Пока Ника добивала свой доклад, я в третьем ряду решал задачку поинтереснее её слайдов: сколько правды я сегодня могу себе позволить. Выходило, что немного. Ровно столько, чтобы куратор поставил зачёт и не полез выяснять, откуда у детдомовца-первокурсника в голове такие слова. Тетрадка лежала у меня на коленях, нужную страницу я держал пальцем. За десять минут палец успел затечь.

— … таким образом, проект полностью отвечает требованиям методички и плану модуля, — Ника положила указку на кафедру и выровняла её параллельно краю, миллиметр в миллиметр. — Вопросы?

Вопросов у группы не нашлось, да их никто и не искал. Я, впрочем, дослушал честно, хотя аудитория к этому не располагала. Потолок в ней терялся где-то в лепнине, так что всякий звук расползался и глох на полдороге, а со стен на нас смотрели из потемневших рам незнакомые мне учёные мужи с лицами людей, которые этот доклад уже слышали, и не по одному разу. Проектор под потолком время от времени принимался гудеть, как шмель в банке. На каждый такой заход Ника замолкала и терпеливо пережидала, потому что в её плане, похоже, было предусмотрено и это. Двенадцать слайдов, на каждом по три пункта, в конце литература по алфавиту. Слушать её было примерно так же весело, как устав караульной службы, зато придраться… придраться было решительно не к чему. В этом, подозреваю, и состоял замысел. И тем хуже для меня: после такого парадного строя моя клеёнчатая тетрадка будет смотреться на кафедре обозной телегой…

Куратор за преподавательским столом покивал, черкнул в ведомости пару строк. Очки съехали ему на самый кончик носа; он поддел их пальцем, вернул на место и заодно взъерошил себе волосы, после чего на голове у него стало ещё веселее. Я прошёлся по нему взглядом, как по пациенту перед разговором о цене. Пиджак мятый, локти протёрты до заплаток честным трудом, под ним футболка с какой-то формулой. А под футболкой пряталась печень человека, который третий год обедает кофе с бутербродом. И шея, годами согнутая над столом. Значит, вот кому мне через десять минут продавать свою тетрадку… Точнее, её содержимое.

— Хорошо, Вероника. Очень… — он пошевелил в воздухе пальцами, подбирая слово, — очень аккуратно. Зачтено. Следующий.

«Аккуратно». Спина у Ники закаменела на секунду, я это разглядел даже со своего ряда. Ждала она явно не этого слова; какого именно, я, кажется, догадывался… Села она через проход от меня, раскрыла блокнот и щёлкнула ручкой. Раз, другой, третий. За две недели в её группе я приспособился сверяться с этой ручкой, как со сводкой погоды. Один щелчок означал штиль, два предвещали свежий ветер. Три подряд я услышал впервые, так что по всему выходило штормовое предупреждение. Серёжки в ушах у неё при этом были всё те же, серебряные звёздочки, которые она носила каждый день, как форму. Хоть штиль, хоть шторм, а форма не меняется.

Следующим к кафедре выполз долговязый парень с заднего ряда, в худи с растянутым воротом. Он с ходу запустил презентацию, где на первом слайде красовалась собачья морда в обрамлении светящихся цепочек.

— Мой проект — децентрализованная платформа учёта вакцинации домашних животных на блокчейне…

Дальше я перестал понимать примерно с третьего слова, так что до конца доклада изучал собачью морду. Память тела на слове «блокчейн» выдала невнятную муть про деньги, которые нельзя потрогать, и про то, что прежний хозяин на этом то ли поднялся, то ли крепко влип… зная его, скорее второе. Куратор, судя по всему, смыслил в предмете не сильно больше моего. Слушал и понемногу сползал в кресле, а под конец тоскливо морщился на собачью морду поверх очков, будто видел её тут уже третью осень подряд.

— Зачтено, — выдохнул он, когда всё кончилось. — Условно. Серёжа, мне такой же блокчейн для котов в том году приносили.

— Так то ж совсем друго-о-ое! — обиделся долговязый. — Там учёт прививок был, а тут платформа…

— Садись, Серёжа. — Куратор потёр переносицу, заглянул в ведомость и объявил тоном дежурного, зачитывающего повестку: — Денисов.

Он вскинул на меня глаза. Стало ясно, что просто так я не отделаюсь. Целил он в меня тем особым казённым прищуром, каким ещё недавно встречал меня участковый Дронов поверх своей папки. Значит, про меня ему уже рассказали…

— Денисов, — повторил куратор, постукивая ручкой по ведомости. — Тот самый. Из списка, который мне любезно передали. — Подбородком он коротко повёл в сторону Ники; та сидела с прямой спиной, всем видом показывая, что долг исполнен. — Ну. Удивите меня, фигурант.

Спасибо, староста… Под рёбрами дёрнулось коротко и зло; я придавил это, поднялся. Прихватив свою тетрадку в клеёнчатой обложке, распухшую от вклеенных листков, двинулся к кафедре, на ходу раскладывая диспозицию. Задача была тоньше, чем казалась со стороны. Расскажу мало — затрут между собачьим блокчейном и уставом караульной службы, поставят «условно» и забудут к пятнице. А если вывалю всё как есть, придётся потом объяснять, откуда первокурсник знает то, на что у здешних лекарей уходит лет десять. Хотя они даже и не изучают это… это скорее удел отдельных профессоров.

Значит, идём серединой: процентов на двадцать выше ожиданий, и ни капли сверху. Два века я торговался с богами за чужие жизни, уж с одним усталым человеком в очках как-нибудь столкуюсь.

Ни презентации, ни слайдов у меня, разумеется, не было. Тетрадку я пристроил на кафедре, раскрыл там, где держал палец.

— Проект называется «Стандартизация фитотерапии: от рыночного сырья к воспроизводимому результату».

— Фитотерапия. — Куратор откинулся в кресле и сложил руки на животе. — Тра-а-авки, значит. Ромашка от всего на свете. Продолжайте, Денисов, продолжайте.

— Травки, — согласился я. — В этом и беда. Любая бабушка на рынке продаст вам зверобой. Hypericum perforatum. Только в одном пучке действующего вещества втрое больше, чем в соседнем, потому что первый собран в цвету на сухом склоне, а второй срезан после дождя в низине. Доза пляшет, результат пляшет, и вся фитотерапия из метода превращается в лотерею. А лечить лотереей, — я перелистнул страницу, — значит лечить вслепую, чего я никому не пожелаю. Поэтому предлагаю систему: паспорт сырья, контроль сбора, стандартная экстракция, расчёт дозировки по действующему веществу. Берём дешёвое местное сырьё и получаем предсказуемый результат.

На задних рядах перестали шуршать пакетом. Куратор сидел в прежней позе, а вот ручка в его пальцах замерла.

— Дозировка по действующему веществу, — переспросил он. — И какое же действующее вещество вы намерены считать, Денисов, в вашем… зверобое?

— Гиперицин и гиперфорин. Первый ещё и фотосенсибилизатор, так что в протоколе нужна оговорка про солнце, о ней вечно забывают. — Я говорил, а сам следил за его лицом, как за водой перед незнакомым бродом. — Для наружных сборов опорные календула и тысячелистник, Calendula officinalis и Achillea millefolium, там в деле флавоноиды и… — короткая пауза, пока слово всплывало из ночного чтения, — и азулены. Эффект скромный, противовоспалительный, зато стабильный и дешёвый. Обещать, что травами лечится всё подряд, я не стану, задача у меня проще. Там, где они работают, они должны работать одинаково.

Флавоноиды я выучил лишь недавно, ночью, в телефоне, и до сих пор испытывал к этому слову нежность первооткрывателя. Целые столетия я знал, что календула затягивает раны. Знал и пользовался этим, как молотком, ни разу не поинтересовавшись, отчего он тяжёлый. А здешние люди разобрали этот молоток до последней молекулы и разложили по полочкам с подписями. Каждый раз, выговаривая их термины, я будто расписывался в получении подарка, на который не рассчитывал…

— Подождите. — Куратор подобрался в кресле. Очки он сдвинул на лоб, и взгляд из-под них оказался неожиданно цепким. — Подожди-подожди-подожди. Стоп. Вы сейчас… ты сейчас описал стандартизацию растительного сырья по маркерным соединениям. Это фармакопейная методика. Откуда?

— Читаю много, — сказал я чистую правду. — Я давно увлекаюсь фитотерапией.

— Он на рынке травы скупает, — подал голос с задних рядов долговязый Серёжа. — Его там бабки знают. У него очередь по номеркам.

— По номеркам, — повторил куратор медленно, будто пробуя фразу на вкус. Он вылез из-за стола, шагнул к кафедре и сунулся в мою тетрадку, которую я великодушно развернул к гостю. Латынь, столбики дозировок, схемы сборов со стрелочками. Несколько листов он пролистал сам, придерживая их кончиками пальцев, словно боялся смять. — Это что, паспорта сырья? Ты их уже ведёшь? С сентября⁈

— Пятый день. Выборка пока смешная, я в проекте честно пишу, что нужен сезон минимум.

— Сезон минимум, — эхом отозвался он, выпрямился и оглядел аудиторию поверх голов с торжеством осаждённого, к которому наконец пробилась подмога. — Вы слышали? Сезон ми-ни-мум! Человек думает про воспроизводимость! ФИТОТЕРАПИЯ! НАКОНЕЦ-ТО! Живая тема, с рынком, с сырьём! А НЕ БЛОКЧЕЙН ДЛЯ СОБАК!

— Э-э-э… для собак была платформа… — вякнул Серёжа.

— Помолчи, Серёжа!

Группа грохнула смехом. Стоял я за кафедрой, изображая скромность, и думал о том, что так и не выяснил, что такое этот их блокчейн. Судя по реакции куратора, спрашивать было уже поздновато…

Ника при общем веселье сидела с каменным лицом. Краем глаза я ловил, как она пишет в блокноте, быстро, ровными строчками, прижимая ручку сильнее обычного. Конспектом тут и не пахло. Для лекций у неё имелась отдельная, безмятежная скорость. На бумагу, к бабке не ходи, ложились замечания по мою душу, по пунктам, с подпунктами. Звёздочки в её ушах покачивались в такт письму, будто сигнальные флажки: иду на сближение, открываю огонь.

— Вопрос докладчику. — Огонь Ника открыла, не повышая голоса, потому что у неё чем тише, тем хуже для собеседника, это я тоже успел выучить. — Источники. В представленной… тетради… отсутствует список литературы по стандарту. На чём основаны дозировки?

— На справочниках по фармакогнозии и открытых базах исследований, — отозвался я со всей доступной любезностью. — Список приложу к письменной версии. По стандарту. С алфавитом.

— Методика экстракции?

— Водная и спиртовая, по типу сырья. Таблица на седьмой странице.

— Контрольная группа?

— Ромашка из аптеки. Та самая, которая от всего на свете.

Аудитория прыснула, Ника дописала строчку и захлопнула блокнот. Таким нажимом ручки впору взводить арбалеты. Я её, в общем-то, понимал: весь модуль она складывала репутацию по кирпичику, строго по регламенту, готовила двенадцать слайдов и литературу по алфавиту, а получила «аккуратно». Потом к кафедре вышел фигурант из списка нарушений с клеёнчатой тетрадкой в руках, после чего куратор заорал «наконец-то». Несправедливо, спору нет, только сочувствую я, староста, не настолько, чтобы уступить тебе кафедру…

— Стоп, ромашка потом. — Куратор, оказывается, всё это время стоял у кафедры и слушал нашу перестрелку вполуха, а тут ожил, сцапал меня за рукав и потянул к доске, словно мы с ним второй год делим одну лабораторию. Мел он сунул мне в ладонь. — Сушка. Про режим сушки ты пишешь? При какой температуре у тебя гиперицин ещё живой?

— Тень, сквозняк, не выше сорока, — отчеканил я, поскольку этому меня учили задолго до всяких статей. — Выше сорока пигмент горит, и вы сушите обычное сено, только дороже.

— Сорок. Со-рок! — Мел он выхватил обратно и принялся чертить на доске собственную схему, со стрелками и подписями, бормоча под нос. Про то, что в аудитории сидит ещё человек двенадцать, что пара по расписанию давно кончилась и что на задних рядах уже потихоньку сгребают сумки, он, по всему видно, забыл начисто. Я топтался рядом, с мелом на пальцах, и наблюдал за этим с удовольствием, какого от себя не ждал. Двадцать минут назад этот же человек цедил мне «удивите меня»…

— Так. — Он отступил от доски, оглядел свои стрелки и развернулся ко мне, дирижируя сам себе мелом. — Тема утверждена. Даже расширяем её! Раз уж хоть кто-то умудрился выбрать ту же тему, что мне нравится… Добавь туда раздел по микробиологическому контролю, методичку я дам. И зайди ко мне после пар, как тебя… — он поморщился и махнул рукой, — неважно, Денисов, в ведомости посмотрю. Зайди обязательно. У меня со старой кафедры остались журналы по фармакогнозии, лежат без дела, забирай хоть все.

— Буду, — пообещал я.

И зашёл, а потом тащил в общагу стопку журналов весом в два кирпича. Руки они оттягивали честно, только мне было не до того. Утром меня встретили казённым «фигурантом из списка», почти по-участковому, а к вечеру нагрузили журналами, методичкой и разделом по микробиологии. Весь переворот занял одну пару, и заметьте, без единого касания, чистая работа языком и тетрадкой!

У крыльца общаги заседал трибунал в полном составе. Рыжий председательствовал с верхней ступеньки, серый полосатый с белым пятном на груди состоял при нём секретарём, а чёрный в белых носочках проходил кандидатом без права голоса, зато с правом сидеть с краю. Все трое проводили меня глазами от угла здания до самой двери.

— Приём по четвергам, — сообщил я им. — Сегодня четверг? Хм-м. Ладно, ваша взяла.

Стопку журналов я перехватил под мышку, освободившейся рукой почесал председателя за ухом, секретаря под подбородком, а кандидата потрепал по спине, и тот от неожиданности присел. Наверху я свалил добычу на стол. Дима покосился на стопку, не снимая наушников, прикинул её вес взглядом и вернулся к ноутбуку, вопросов не задал. За это я его и ценил: молчание Димы избавляло меня от объяснений, а объясняться было некогда. Стоя, я закинул в себя две ложки мёда прямо из банки, послушал, как в груди разгорается тёплый уголёк. Резерв за день дополз до восемнадцати процентов. Не то чтобы богатство, но на вечер хватит. Переоделся я быстро, потому что к шести меня ждали в месте, где языком и тетрадкой отделаться уже не выйдет.

Стеклянную дверь клуба я толкнул без пяти. В уши от порога полез ровный гул ламп дневного света, поверх которого мерно бухали мешки и рассыпался лязг железа. К шести зал набился до последнего угла. Пока пробирался к раздевалке, я по привычке пересчитывал хозяйство глазами. Маты на полу лежали внахлёст, чтобы не разъезжались под ногами, запасные громоздились стопкой в углу, у самой стены. Стены тут были кирпичные, крашенные унылой зелёнкой, отчего каждый окрик возвращался вдвое злее; в этом удвоенном эхе у входа кто-то божился, что маску он сдавал, вот сюда клал, своими руками, и пусть теперь ищут хоть до утра. Искать, судя по всему, предстояло вдоль стоек с тренировочными клинками, что тянулись дальше по той же стене. Синтетика, дерево и редкая сталь вперемешку, все до единого латаны-перелатаны изолентой в тех местах, где их чаще всего держат. Живут небогато, чинят сами. Такое в людях я уважаю.

Переодевшись, я откатал разминку и заодно прислушался к телу придирчиво, как к чужому пациенту на первом осмотре. Колени отозвались плотно, послушно, держались куда крепче, чем на первой тренировке. И куда только делась та ватная хлипкость? Ночные починки шли вторую неделю, а последнюю ночь я потратил на связки: мана к клеткам-ткачам, мёд из банки на разгон, и они тянули новое волокно поперёк прорехи, стежок за стежком, будто штопали носок. Дыра затягивалась. Медленно, зато по науке, и впервые в жизни я понимал, что именно делаю.

— Денисов. — Руководитель клуба возник рядом по своему обыкновению, как из стены, качнул секундомером на шнурке поверх куртки. Свет ламп блеснул на его бритой голове, шрам поперёк скулы дёрнулся вместе с щекой. Старый шов, стянутый когда-то криво и наспех, я его при каждой встрече мысленно перешивал заново. — Сегодня полный спарринг. До семи очков. С ним.

Взгляд его ушёл в дальний угол, и я обернулся следом. У мешков разминался парень из старших, на голову выше меня и раза в полтора шире, с предплечьями толщиной с мою голень. Двигался он при этом мягко, коротко, экономя движение; силач, обученный технике, самое неудобное сочетание из возможных. Я скользнул взглядом ниже лица и поискал, за что бы зацепиться. Колени ставит ровно, плечи ходят чисто, и ни одного недолеченного сустава на всём этом хозяйстве. Здоровый, как конь из хорошей конюшни, обидно даже… А к краю площадки тем временем стягивались зрители: новость про новичка на полном спарринге, видать, облетела клуб раньше, чем я взял в руки клинок.

— Вопросы? — бросил руководитель.

— Один. Когда я в прошлый раз продержался сорок секунд, это куда-нибудь записано? Хочется, чтобы прогресс был зафиксирован.

Он разглядывал меня долго и молча. Шутку, кажется, понял, но виду не подал. Перехватил шнурок секундомера поудобнее и уронил:

— Маски. Сошлись.

Первый сход я забрал себе, потому что здоровяк полез вперёд широким разменом, рассчитывая продавить массой, размашисто и щедро, настежь открывая бок. Я скользнул под его клинок косым уходом, погасил замах своим у самой гарды и тронул его в плечо коротким, почти вежливым уколом, на который зал отозвался одобрительным гулом. Очко.

Второй сход остался за ним, поскольку выводы он сделал быстро. Переть напролом перестал, начал работать в два темпа, тяжело и грамотно, а потом просто снёс мою защиту одним весом. Удар по маске отдался мне в зубы. Очко ему.

А дальше пошла та работа, ради которой, подозреваю, руководитель нас и свёл. Каждый его замысел я читал по плечу, по тому, как он добирает дистанцию перед атакой. Школа сидела в этом теле глубже костей, так что рукой я вязал его клинок раньше, чем голова успевала скомандовать. Уход, перевод, встречный укол. Три очка подряд я снял с него довольно легко, два на контратаках, а третье чисто на ногах, разорвав дистанцию в тот момент, когда попадание он уже считал своим, и достал его на возврате. У края площадки присвистнули. За такой контртемп мой старый учитель фехтования налил бы мне четверть кружки и сказал бы, что для калеки недурно. Здешний зал выражался проще: «Видал⁈ Видал, как он его⁈»

Здоровяк, надо отдать ему должное, учился на ходу. Широкие размены он бросил, перешёл на короткие пробные тычки, принялся щупать мою защиту снизу и сбоку, а один раз едва не достал меня в запястье. Кисть я довернул в последний момент, отделался скользящим и отступил на полшага, мысленно поставив ему плюс за то, что думает и злиться себе не позволяет. Руководитель следил за нами сбоку, молча, с секундомером, зажатым в кулаке, зато зал у него за спиной жил вовсю. У стойки после каждого укола выкрикивали счёт, рядом спорили, что новичка хватит от силы на две минуты, а двое младших под шумок волокли к стене мат и уронили его на полдороге.

Видал, видал… А потом я почуял, как изнутри подбирается беда, тихо и точно по расписанию. На первой минуте дыхание ещё держало строй, потом грудь начала брать воздух взаймы, с каждым вдохом под всё больший процент. Предплечья налились чугуном, клинок, в начале боя послушный и невесомый, тяжелел от парирования к парированию. Ноги пока несли меня, спасибо ночным сменам, только скорость уходила из них, как вода из пригоршни. Техника кричала «бей, окно!», я отвечал «принято, исполняю» и опаздывал на четверть темпа.

Счёт он сравнял на исходе минуты и тут же ушёл вперёд. Продавил серию в корпус. Два удара я погасил, третий пришёлся в рёбра, плотно и честно, после чего дышать стало совсем интересно. Пришлось менять рисунок. Я ушёл в глухую оборону, выгадывая вдохи по одному, поймал его ещё раз на переводе. По краю площадки ахнули, но арифметика боя была проста и неумолима. Его выносливости хватало на троих меня, моей едва достало на эту минуту с хвостиком… В пятницу, между прочим, я выстоял вдвое дольше, и знал ровно одну причину, по которой это вышло. Только цену той причины я тоже помнил, а платить её посреди учебного зала, за очко и общий гул, не собирался. Финальный размен он выиграл вчистую. Семь — пять.

— Стоп! — Руководитель щёлкнул секундомером.

Стоило стянуть маску, как воздух зала показался почти холодным. Пот заливал глаза, в ушах толкалась кровь. Руки у меня висели верёвками, и в боку при каждом вдохе отзывался тот третий удар. Проиграл… По очкам, в полном спарринге, при всём честном народе.

Проиграл… По очкам, в полном спарринге, при всём честном народе.

И зал зааплодировал.

Хлопали по-настоящему, с гиканьем, у стойки молотили клинком по железу. Здоровяк сгрёб мою ладонь своей лапищей и тряс её с восторгом, искренним до неприличия. Сам, похоже, едва унёс ноги и вполне это оценил. Мокрый, битый, я торчал посреди этого торжества и пытался уложить в голове тот простой факт, что мне хлопали за ПРОИГРЫШ! В моём мире за проигранный поединок полагались выволочка, наряд вне очереди и косые взгляды до самой весны, а здесь — овация. Новый мир, новые порядки… Так, спокойно, кажется, начинаю понимать: счёт им безразличен, они отмечают разницу между «сорок секунд, и парень сдох на месте» и вот этим. Проигрывать, выходит, тоже искусство, и сегодня я в нём потянул… ну, скажем, на крепкого подмастерья.

— Минута двадцать. — Бритый со шрамом вырос передо мной, глядя в секундомер. Потом поднял глаза. — В прошлый раз было сорок секунд. Техника у тебя лучше всех в зале. А тело хуже некуда. Знаешь, что это значит?

— Что тело догонит?

— Что догонять его надо правильно. — Он помолчал, отмеряя слова по одному, будто отсчитывал сдачу. — Завтра в пять. Возьмёмся за дыхание.

Сквозь гудящие рёбра и непослушные руки во мне поднялось горячее, азартное. Вот, значит, к чему он вёл всю неделю, пока молча гонял меня железом: ждал, когда я упрусь в потолок сам и приду за воздухом. В чужом мире, в теле дрища, а у меня уже есть наставник и видна следующая ступенька!

— Приду, — сказал я.

Он кивнул, обозначая, что разговор окончен, и ушёл к стойкам. Я побрёл к скамье, на ходу прикидывая ночную смету: рёбра, предплечья, дыхалка… дыхательные мышцы, кстати, отдельная статья, надо будет почитать, что у них там по анатомии, наверняка и на диафрагму найдётся своя глава с чертежами.

— Слышь.

Я поднял голову. У скамьи маячил парень из местных, я примечал его на прошлых тренировках у мешков. Жилистый, стриженый на висках до кожи, руки держит опущенными, и костяшки на них разбиты давно и намертво, такие ровно уже не заживают. По той же, надо думать, части его биографии проходил и нос, сломанный когда-то давно и сросшийся как придётся. А вот цепкий, оценивающий прищур этого парня я узнал раньше, чем сообразил откуда. Так меня мерили детдомовские из памяти тела. Сначала прикинуть, чего ты стоишь и сколько за тебя дадут, и только потом здороваться.

— Есть разговор, — обронил он вполголоса, покосившись на зал. — После. Дождись меня у выхода.

И убрался к мешкам раньше, чем я успел ответить.

Так я и сидел на скамье, дышал и смотрел ему вслед. Позади уже снова звенели клинки, в углу тяжело работали по мешку, тренировка катилась дальше, до побитого новичка никому дела не было. «Дождись у выхода» и в моём мире ничего бесплатного не сулило.