«Завтра в клуб к пяти. До остальных. Есть дело». Так было в эсэмэске. Без пяти пять я взялся за стеклянную дверь клуба, а она подалась сразу, хотя в этот час её обычно держит замок. Ладонь я задержал на холодном стекле и глянул вниз, на замок. Язычок утоплен, дверь просто прикрыта. Открывали изнутри, а запирать за собой не стали. Внизу, в коридоре, из трёх ламп горела одна.

Пришла эсэмэска вчера, с незнакомого номера, хотя подписи там и не требовалось, потому что стиль узнавался с первого слова. И весь четверг я исправно ждал продолжения, а его так и не последовало. Вечернюю тренировку он отвёл ровно так же, как всегда, погонял всех по кругу, поправил мне локоть на третьем подходе и на выходе кивнул, будто никакой эсэмэски и не было. «До остальных» я тогда прочитал по-простому. Приду на час раньше группы, поговорим о деле. Ага, только вот сегодня как раз пятница, а по пятницам общих занятий вовсе не бывает.

Вниз я сползал по ступеням, держась за поручень, потому что бёдра после вчерашнего гудели ровно и тяжело, а колени я всю ночь перестраивал по миллиметру и трогать их лишний раз не хотел. Из зала на стену впереди падала полоса света, узкая и тёплая, а тишина за ней стояла обжитая, тёплая, с чьим-то дыханием внутри. Ещё с лестницы я различил две лампы над стойками с клинками, а дальше свет не доставал. Остальное приходилось добирать по памяти да угадывать в серой мути. Маты лежали внахлёст, как всегда, у стены громоздились запасные рулонами, а на самом краю света торчал манекен в стёганке. Зашитый бок его читался даже отсюда. Шов косой, через край, наспех, из-под стежков лез серый ватин. Целитель во мне немедленно поморщился, ведь за такой шов на живом человеке я бы этому неумехе руки оторвал. Стойку с масками темнота съела целиком, так что проверить, все ли они на месте, у меня не вышло.

Стоило мне остановиться в трёх шагах от порога и послушать зал, как фронтовая часть головы проснулась сама. Ещё не решив, надо ли оно мне, я уже раскладывал обстановку по полкам: дверь за спиной открыта, вторая, служебная, в дальнем углу и наверняка закрыта, свет включён с рубильника у входа, значит, тот, кто открывал, внутри. Мне случалось входить в помещения, где могло оказаться что угодно. В половине случаев оказывалось, так что пугаться я не собирался. Но раз уж меня позвали в пустое здание и оставили дверь открытой, я хотя бы посмотрю по сторонам. Диагностика при этом молчала. Радиус у неё короткий, шагов на пять, а я успел привыкнуть, что она бубнит мне под руку без остановки, разбирая на суставы каждого встречного. Тут ей впервые не за кого было взяться. Легче от этого почему-то не стало… Наверху кто-то прошёл в уличной обуви, простучало наискось и стихло; дом над подвалом жил себе дальше и до меня ему дела не было. Куртку я скинул на лавку у входа и двинулся вглубь, не торопясь, по краю матов, где меньше пружинит.

Свистнуло. Коротко, наискось, из темноты правее манекена, и раньше, чем я успел испугаться, мои руки уже вскинулись навстречу. Ладонь легла точно на рукоять, минуя лезвие, большой палец вытянулся вдоль гарды, кисть довернула клинок остриём от себя, гася вращение. Оружие легло в руку так плотно, будто я его положил туда сам.

Секунду я стоял и хлопал глазами, а сердце спохватилось с опозданием на полтакта и застучало вдогонку. Хм-м… А если бы из темноты летел пирожок? Поймал бы, надо думать, за хвостик и развернул начинкой к себе.

От дальней стены отделилась тень, вышла в свет. Первым делом я нашёл взглядом клинок в опущенной руке, уже потом стёганку и маску. Под стёганкой сложения было не прикинуть, зато плечи читались отлично, а шёл человек мягко, с пятки на носок, глядя перед собой и ни разу не задев мат краем подошвы.

Говорить он не стал, просто пошёл на меня длинным шагом. Первый же удар полетел мне в голову с такой скоростью, что я понял главное. Обозначать сегодня никто ничего не собирается.

Вот тут я и сделал то, чего в этом мире не делал ни разу.

Убрал себя. Спихнул сознание на второй план, оставив на первом голые инстинкты.

Это делается одним движением воли, как задувают свечу: гасишь верхний свет, тот самый, которым думаешь и осторожничаешь, и остаётся голое тело со всем, что в него вбито. Тело у меня семнадцатилетнее и недокормленное, а вбиты в него две мои жизни.

Дальше пошло картинками. Пластик щёлкнул о пластик, толчок отдался в руку до локтя. Мой клинок съехал по его клинку к самой гарде и там завяз; я вывернул кисть, снял давление плечом и ушёл вбок, подошва прошуршала по мату. Он достал меня по предплечью, вскользь, так что рука занемела до мизинца. Укол в бедро он подставил себе сам, принял на мышцу, коротко хекнул. Сетка маски близко, чужое дыхание за ней громкое и мокрое.

Голова молчала. Остались руки, ноги и пол.

Знание лежало ниже мыслей и было простым, как вес собственной ладони: он слабее. Замах у него начинается от плеча. Плечо каждый раз говорит на полтакта раньше клинка. После связки он опускает острие, и в третий раз опустит снова.

Он повторился. Я вошёл внутрь его связки, поймал момент, когда острие пошло вниз, ткнул в открытый бок и попал, а осознал это уже после того, как отскочил.

Он озверел и попёр напролом, размашисто, тяжело. Вот тут и началась работа. Я отдавал шаг, отдавал второй, парировал у самой гарды, потому что на сильную часть клинка сил ещё хватало, а на широкие уходы уже нет. В глаза мазнуло светом лампы над стойками. Спина упёрлась в стену, которой я тут не ждал. Пришлось уходить вдоль неё боком, царапая лопатками штукатурку.

Лёгкие драло сухо и горячо, предплечья деревенели, пальцы на рукояти держали больше упрямством, чем силой. Ноги перестали поспевать за тем, что я им приказывал. Клинок потяжелел, потом потяжелел ещё раз…

Он тоже сдавал, дышал уже открытым ртом, слышно на весь зал. Два удара подряд вышли медленнее предыдущих, а третий он не довёл вовсе, остановил на середине и опустил руку.

Мы стояли в двух шагах друг от друга и хрипели.

И вот тогда во мне снова зажёгся свет.

Он стянул маску левой рукой, не выпуская клинка из правой, и уронил её под ноги. Бритая голова, мокрая от пота, шрам поперёк скулы, по которому медленно ползла капля. Диагностика вернулась вместе со мной и тут же взялась за него, потому что деликатности у неё отродясь не водилось. Сердце гнало под сто пятьдесят и сбавлять не спешило, колени изношены оба, правое заметно хуже, левая ключица когда-то сломана и срослась с горбиком. Сорок с небольшим, а износ как у пятидесятилетнего. Сейчас всё это предъявляло счёт разом.

Он отвернулся, уложил клинок на стойку и застыл над ней, опершись обеими руками. Потом обернулся уже с ровным лицом. Дескать, ничего особенного, обычная пятница.

— Проверял… — выдохнул он. Говорил обрывками, между вдохами. — Слова я и так слышал… Надо было посмотреть.

— Могли… бы и… спросить…

— Спрашивал. Ты сказал… прадед… виноват…

Крыть было нечем, так что я шагнул к стойке и пристроил свой клинок рядом с его. Рука после того удара по предплечью висела тяжело, и я машинально прощупал её изнутри. Гематома, мелкая, к утру пройдёт сама. Он проследил за движением, но комментировать не стал.

— Второй заход, — обронил он вместо этого. — Я шёл в голову, ты ушёл скруткой под руку. Покажи!

Я показал на малой скорости, разбирая на три счёта: сместить вес, пропустить его клинок над плечом, довернуть корпус. Он вцепился взглядом в мои ноги и не отпускал их куда дольше, чем нужно, чтобы разобрать движение. Промолчал, только тронул пальцем шрам на скуле, будто тот вдруг зачесался, и отошёл к стене.

— Учить тебя фехтованию я не буду.

— Почему?

— Нечему учить тебя.

Пауза у него вышла длинная, с запасом на то, чтобы я успел передумать спрашивать.

— Что могу — это помочь с телом. Режим, нагрузка, железо, дыхание. Ты сейчас продержался две минуты и лёг бы на третьей. Приходи, буду гонять.

— Приду.

— Понедельник, среда, пятница. В пять, зал свободен. Вторник, четверг — как все, в шесть. — Он подобрал с мата свою маску, повертел в руках. — Откуда у тебя это, не спрашиваю. Один раз спросил уже…

Я коротко кивнул, принимая условие, и двинул за курткой.

А по дороге к выходу прикинул расклад, и вышел он у меня двоякий. С одной стороны, взрослый мужик, который видел меня в работе, пробил в моей легенде дыру размером с ворота. Заткнуть её теперь нечем. Прадед старой закалки после сегодняшнего на такую дыру мелковат. С другой… он ведь не полез с расспросами, хотя имел полное право и все основания, и вот это дорогого стоит. Таких я за всю свою практику встречал немного, зато каждого помню поимённо. Ладно, пусть будет.

До общаги я побрёл через дворы. На первом же перекрёстке заметил, что руки трясутся. Усталость я знаю в лицо, а трясло меня от другого. Бой я помнил кусками. Начало осталось целым, конец тоже, а середина рассыпалась на рваные вспышки, чужое дыхание и шершавую стену под лопатками. И главное, неудобное, тихое: мне было хорошо… Впервые с того дня, как я очнулся в этом мире, легко и правильно, потому что там не приходилось решать, сколько правды себе позволить. Видел я такое и раньше, у других. Ребята на фронте начинали с «включаюсь, только когда прижмёт», а заканчивали тем, что их переставали пускать в палатку к раненым…

Дальше я думать не стал, свернул к киоску, разжился пирожком с повидлом и жевал его до самого крыльца. Помогало, доложу вам, лучше любых рассуждений.

На ступеньках у входа я ещё издали углядел Полину. Сидела, поджав ноги, в той самой оверсайз-худи с надписью про план, которого нет, и яростно тыкала в телефон. Увидела меня и подскочила так, что телефон чуть не улетел в кусты.

— О, явился! Ты где ходишь вообще, я к тебе три раза заходила! Ну-у, то есть два раза заходила, а один раз просто дверь открыла и посмотрела, а там Димка в наушниках, я ему рукой машу, он мне кивает и всё, вот такой собеседник, стена и то разговорчивее! Короче. — Она сдула со лба выбившуюся прядь. — Посвящение первокурсников через неделю, я сценарий пишу, мне нужен человек с подвешенным языком. А у тебя подвешен, я слышала, как ты вахтёршу уговорил. Она же никого не пускает после одиннадцати. НИКОГО.

— Я просто спросил про её спину.

— Вот! Вот об этом и речь! — Полина ткнула в меня пальцем с таким торжеством, будто выиграла спор. Мимо, боком, протиснулись двое с пакетами из магазина; она машинально подобрала ноги и даже не сбилась. — А ещё это. У вас же защита проекта в четверг, ты в курсе вообще?

Пирожок у меня во рту сделался очень большим и очень несвоевременным.

— В четверг… — повторил я.

— Ну да! Планы защищаете, тему утверждать надо, иначе весь модуль коту под хвост. У вас там кто-то уже слайды в чат скидывал, сорок штук, я чуть не умерла. — Она склонила голову набок и прищурилась. — Ты чего такой помятый, кстати?

— Тренировка.

— В пятницу? У вас же во вторник и четверг.

Расписание фехтовального клуба, судя по всему, входило в общаге в обязательный минимум знаний.

— Индивидуальная, — отозвался я.

— А-а-а, круто! — Она уже сбегала по ступенькам, на ходу отправляя кому-то голосовое. — Ты про четверг не забудь! И про сценарий! Я тебе напишу!

Я поднялся на второй этаж, сел на кровать, не разуваясь, и минуту просидел так, глядя в стену.

Великий магистр боевого целительства, два столетия практики, четыре войны. Забыл про студенческий зачёт, потому что был занят взрослыми делами. Разгребал чужие долги, отбивался от участкового и по ночам ремонтировал себе колени. Эх-х… Про модули и защиту я читал ровно один раз, в первую неделю, ночью, вместе с правилами внутреннего распорядка, и с тех пор эта строчка лежала в голове там же, где лежат все прочитанные однажды правила. То есть нигде.

Подушку мою занимал рыжий, который приоткрыл один глаз, смерил меня взглядом и никакого сочувствия не выказал.

— Не смотри так, — предупредил я его. — У нас с тобой выходные отменяются.

В субботу я явился на рынок к восьми утра, когда ряды ещё только просыпались. Мимо в четыре руки таскали ящики, у мясных гремели поддонами, а две тётки в проходе увлечённо делили место, которого хватило бы на обеих. Денег после Сидоренко осталось всего ничего, так что торговался я всерьёз, а бабка с сухими пучками, та самая, что в прошлый раз скинула мне треть, оглядела мой список и решила вопрос по-своему. Сгребла с прилавка зверобой, календулу и тысячелистник, добавила сверху ромашки и взяла с меня как за половину. Имени её я так и не спросил ни в тот раз, ни в этот. Пасечник с визиткой узнал меня ещё издали, сдвинул кепку на затылок и отпустил цветочный по цене постоянного клиента, а сверху бросил в пакет пыльцы: «попробуй, кто понимает, тот берёт».

К одиннадцати комната 207 перестала быть жилой.

Травы я разложил по всем горизонтальным поверхностям: зверобой на подоконник, календулу на стол, тысячелистник на застеленную газетой Димину полку, ромашку отдельно, на табурет у двери, потому что ромашка шла контролем и мешать её с остальными было нельзя. Из аптеки за углом приволок два флакона спирта, в столовой выпросил кастрюлю, а разрешение пользоваться плитой на этаже обошлось мне в полчаса разговоров с комендантшей про её поясницу.

Дима вернулся к обеду, постоял в дверях. Обвёл взглядом пучки трав, три банки мёда, кастрюлю с кипящей водой, меня в фартуке из полотенца. Потом молча прошествовал к своему столу, сел и нацепил наушники.

Ни одного вопроса. Сосед давно выработал единственно верную тактику и с тех пор ей не изменял.

Работа пошла на удивление ровно, а я, честно говоря, давно так не радовался простому делу. Есть особое удовольствие в том, чтобы делать вещь с нуля, зная при этом, что тебя никто не торопит и под окном никто не умирает. Сушка, навеска, вытяжка: водные отдельно от спиртовых, всё подписано и поставлено в очередь. Тетрадку я реквизировал Димину, ту же самую, в клетку на сорок восемь листов. Передняя половина у меня ушла под анатомию ещё в первые ночи, так что проект я начал писать с конца, с последней страницы. Записи шли навстречу друг другу, как две бригады в тоннеле.

А самым интересным оказался паспорт сырья на каждый пучок. Где собрано и когда, в цвету или после цветения, на сухом склоне или в низине. Половину бабка помнила сама и выложила прямо у прилавка, за второй половиной я вернулся к ней ещё раз, и она полчаса рассказывала мне, какой у неё в этом году был июль. Я записал всё, включая июль.

А потом начал жульничать.

Сушка своим порядком идёт неделями, экстракция тянется сутками, и никакого сезона у меня в запасе не было, только два дня. Так что я клал ладонь на разложенный слой, отпускал в него тонкую струйку тепла и гнал воду наружу, аккуратно, следя, чтобы лист не спёкся и не потерял цвет. Потом то же самое с вытяжками. Подтолкнуть, раскрыть клетку, вытянуть из неё то, ради чего эту траву вообще рвут. Раньше я делал так только внутри живого тела и, скажу прямо, ничего особенного не ждал. Ну какой отклик у сухой травы? А лист под ладонью подбирался, тускнел, отдавал воду и шёл навстречу почти так же охотно, как живое. Я поймал себя на том, что сижу у подоконника и глупо улыбаюсь непонятно чему, а ладонь снимаю с листа неохотно, как будто мы с ним не договорили.

Резерв таял бодро. К вечеру субботы от двенадцати процентов, набежавших за ночь, осталось пять, я закинул в себя три ложки цветочного, дождался, пока в груди разойдётся тёплая волна, и продолжил.

А мерил я честно, тут, простите, никакого жульничества: навески на кухонных весах у Полины, выпаривание досуха со взвешиванием остатка, три повтора на каждую пробу, ромашка контролем. Цифры сходились красивее, чем я рассчитывал, зверобой с сухого склона обошёл низинный больше чем вдвое, отчего я даже присвистнул. Дальше в тетрадке появилась отдельная строчка, честная, обведённая рамкой: «Выборка мала: один сбор в одном месте за одну осень. Для выводов нужен сезон минимум».

К воскресному вечеру у меня было шестнадцать проб, таблица дозировок в два столбца, латынь, которую я вызубрил ночами с телефона, и запах в комнате такой, что заходившая за весами Полина застыла на пороге.

— Ой! Не, ты слушай, а это продавать можно? Ну как ароматерапию! Люди за такое деньги платят, я видела, там за баночку двести с лишним просят!

Коты, разумеется, приняли участие. Серый полосатый с белым пятном на груди обошёл все поверхности по очереди, обнюхал каждую и удалился, ничего не тронув. Видимо, претензий к работе не имел. Чёрного в белых носках я поймал за шкирку над самой кастрюлей, и он обиженно убрёл под кровать. А рыжий улёгся точно на тысячелистник, потому что тот после моей ладони оставался тёплым, и согнать его оттуда мне удалось только вместе с газетой.

Понедельник начался с того, что руководитель клуба поставил передо мной секундомер и скомандовал: «Разминка десять, потом железо». Фехтованием там и не пахло. Приседания с пустым грифом, тяга, канат, планка, потом дыхание лёжа, с блином на животе, пока перед глазами не поплывут пятна. Канат я в первый раз одолел до половины и съехал вниз на горящих ладонях, а руководитель буднично уведомил, сколько мне осталось до узла наверху. Гонял он меня со скучающим видом, будто читал вслух список покупок. В среду я поймал себя на том, что жду пяти вечера с той же смесью тоски и азарта, с какой когда-то ждал разбора у собственного наставника.

Боль пошла новая, заслуженная, от веса, которого тело раньше не таскало. Ночами я разбирался с ней отдельно, по науке: мышцы, потом связки, потом сердце. Связки в коленях перестраивались медленно, как я и рассчитывал. Работа на недели, тут не поторопишься. Возня эта ела резерв, так что я держал его на рабочем минимуме, тратил ровно столько, сколько отрастало за сутки. Мёд расходовал по ложке и пересчитывал банки.

В четверг утром я вышел из общаги с Диминой тетрадкой под мышкой и потопал в главный корпус через двор, раскисший после ночного дождя, обходя лужи по кромке, потому что обувь у меня была одна и сушить её до вечера негде. Внутри тетрадки лежали два дня работы, шестнадцать проб и одна честная строчка про выборку. Снаружи она и выглядела школьной тетрадкой, распухшей от вклеенных листков, с загнутыми углами и следом от кофейной кружки на клеёнчатой обложке.

В дверях аудитории я притормозил, потому что внутри гудело. Двигали стулья, шуршали распечатками, кто-то на четвереньках тянул удлинитель к дальней розетке и просил не наступать. Взглядом я упёрся в кафедру, где уже стояла Ника. Подключала ноутбук к проектору, а на столе перед ней лежала стопка распечатанных слайдов, выровненная по краю столешницы с точностью до миллиметра. Она подняла голову, отметила меня и мою тетрадку. Брови у неё сошлись на волос.

— Денисов. Ты идёшь после Сергея. — Пауза. — На твоём месте я бы всё-таки сделала слайды.

Слайдов у меня не было.