понизив голос до доверительного. — Квартальный, молодой человек, это ведь вовсе не должность в бумаге. Квартальный есть человек, через ум которого протекает вся жизнь его улиц, как жижа протекает через кисет с угольной трухой, и всё мутное на этом кисете оседает, а чистое идёт дальше. Кто въехал, кто съехал, кто помер, кто заложил дом, у кого сын пропал, у кого дочь понесла от чужого подмастерья. Всё оседает здесь. — Он постучал пальцем себе по виску, отчего сравнение с кисетом сделалось окончательно непостижимым. — Так что сведения я имею. И сведения, спешу заметить, весьма ценные, поскольку, как вы сами верно рассудили, узнаю я о таких вещах прежде всякого другого.

— Отлично, — сказал я и, положив ладонь на серебряный, придвинул его чуть ближе к нему. — Полагаю, это достойная плата за то, чем вы располагаете. Мне нужны адреса. Нужен человек, способный отпереть эти дворы и показать их изнутри, либо сведения о том, где искать хозяев или их поручителей. Словом, всё, что позволит нам быстро сговориться о найме или о покупке, не бегая по городу вслепую.

Бертольд посмотрел на монету. Потом поднял глаза на меня и заговорил тихо и вкрадчиво, тем особым тоном, которым люди его склада сообщают собеседнику, что беседа перешла в разряд дружеской.

— А понимаете ли вы, милейший, — сказал он почти шёпотом, — до какой степени всё это лежит вне прямых моих обязанностей? Отметку я вам поставлю, тут и говорить не о чем, отметка есть закон. А вот дворы, хозяева, поручители… За это с меня никто не спросит, но и защитить меня, случись что, тоже некому.

— Конечно понимаю. Оттуда и цена, которая, я уверен, вас никак не обижает.

Он вздохнул, вздох вышел долгим, с надрывом, будто из него выходил не воздух, а последние силы.

— Знаете ли вы, какова моя занятость? Бегут ведь и бегут, с утра до вечерней смены караула, всякому подай, всякому объясни, всякий норовит через голову. По вечерам сижу тут при лампах, пишу свидетельства, глаза уже не те. Жена меня скоро из дому погонит, говорит, ты дома гость. Здоровья нет никакого, а плата за такую службу знаете какая?

Я покивал понимающе, с полным сочувствием.

— Выходит, серебряного мало?

— Да что вы, что вы! — Он замахал розовыми ладонями и заговорил быстро, суетливо, теряя степенность. — Не об этом ведь речь идёт, вовсе не об этом. Я не о вашем серебряном толкую, серебряный ваш дело десятое, я о здоровье своём говорю и о времени, которого попросту нету у меня на такие хлопоты…

— Эх, — вздохнул я, накрыл монету ладонью и потянул её к себе.

Лицо у него дрогнуло. Он подался вперёд вместе со стулом, и я отчётливо увидел, как в маленьких глазах поднимается настоящая тревога, которую он старательно попытался запрятать за озабоченностью. Серебряный я неспешно убрал в карман.

— Простите меня великодушно, почтенный Бертольд. Не знал я, до чего тяжела ваша жизнь, иначе не стал бы нагружать вас заботами сверх положенного. Давайте тогда вернёмся к бумаге. Выпишите нам отметку, а с помещением я как-нибудь решу сам. Поспрашиваю в тавернах Медного Ряда, поговорю с мастеровыми, поищу иные пути. Люди сведущие в городе найдутся.

— Погодите. Погодите-ка! — Голос его зазвучал твёрдо и куда громче прежнего.

Он выпрямился на стуле, подавшись всем телом в мою сторону и в сторону того кармана, куда ушла монета, а кот, испугавшись движения, метнулся под лавку.

— Слишком уж вы, молодой человек, не верите в моё желание помочь людям, — сказал он, ударив себя раскрытой ладонью в грудь. — Обидно даже. Я ведь вижу, вижу, как остро у вас вопрос стоит, и сердце у меня оттого неспокойно. Помогу. Так тому и быть, помогу.

Он придвинул к себе лист, обмакнул перо и заговорил уже деловито, без прежних стонов о здоровье.

— Записывайте на ум, повторять не стану. Первое: двор покойного шорника Мазо, в Тихом Проулке, третий от колодца. Стоит пустой с зимы, наследники в отъезде, а поверенный их сидит в Купеческом Кругу у Большой Биржи, зовут его Ремо, он там всякий день до полудня. Двор просторный, только кровля над задней пристройкой просела, и торговаться с ними надо об этом сразу, иначе после повесят починку на вас. Второе: полдвора при доме вдовы Терции на Кожевенном съезде. Место дурное по запаху, зато дёшево и берут сразу, без поручителей, ей деньги нужны нынче. Третье… — Он помолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить, и всё-таки сказал: — Третье, это двор в дальнем конце Медного Ряда. Оружейник там сидел, Виго, влез в долги перед цехом, и мастерскую у него забрали со всем, что стояло под навесом. Место доброе, горн там был поставлен добротно, только держат его цеховые за собой, и хозяин ему теперь Дом Цехов. Ключ у смотрителя Ряда, старика Нино, он живёт при угловой водокачке и за медяк отопрёт вам что угодно, лишь бы за это ему после не влетело.

Он закончил и посмотрел на меня с таким жаром и такой откровенной надеждой, что серебряный вернётся на стол, что мне стоило усилия сохранить ровное лицо.

— Очень приятно с вами иметь дело, почтенный Бертольд, — сказал я спокойно и с улыбкой, доставая монету и кладя её обратно.

Он сглотнул, сгрёб серебряный со стола одним быстрым движением, и монета исчезла в складках кафтана прежде, чем я успел убрать руку. После этого он придвинул к себе книгу, взялся за перо и заговорил уже совсем иным голосом, тёплым и хлопотливым, как говорят с хорошим соседом.

— Сейчас всё сделаем. Пусть ваши по одному заходят, я с каждым по бумаге решу, дело недолгое. А после отдельно распишу вам списочек со всеми адресами, с именами и с тем, к какому часу к кому подходить, чтобы вы попусту ноги не били. Вы только не уходите, слышите? Обождите в коридоре, я вынесу. Вынесу, вынесу.