Бок, куда пришёлся тот третий удар, ныл ровно и настойчиво, так что садиться пришлось с перекосом, на здоровую половину. Я вышел из клуба, опустился на бетонную ступеньку под фонарём и приготовился ждать человека, который сам велел себя дождаться. Ремесло приучило ждать, у лазаретной двери я и до рассвета выстаивал, никого не торопя. Изнутри ещё доносился низкий гул ламп и мерные удары по мешку, кто-то из старших добивал последнюю серию. Свои тянулись на улицу по одному, поднимали воротники, здоровались со мной кивком и растворялись в темноте за оградой, куда свет от двери не доставал. Да он и у двери держался кое-как. Фонарь подрагивал, раз в полминуты гас совсем, будто ему тоже пора было домой.

Что ему от меня понадобилось, я так и не сообразил. Взять с меня нечего, ни денег, ни связей. Разве что весь вечер он не сводил глаз с моих кистей. Смету на ночь я к этому времени уже прикинул. В резерве плескалось процентов восемнадцать, тратить которые на рёбра я не собирался, синяк и сам сойдёт, как у всех приличных людей. Лучше поспать: ночной сон нынче роскошь неслыханная, но иногда я себе позволяю.

Дверь хлопнула, я обернулся; он вышел последним, с сумкой через плечо, встал чуть сбоку от крыльца, привалился к стене так, чтобы улица просматривалась в обе стороны. Манера знакомая. Его хотя бы однажды прихватили в неудобном месте, и с тех пор он выбирает, куда прислониться.

Пока он молчал, я по привычке читал его кисти. Костяшки сбиты в хлам, и не вчера. Кожа на суставах толстая, вся в старых рубцах, а под ней пястные, по которым проехались столько раз, что трещины затянулись кое-как, наспех, одна поверх другой. Дальше, по рёбрам, набралось синяков трёх возрастов сразу: свежий, недельный и совсем древний, уже пожелтевший. Печень чистая, значит, не пьёт, а вот лёгкие уже тронуты табаком, по-молодому, без последствий, но тронуты. Зато бьют его часто и будто по расписанию. На улице так не получают, там прилетает вразнобой и редко.

— Красиво работаешь, — обронил он наконец. — Технично.

— Спасибо. Семь — пять в пользу шкафа с предплечьями. Очень технично получилось.

— Счёт мне без разницы. — Он повёл плечом, будто стряхивая мою скромность как чужую руку. — Я на кисти смотрел. Есть места, где за технику платят. Интересно?

Вот тут стоило подумать хотя бы для приличия. Упёршись взглядом в носки кроссовок, тех самых, с барахолки, я спросил:

— Насколько легально?

— Настолько, что не обычно это не спрашивают.

Хорошо сказано. И честно, что в моём положении куда важнее… Я сидел, ковырял пальцем шов на джинсах и считал, благо считать было недолго. Банка мёда у пасечника четыреста рублей, хватает её ровно на четыре ночи; еда вообще статья отдельная и растущая, потому что тело, которое я по ночам заставляю строить себя заново, жрёт за троих взрослых мужиков. Подъёмные академии тают, а стипендия придёт к концу месяца и уйдёт за неделю. А без мёда мои ночные смены превращаются в благие намерения, потому что мана из воздуха тут не берётся, я проверял.

— Расскажи детальнее, — попросил я.

Он оторвался от стены, сел на ступеньку рядом, пристроил сумку между ног.

— Подвал. Ставки. Платят за сам бой, победа только добавляет.

— Это как?

— Победил — получил больше. Но получают все, кто вышел и продержался дольше первых секунд. Люди туда за зрелищем ходят. Скучно работаешь — второй раз не позовут.

— Правила?

— Не калечить. — Он подумал. — Остальное как выйдет.

Формулировка мне даже понравилась своей честностью. «Не калечить» по моим временам звучало почти как кодекс чести.

— И что от меня требуется прямо сейчас?

— Прямо сейчас — дождаться субботы, — отозвался он.

— Что будет в субботу?

— Городской турнир. Три площадки в спорткомплексе, нижняя категория твоя. Тренер выставляет от клуба четверых, я тоже в списке. Сходишь, поработаешь под судью.

— А зачем тебе, чтобы я поработал под судью?

Он впервые повернулся ко мне полностью. Теперь я разглядел его глаза, тёмные и прямые. Смотрят в упор, понравиться не пытаются.

— Затем, что в подвале судьи нет. Хочу посмотреть, как ты работаешь, пока он есть.

Резонно. Я бы на его месте сделал так же… И вот тут он должен был спросить главное. Любой бы спросил: где учился и почему у семнадцатилетнего дрища руки старше его самого? У меня и ответ был заготовлен, гладкий, я его на кураторе уже проверил. Но он молчал, поправлял лямку сумки и явно считал мою биографию не своим делом.

— Почему я вообще? — не выдержал я.

— Куртка с рынка. Телефон в трещине. В столовой берёшь две каши. — Он загибал пальцы и перечислял без всякого упрёка, ровно так, как зачитывают показания приборов. — Тебе нужны деньги. А мне нужен человек, за которого не будет стыдно. Совпало.

— Ты всегда так… прямо?

— Экономлю время.

Он подтянул ремень сумки и поинтересовался, будто о погоде:

— Ты ведь из семнадцатого? По квоте?

— По ней.

— И я. Второй курс. — Номер детдома он произнёс так, как называют часть, в которой отслужили, и дальше объяснять не потребовалось. Детдом, два места на выпуск и весь набор взглядов, который к этому прилагается.

— Костян. В клубе так зовут.

— Сава.

Когда он протянул руку, я пожал её, сухую и жёсткую, а на тыльной стороне кисти разглядел старый шрам, узкий, полумесяцем. Так рвётся кожа, натянутая на кость, когда по ней бьют чем-то с углом. Целителю во мне стало тесно: две минуты работы, и пястные стали бы как новые, а рука перестала бы ныть на погоду… Молчи, Сава. У него эти костяшки вместо паспорта.

Он поднялся, закинул сумку на плечо.

— Суббота, десять. Приходи пораньше, там взвешивание и бумаги.

До общаги через двор идти было ровно четыре минуты, и я растянул их как мог, потому что думалось на ходу лучше. Я шёл и пересчитывал: суббота, нижняя категория, потом подвал. Первый, практически, честный заработок в этом мире оформлялся у меня в голове как боевая задача, что мне, признаться, нравилось.

Пятница получилась деловая. С утра пары, в обед столовая, вечером то самое занятие один на один, которое тренер назначил накануне. И вот про обед надо рассказать отдельно, потому что он тянет на маленький протокол.

— Мне две каши, пожалуйста. Гречневой. И котлеты… три. И молоко.

Тётка на раздаче замерла с половником.

— Мальчик, ты один или на компанию?

— Пока один.

— И творог возьми, — вздохнула она, накладывая вторую тарелку с таким лицом, будто отдавала последнее. — Сыно-ок, ты кушай, но ты хоть жуй…

Творог я сгрёб и без её напоминания, две пачки, потому что кальций мне после турнира понадобится в количествах, о которых столовая даже не подозревает. Поднос вышел… внушительный, так что нёс я его к дальнему столу медленно, обеими руками. Парень за третьим столом проводил меня взглядом, забыв донести вилку до рта.

— У тебя глисты? — Полина плюхнулась напротив вместе со своим подносом, на котором сиротливо лежало печенье. Хвостик у неё съехал набок, из-под него выбивались рыжие пряди, а глаза уже жили отдельной, крайне заинтересованной жизнью.

— Метаболизм быстрый. Мощный.

— Это НЕ метаболизм! — Она ткнула пальцем в тройную котлету. — Это ОБЖОРСТВО, Сав! Метаболизм это когда ты худой! А когда ТРИ котлеты и ЛИТР молока — это… это стихийное бедствие!

— Я худой.

— Ты был худой десять минут назад! — Она уже щёлкала камерой телефона, разворачивая поднос под лучший ракурс. — Так, стой, не двигай тарелку. Народ должен это видеть.

Пока она пристраивалась, я глянул на неё внимательнее и остался недоволен. Недосып третьи сутки, сахар пляшет, а в желудке с утра только кофе и вот это самое печенье. Барышня себя загоняет всерьёз, а до сессии ещё жить и жить…

Я молча подвинул к ней вторую тарелку каши.

— Ешь.

— Я не хочу!

— Ешь. У меня их две.

Она возмущённо фыркнула, цапнула ложку и умяла половину, не переставая говорить про посвящение первокурсников, которое она ведёт, и про сценарий, переписанный трижды, потому что второй ведущий сбежал и отдуваться теперь ей одной. Заодно с тарелкой уехала и одна котлета из трёх. Ладно. Кальций я всё равно вытяну из творога.

— Так, а ты в субботу что делаешь?

— Дерусь.

Ложка застыла на полпути.

— ЧЕГО-О⁈

— Турнир. Городской, от клуба.

— И ты молчал⁈ — Она чуть не подавилась. — Я не могу в субботу, у меня посвящение, я его ВЕДУ! Сав, ты обязан снять видео! Обязан! Хоть кусочек! Иначе я… я не зна-аю, что я сделаю, но тебе не понравится!

— Договорились.

Вечером в клубе было пусто и оттого гулко. За дыхание он взялся, как и обещал, и полтора часа занимался исключительно им, без спаррингов и зрителей, зато с секундомером. Сначала уложил меня на маты с блином на животе и велел гнать воздух низом, животом, а не верхушками лёгких, как я, оказывается, дышал всю жизнь. Потом заставил работать связки под счёт: три шага на вдох, три на выдох, и не сбиваться, даже когда рука тяжелеет. Потом отобрал у меня выдох совсем, разрешив дышать только носом, отчего к середине занятия перед глазами поплыли цветные пятна. Двести лет я латал чужие лёгкие и ни разу не задумался, что своими можно ещё и управлять. Бритая голова его блестела под лампами, а шрам поперёк скулы при каждом окрике собирался в складку. Ходил он вокруг меня и сообщал приятные вещи.

— Заявка подана. Суббота, десять, нижняя категория, до шестидесяти пяти. Возражения?

— Ни одного.

— Тогда слушай. В нижней тебя могут взять только весом и дуростью. Веса ты им не дашь, дурость они принесут с собой. Бои короткие: две минуты чистого времени или пять уколов. Понимаешь, к чему я?

— К тому, что на две минуты меня хватит.

— К тому, что на две минуты тебя хватит, — согласился он и щёлкнул секундомером. — А на три уже нет. Поэтому не тяни. Ещё раз, три на вдох, три на выдох.

И вот тут внутри у меня зашевелился азарт, которого я за собой давно не замечал. Мне ставили задачу с известными вводными и жёстким лимитом. Такие задачи я люблю особенно.

В субботу до спорткомплекса я отмахал через полгорода пешком, сорок минут вместо трёх остановок на автобусе, который для меня хуже любого спарринга. На каждой остановке в двери вваливается новая порция чужих болячек, и к концу поездки я уже не помню, чьё колено ноет, моё или вон той женщины с сумкой на колёсиках. Явился всё равно за час до начала. Изнутри районный спорткомплекс оказался большим гулким сараем. Крашеные стены, сетка на окнах, под ногами паркет, расчерченный ещё под баскетбол, а поверх старой разметки налеплены цветным скотчем три дорожки; на стыках скотч уже отходил и заворачивался под подошвами. Пока шёл вдоль стены, я пересчитал скамейки для зрителей, отметил у окна судейский стол с ведомостями и картонной коробкой, откуда торчали ленточки медалей. Дольше всего я разглядывал дальний угол. Там разворачивали медпункт. Женщина в белом халате раскладывала бинты, ставила рядом лёд и йод, зевала и, судя по лицу, готовилась скучать до обеда. Негусто, конечно, но при здешних правилах должно хватить. Пока я это прикидывал, над головой захрипела громкая связь. Фонило в ней так, что фамилии долетали набором согласных.

Регистрация меня, честно говоря, восхитила. Очередь из десятка пацанов в спортивных куртках продвигалась к судейскому столу по одному. Сначала весы, потом тётенька с ведомостью вела пальцем по списку, пока не находила твою фамилию, потом забирала справку от врача и выдавала бумажку с номером на грудь. Бумаги тренер подал через клуб заранее, мне оставалось только расписаться в трёх местах, но я всё равно простоял над столом дольше нужного, разглядывая графы. У вас потрясающая система документооборота, господа… Тот, кто придумал выдавать письменное разрешение на то, чтобы тебя тыкали тупым железом в маску, заслуживает отдельной медали!

— Пятьдесят восемь и шесть, — объявил весовщик.

— Записывайте с запасом, — попросил я. — К декабрю буду тяжелее.

Костян выцепил меня у стены, кивнул на распечатку сетки.

— Нижняя — восемь человек. Три боя до золота. Твой первый — вон тот, в синем.

В синем оказался парень на голову выше меня и заметно шире; такому в детстве наверняка говорили «ты у нас крупненький». Двигался он размашисто, с явным желанием произвести впечатление на скамейки.

— Понятно. Работает на публику, — хмыкнул я. — Публику я ему оставлю.

— И ещё. — Костян чуть повёл подбородком в сторону средних дорожек. — Твоих знакомых тут нет?

Я перевёл взгляд туда и обнаружил знакомую укладку, где каждый волос лежит отдельно и закреплён отдельно. Мажор стоял в центре собственной свиты, в новёхонькой экипировке, позировал сразу на три телефона. Плечевой пояс у него был накачан старательно и бестолково, поясница подавала первые тревожные сигналы, а по коленям я сразу увидел, что приседать с такими весами при такой технике хватит его года на два, не дольше. Зеркальные мышцы, для фотографий.

— Есть один, — кивнул я. — Но он в средней. Разные дорожки.

— Значит, не сегодня, — заключил Костян.

И слава богам, добавил я мысленно. У меня три боя, лимит две минуты и тело, которое всё ещё догоняет собственные руки. На светские беседы бюджета не заложено.

Первого, в синем, я снял за минуту с небольшим. Он вышел широко, с замахом от плеча, рассчитывая продавить меня одним весом. И работал он, как я и обещал Костяну, на скамейки: после каждого удачного укола оборачивался проверить, оценили ли, а после неудачного разводил руками, дескать, это судья моргнул. Мне даже приглядываться не пришлось. Человек, который дерётся вполглаза на публику, всегда возвращается в одну и ту же стойку, чтобы красиво смотреться, и делает это ровно на счёт «раз». Я подождал, пока он проделает это трижды, а на следующий раз ушёл ему под руку и ткнул в маску. Потом ещё раз, в предплечье, на возврате. К четвёртому уколу судья поднимал руку уже с некоторой скукой, а на пятом парень стоял и моргал, будто у него куда-то делся собственный размер.

— Пять — один, — прохрипел динамик.

Второй оказался интереснее. Техничный, злой, из клуба с другого конца города; клинок держал грамотно и дистанцию рвал чисто. Только вот дышал он с самого выхода так, будто уже отработал три боя. Грудная клетка ходила ходуном, пальцы подрагивали. Перегорел парень на нервах, похоже, ещё до выхода на дорожку. Ну, милый… тут я тебе не помощник. Я отдал ему первый укол, отдал второй, гулял по краю дорожки, вязал его клинок и тянул время до тех пор, пока он не начал махать шире и опаздывать на возврате. Дальше стало просто. Пять уколов подряд, все на его собственных ошибках. Судья развёл нас с тем же выражением лица.

Финал вышел честным. Против меня встал жилистый левша, лет восемнадцати, с холодной головой и очень неудобной геометрией. У левши всё наоборот, а перевёрнутый рисунок боя этому телу пока даётся тяжело. Первую минуту мы ковырялись на равных, четыре — четыре. И вот тут накатило знакомое: предплечья налились чугуном, вдох стал короче выдоха. Опоздание на четверть темпа снова подобралось ко мне, как старый кредитор. В спарринге с тем шкафом эта арифметика меня и похоронила. Но здесь мне отпустили ровно две минуты. На столько моего дрищенского организма всё-таки хватало.

Я разорвал дистанцию, дал ему сделать полшага вперёд. Он его сделал, потому что счёт был равный, а время кончалось. Стоило его клинку на возврате уйти чуть выше, чем следовало, как я вошёл под него косым уходом, тем самым, который отрабатывал вчера полтора часа. Укол в корпус, коротко и вежливо.

— Пять — четыре!

Под гудение скамеек я стянул маску и хватил ртом воздуха, прохладного и пыльного после духоты под сеткой. Обнаружилось, что стою и глупо улыбаюсь в паркет. Предплечья ещё гудели, сердце колотилось под самым горлом, а поверх всего этого поднималось тёплое и нахальное: успел! Уложился ровно в те две минуты, которые мне отмерили.

Тренер простоял у стены всё утро. Нарисовался он рядом, когда я ещё вытирал лицо рукавом.

— Три боя, и ни одного дольше двух минут, — сообщил он в пространство. — На первой тренировке ты держался сорок секунд. В четверг минуту двадцать. Сегодня уложился в лимит трижды подряд и между боями успевал отдышаться, а это уже не про руки. И выиграл ты головой, я смотрел.

— Приятно слышать.

— Не обольщайся. Нижняя категория — это ясли. Дальше начнётся та, где голова тоже нужна, только её одной мало. Понял?

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — Он впервые за всё утро дёрнул щекой, и шрам поехал вверх. — Но запомнил. Сойдёт.

Награждение заняло четыре минуты. Нас построили у судейского стола, та же тётенька с ведомостью вытянула из картонной коробки медаль на полосатой ленточке и надела мне её через голову, следом сунула грамоту с печатью, а белый конверт достала отдельно, из-под бумаг. За конверт полагалось расписаться в ведомости в двух местах, с паспортными данными и суммой прописью. Расписался я с лицом человека, принимающего капитуляцию гарнизона, а в конверте лежали две бумажки.

Две тысячи рублей.

Я отошёл к стене, пересчитал их дважды, сложил вчетверо и упрятал во внутренний карман, придавив ладонью для верности. Пять банок мёда у пасечника, а это двадцать ночей работы над этим телом, считай, недели на три вперёд. Богачество… А главное, заработал я их сам: вышел на размеченный скотчем паркет, отработал пять минут и получил конверт под подпись. Ни языка, ни чужой репутации мошенника тут не понадобилось. Впервые за всё время в этом мире в кармане у меня лежали мои собственные деньги.

— Ты выиграл, — заметил Костян, возникая сбоку. Свой бой в средней он, я краем глаза видел, отдал ещё во втором круге, буднично, даже не поморщился, и потом всё сидел на скамейке, разглядывая чужие дорожки. — Тогда улыбнись хотя бы.

— Я улыбаюсь.

— Внутри, разве что.

Телефон я всё-таки достал и снял медаль вместе с бумажкой номера на груди, секунд на пять, не больше. Обещание есть обещание, а Полина проверит.

К выходу мы пошли вместе, а у самых дверей я его углядел: мажор стоял со своей серебряной медалью средней категории и расписывал свите, как всё было, размахивая рукой. На полуслове он повернул голову, наткнулся на меня и осёкся. Медаль у меня на шее, бумажка с номером на груди; он оглядел сначала одно, потом другое. В лице у него отчётливо проступила работа мысли, тяжёлая и непривычная. Когда свита потянула его к машине, он пошёл, но взгляд от меня отвёл в последнюю очередь.

Ни слова, даже про отца…

— Знакомый? — не оборачиваясь, спросил Костян.

— Пока нет.

На улице он остановился, дождался, пока я вытащу телефон, набрал в нём свой номер, дал прозвониться у себя в кармане и сунул мне обратно.

— Завтра. Восемь вечера. Адрес скину. Не опаздывай.

И ушёл, не дожидаясь ответа, экономя время, как и обещал.

На рынок я успел к закрытию. Ряды уже сворачивались. В конце прохода гремели жалюзи, мимо прокатили тележку с пустыми ящиками. Пасечник, увидев меня, полез под прилавок ещё до того, как я открыл рот. Выставил две банки цветочного, тёмного и такого густого, что ложка в нём стоит, и взял за них восемьсот. Потом магазин у общаги. Творог, молоко; продавщица так долго наскребала сдачу мелочью, что остаток я успел пересчитать без неё. Чуть больше тысячи. По вечерней улице я шёл с полным пакетом, ощущая себя человеком неприлично обеспеченным.

На ступеньке общаги заседал трибунал, всё тот же: рыжий сверху, при нём серый полосатый с белым пятном на груди, а с краю, всё ещё в кандидатах, досыпал чёрный с белыми лапами. И чуть в стороне сидел новый, дымчатый, пушистый до безобразия, с драным боком и половиной левого уха. Вторая половина, судя по краю, ушла давно и не по-хорошему.

— Ещё один ветеран, — объявил я, присаживаясь на корточки. — Принимается.

Дымчатый выслушал приговор и первым протиснулся за мной в дверь, как будто у него тут была назначена встреча.

В комнате Дима сидел в наушниках над ноутбуком. Судя по количеству открытых окон, коллоквиум он брал штурмом, сразу со всех сторон. Он стянул наушник, оглядел медаль, кота, пакет.

— Победил?

— Победил.

— Медаль пластиковая?

— Пластиковая.

— Ну это нормально, — заключил он и вернулся к ноутбуку. Через минуту снова обернулся: — Ты чего, творог с мёдом жрёшь?

— Кальций.

— Ну это плацебо.

— Возможно, — согласился я, посмеиваясь внутри.

Творога я умял обе пачки, честно, с мёдом, запил молоком и полез в телефон. Статью выкопал минут за десять и потом сорок минут не мог оторваться, потому что читал про собственную работу словами, которых у меня отродясь не было.

Оказывается, кость у них тут только с виду палка, а внутри стройка, где смена не кончается никогда. Одни клетки, остеобласты, кладут новую ткань, вяжут белковую основу и сажают в неё кальций с фосфором, минерализуют. Другие, остеокласты, ту же самую ткань грызут и сносят, расчищая место. Всю жизнь, каждый день, у любого человека: снос, стройка, снос, стройка. А над всем этим стоит закон Вольфа, красивый до неприличия. Кость перестраивается под нагрузку. Регулярно бьют по предплечью, и оно утолщается именно там, куда приходится удар. Много ходишь пешком, и меняется голень.

Остеобласты, маленькие тупые строители, которые кладут кальций, если попросить. Остеокласты, бригада сноса, которой вообще всё равно, что ломать. А мана в этой схеме, значит, бригадир с кнутом.

Штука в том, что у них это занимает годы. Полгода на один цикл перестройки, три года на серьёзную перекладку. Люди берут нагрузкой и терпением, и это работает, просто медленно.

А я просто убираю из уравнения время.

Свет я выключил около одиннадцати. Дима давно спал в наушниках, за окном кто-то во дворе ронял велосипед и ругался, дымчатый ветеран влез ко мне на живот, потоптался, устроился и заурчал так, что завибрировало в рёбрах. Под это урчание я и подвёл смету. Две ночи перед турниром резерв я не трогал, впервые за две недели ложился спать просто спать, что оказалось почти так же приятно, как еда. Зато к сегодняшней ночи накопилось двадцать два процента. Почти всё, что в меня влезает.

Начал я с предплечий, потому что в этом ремесле прилетает именно туда. Лучевая, локтевая, надкостница по всей длине; я потянулся к ним вниманием, нашёл линии, по которым бьют чаще всего, разбудил строителей. Кальций из творога к этому часу уже разошёлся по крови. Я погнал его в дело, в те самые места, куда обычно достаёт чужой клинок. Потом взялся за голени с их большеберцовой, самой терпеливой костью в организме. Ей всю жизнь достаётся, а она молчит.

Кости заныли изнутри минуте на десятой. Ощущение мерзкое до изумления, будто кто-то маленький и старательный забивает гвозди в мою руку из глубины, наружу, да никак не попадёт по шляпке. Зуд, который нельзя почесать, потому что чесать надо под мышцей, а туда пальцами не залезешь… Терпимо. У меня был чумной год, когда я вообще не помнил, где заканчивается мой позвоночник; тут просто гвозди.

Мышцы после этого пошли рутиной, минут за десять: разбудил, толкнул, закрыл, будто посуду перемыл. Сердце я приберёг напоследок и остался им доволен: ритм ровный, отдача чистая, орган наконец работал как насос, которому объяснили задачу.

Потом я заглянул в резерв.

Семь процентов, на самом донышке…

Я лежал в темноте, слушал, как гудят предплечья, и чувствовал себя, пожалуй, хорошо. Медаль стояла на столе, прислонённая к стакану, в кармане куртки лежала честная тысяча с подписью в ведомости, а на мне спал дымчатый кот. Под кожей у меня в три смены работала бригада, которой я сегодня заплатил вперёд.

Телефон вспыхнул на подушке.

Костян, две строчки. Адрес на улице, о которой я слышал только в связке со словом «промзона». Восемь вечера. Ниже приписка: «капу не бери, дадут», и отдельным сообщением: «деньги оставь дома».

Хм-м… Полезное уточнение, особенно вторая часть.

Я перечитал адрес дважды, положил телефон экраном вниз и почесал ветерана за целым ухом. Сегодня, в общем, вышло хорошо. А завтра… завтра как раз и проверим, как встала минерализация.