— Начинающие! Круг лёгким бегом, потом суставная. Кто опоздал, тому два круга.

Опоздал я на полминуты и честно побежал свои два круга. К концу первого стало ясно, что вечер будет познавательным: сердце, которое я ночью так старательно перебирал, стучало ровно и чисто, зато ноги после ночной стройки отзывались на каждый шаг тупым нытьём. Ремонтники внутри, надо полагать, крыли меня последними словами: хозяин, мы же ещё леса не сняли, куда ты поскакал? Терпите, ребята. Хозяину надо.

Народу на вечер начинающих собралось человек восемь. Пара студентов, мужик за тридцать с упрямой складкой на лбу, девушка с косой, убранной под сетку. Бритый руководитель стоял у стойки с масками и раздавал железо, каждому по кивку, будто пересчитывал личный состав. Когда очередь дошла до меня, он подал тренировочный меч рукоятью вперёд и на секунду задержал руку, глядя, как я его беру.

А брал я его неправильно для новичка. Захват сложился прежде мысли, глубокий, из тех, что ставят годами. Кисть довернула клинок, нашла точку баланса, качнула. Лёгкий, сантиметров на пять короче моего привычного, баланс смещён к рукояти. Игрушка, честно говоря… Но игрушка знакомая до дрожи, и ладонь по ней ныла все эти дни, как ноет старый шрам на погоду.

— Держал раньше? — бросил руководитель.

— Палки в детстве, — сказал я чистую правду. В детстве Савы наверняка были палки, у всех были.

Он хмыкнул и пошёл дальше, а я остался стоять с мечом и с очень странным чувством. Тело было чужое, тонкое, гудящее от вчерашней работы, но стоило клинку лечь в руку, и оно перестроилось само: вес ушёл на подушечки стоп, колени чуть подались, левое плечо прикрыло линию. Стойка собралась вокруг меча, как вода вокруг брошенного камня. Я даже не командовал… Два века муштры, полевых лагерей и караулов сидели глубже, чем кости. И на кости им было плевать, чьи они…

Начали с базовых уколов по манекену. Тут я старательно изображал среднего ученика: бил вполсилы, пару раз нарочно смазал. Получалось плохо, в смысле изображать получалось плохо, потому что рука после смазанного укола сама возвращалась на линию и добирала точку, раньше, чем я успевал её одёрнуть. Руководитель расхаживал вдоль строя, поправлял локти и молчал. Возле меня он задержался дольше, чем возле остальных, и ничего не поправил. Плохой признак, если кто понимает. Значит, поправлять нечего.

Через полчаса он развёл нас по парам.

— Ты и ты. — Кивок мне, кивок плотному парню лет двадцати, который среди начинающих держался ветераном: маска своя, перчатки свои, полгода стажа на лице. — Лёгкий спарринг, в четверть силы. По три укола.

Парень надел маску, отсалютовал вежливо и без интереса. Я его понимал: против него выставили дрища в казённых перчатках, какой тут интерес? Но мы сошлись, и интерес появился.

Он атаковал первым, простенько, с переносом в плечо. Хорошая атака для полугода стажа. Беда в том, что замах он начинал бедром на четверть такта раньше клинка, заранее выкрикивая свои планы, как вестовой на плацу. Убрав плечо с линии, я принял клинок в короткое парирование и тронул его в открывшийся бок. Мягко, в четверть силы, как заказывали.

— Укол, — обронил тренер от стены.

Парень сбил темп, зашёл заново, теперь аккуратнее. Финт в голову, перевод вниз. Обманка у него была честная, размашистая, я на такие перестал отвечать примерно тогда, когда его прадед пешком под стол ходил. Пропустил финт мимо, встретил перевод у самой земли и уколол в грудь на его же движении вперёд. Он сам на клинок пришёл, мне оставалось подставить.

— Укол, — повторил тренер, уже внимательнее.

Дальше парень разозлился, во всяком случае, задышал чаще и полез давить. Давил он массой и был в своём праве: массы у него было в полтора раза больше моей. Я кружил вокруг, смещался с линии на каждый его вдох, подрезал темп остановками. Он всё время оказывался развёрнут не туда, куда бил. Со стороны это, наверное, выглядело издевательством. Изнутри тоже, чего уж. Он двигался по прямым, я по дугам, которых он даже не видел. Каждое его открытие лежало передо мной, как меню в трактире: бок, запястье, снова бок, колено. Выбирай и плати.

А потом кончился я…

Техника-то осталась при мне вся, до последнего финта. Просто кончилось топливо. На сороковой примерно секунде руки налились чугуном, клинок потяжелел вдвое, дыхание сорвалось с ритма и пошло вразнос, горлом, с хрипом. Ноги поплыли, отчего очередное смещение с линии вышло на полшага короче нужного. Парень этого даже не понял, он просто ударил туда, куда бил уже третий раз, и на этот раз я там был. Клинок ткнул меня в плечо, гуманно и тупо, я качнулся и понял, что следующий обмен стою уже на морально-волевых.

— Стоп, — скомандовал руководитель.

Я стянул маску. Пот заливал глаза, сердце лупило под сто восемьдесят, честно и ровно, ни одного перебоя, спасибо ночной наладке, но било же! Руки тряслись мелко, позорно, будто чужие. Два века опыта. Сорок секунд дыхалки… Вот и весь мой баланс сил в этом мире, господа, распишитесь в ведомости.

Больше всего на свете мне хотелось кинуть в мышцы капель двадцать маны, снять молочный пожар, выровнять дыхание за три вдоха. Запас позволял: за день я отъелся мёдом с шести процентов до тридцати с лишним, ложка за завтраком, ложка после пар. Рука почти потянулась, как к фляге. Я её одёрнул. Во-первых, зал полон глаз. Во-вторых, и это главное, пусть тело нарвёт себе микротравм честно, своим горбом. Ночью будет с чем работать, материала после сегодняшнего хватит на неделю стройки. Страдай, парень! Я тебе всё компенсирую, с процентами.

Парень напротив снял маску и смотрел на меня странно. В глазах у него боролись два чувства: он мне влепил укол и вроде победил, но три предыдущих раза его разобрали на запчасти, вежливо и по описи, и это читалось у него на лице яснее всего остального.

— Ты где так?.. — начал он.

— Повезло, — выдохнул я, потому что на длинные фразы дыхания уже не отпускалось.

До конца тренировки в пары меня больше не ставили. Гонял по стойкам и перемещениям вместе со всеми, и я честно умирал на приставных шагах, что твой первогодок. К концу второго часа ноги держали меня из чистого упрямства. Зато душ в раздевалке я оценил как явление культуры: горячая вода по требованию, без дров и котла, и никто не орёт, что вода только для раненых. Удивительный всё-таки мир… Магии нет, а чудеса на каждом шагу.

Когда я, воняя чужим казённым мылом, вышел в зал, бритый складывал маски в стойку. Он глянул на меня поверх стойки и мотнул головой: подойди. Я подошёл.

— Где учился? — спросил он ровно, как спрашивают время.

— Нигде. — Я пожал плечами и выдал заготовку, вылежавшуюся ещё с обеда: — Генетическая память, наверное. Род у нас такой. Прадед фехтовал, дед фехтовал.

Он молчал и смотрел. Взгляд у него был профессиональный, из тех, под которыми врут только очень глупые люди. Я не врал. Даже преуменьшал: в роду у меня фехтовал в основном я сам, просто очень, очень долго…

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

Пауза. Длинная, весомая, со шрамом.

— Нет.

— Что нет?

— У тебя не школа семнадцатилетнего. — Он взял из стойки маску, повертел, поставил обратно, будто ей место искал, а искал он слова. — Стойку так не ставят за полгода. И за пять лет не ставят. Ты головой решаешь позже, чем корпус уже сделал. Такое бывает у мужиков за сорок, которые всю жизнь в зале. У тебя школа старше, чем ты.

Он не спрашивал, поэтому и отвечать было не обязательно. Я развёл руками: мол, сам удивляюсь, наследственность загадочная штука. Он ещё секунду подержал меня взглядом, потом кивнул своим мыслям.

— Вторник, четверг, в шесть. Дыхалку тебе строить с нуля. Остальное… — он усмехнулся коротко, одной стороной лица, там, где шрам, — остальное постараюсь не испортить.

Всю дорогу до общаги я улыбался, как дурак, второй день подряд. Тело ныло каждым волокном, ноги на лестницах подкашивались, в животе выл голод на двойную порцию, и всё было прекрасно. Меня зацепило. Его зацепило. Зал пах правильно, железо звенело правильно, и в этом мире у меня теперь было место, где руки при деле.

На крыльце общаги сидел кот.

Чёрный, худой, с белыми лапами, будто в носках по случаю визита. Сидел ровно посреди верхней ступеньки, хвост обёрнут вокруг лап, и смотрел на меня так, словно это я опоздал на назначенную встречу.

— Когда ты успел? — спросил я его. — Я тренировался два часа.

Кот не ответил. Он встал, боднул моё колено в порядке оформления документов и просочился в дверь вместе со мной, между ног, профессионально, как будто всю жизнь только это и репетировал. На вахте, по счастью, было пусто, так что до двести седьмой мы дошли уже вдвоём. Точнее, я дошёл, а он меня конвоировал.

В комнате чёрный первым делом обошёл периметр, обнюхал угол с пакетом афериста, чихнул на него и вспрыгнул на мою тумбочку с видом принимающего дела. Рыжий на кровати приоткрыл один глаз, оценил пополнение и глаз закрыл: не его смена. Серый на подоконнике, с белым пятном на груди, повернул голову и обдал новенького таким взглядом, что я почти услышал: «Третий за неделю. Довольствие не резиновое, докладываю».

— Дима, — объявил я. — У нас третий кот.

Дима снял наушник, покосился на тумбочку, потом на меня.

— Коты? — Он подумал. — Ну-у, может, ты пахнешь чем-то.

И надел наушник обратно. Железный человек. Ничто не выведет его из равновесия, я почти завидовал.

Вопрос с котами следовало признать открытым и отложить, потому что на вечер у меня была запланирована коммерция. Взяв из угла пакет с реквизитом, я пересёк коридор и постучал в двести восьмую. Дверь распахнулась раньше, чем я закончил второй удар.

— О! Сав! А я как раз… — Полина увидела пакет, и глаза у неё сделались как у того кота при виде сметаны. — Что там?

— Наследство от прошлой жизни, — сказал я и снова не соврал ни на грош. — Надо продать. Поможешь?

Через минуту содержимое пакета было разложено на её кровати. Полина нарезала круги, потирая ладони, как полководец над картой чужой столицы. Свечи с цветными натёками, горсть «энергетических» камней, потёртая колода таро, хрустальный шар на пластиковой подставке.

— Так, — сказала она голосом, которым объявляют мобилизацию. — Шар. Шар это золото. Свечи продаём как винтажные, ручное литьё, смотри, какие натёки, это же фактура! Камни наборами по семь штук, семь это сакральное число, поштучно их никто не возьмёт, а набором… Таро! Потёртое! Это же прекрасно, что потёртое, потёртое значит НАМОЛЕННОЕ!

— Поля, это стекло, — осадил я и повернул шар боком, где красовался ценник: «Fengshui Crystal Ball, 5 юаней».

— ТССС! — Она зашипела, как проколотая, выхватила шар и ногтем содрала ценник одним движением, отработанным до подозрительного. — Никому. Больше. Это. Не показывай.

Дальше начался спектакль, на который я, честно говоря, купил бы билет. Полина реквизировала у себя же чёрный шарф, задрапировала табуретку, выставила шар, полукругом разложила свечи, одну зажгла для, цитирую, атмосферы, погасила верхний свет и минут десять ползала вокруг с телефоном, снимая под углами, о существовании которых я не догадывался. Потом села, поджав ноги, и застучала по экрану со скоростью полкового писаря под артобстрелом.

— «Винтажный хрустальный шар для практик. Коллекционное состояние. Из личного собрания практикующего мастера», — зачитывала она вслух по мере написания. — «Причина продажи: мастер завершил практику».

— Мастера завершили табуреткой, — уточнил я.

— Вот и я говорю, завершил! Так, теперь свечи… «Свечи с историей, ручная работа, каждая горела на настоящих сеансах»…

Врала ли она? Вот что интересно: почти нет. Каждое слово по отдельности было правдой. Шар действительно из личного собрания, сеансы действительно были настоящими, в смысле настоящими сеансами вранья. Из этой девочки вышел бы великолепный интендант. Или очень дорогой адвокат.

Объявления улетели в три чата и на две доски, и началось. Телефон у Полины зазвякал через четверть часа и дальше звякал весь вечер. Она торговалась в переписке, как виртуоз: где-то держала паузу в сорок минут, «чтобы дозрел», где-то сбрасывала сотню «только сегодня и только вам», где-то писала «на него уже смотрят двое», и двое действительно смотрели, я и чёрный кот, который припёрся за мной и сидел теперь на её подоконнике.

Первый покупатель приехал в девятом часу, за шаром. Женщина в летах, в павловопосадском платке, с глазами человека, который твёрдо решил наладить личную жизнь через хрусталь. Полина спустилась к ней с шаром, завёрнутым в тот самый чёрный шарф, а вернулась через десять минут, приплясывая, и веером развернула купюры.

— ТРИ ТЫ-Ы-ЫСЯЧИ!

— За стекло.

— Она сама решила, что антиквариат! — Она рухнула на кровать и заболтала ногами. — Я вообще молчала! Я только сказала, что мастер больше не практикует, а она такая: «Чувствую, в нём сила». Сав, В НЁМ СИЛА! Пять юаней силы!

Я прислушался к себе на предмет совести. Совесть, потрёпанная двумя войнами, сообщила, что женщина ушла счастливая, шар честно круглый, а деньги пойдут на уплату долга, и отвернулась к стенке. Не самый строгий у меня контролирующий орган, зато с боевым опытом.

К полуночи ушли таро, их забрала пара студенток с третьего этажа, хихикая и рассматривая меня почему-то дольше, чем колоду. К полудню следующего дня, пока я отсиживал пары и вполуха слушал про углеводы, Полина распродала свечи поштучно и оба «сакральных набора» камней, причём последний с наценкой «за лунную чистку». Вечером она торжественно высыпала мне на кровать всю выручку, отказалась от комиссии, взяла контрибуцию шоколадкой и уселась смотреть, как я считаю.

Восемь тысяч четыреста. Я отсчитал восемь, ровно, и убрал в конверт, найденный среди бумаг афериста. На конверте его же рукой было выведено: «Сидоренко, до пятнадцатого». Пятнадцатое, судя по датам в переписке, миновало месяца полтора назад.

— А это кому? — Полина, разумеется, заметила. Полина замечала всё, у неё это работало само.

— Долг. Не мой, но теперь мой.

Она посмотрела на меня секунды три, склонив голову, и в глазах у неё мелькнуло то самое внимательное, взрослое, что мелькало уже пару раз, когда она забывала играть ураган.

— Ты странный, Сав… — сказала она наконец. — Но типа в хорошем смысле.

Адрес Сидоренко нашёлся в той же переписке: гаражный кооператив за трамвайным кругом, бокс двадцать шесть, «буду до восьми». Доехал я за сорок минут и по дороге дожевал плюшку, чтобы не извиняться на голодный желудок, это никогда хорошо не выходит.

Бокс двадцать шесть я отыскал по распахнутым воротам и свету изнутри: на крюке висела лампа-переноска, роняя жёлтый круг на бетон. Под задранным капотом старенькой легковушки копался мужик лет пятидесяти, жилистый, в промасленной спецовке. Я постучал костяшками по железу ворот.

— Занят, — буркнул он, не разгибаясь.

— Я на минуту. Вы Сидоренко?

Он разогнулся и повернулся, вытирая руки ветошью, и по мере того, как свет переноски дотягивался до моего лица, его собственное каменело слоями: узнавание, потом злость, потом усталая, старая злость, которая хуже свежей.

— Ты, — процедил он. — Явился. Ну?

— Восемь тысяч. — Я протянул конверт. — Ваши.

Он конверт не взял. Он смотрел на него, как на гранату с выдернутой чекой, и желваки у него ходили.

— Чего? Какой ещё?..

— Долг. Я вам должен был восемь, срок вышел полтора месяца назад. Здесь всё. — Конверт висел в воздухе между нами, и я добавил, коротко, потому что длинно тут было бы враньё: — Извините, что заставил ждать. Некрасиво вышло.

Сидоренко взял конверт двумя пальцами, заглянул, большим пальцем прошёлся по срезу купюр. Пересчитал, не стесняясь, дважды. Поднял на меня глаза, и злость в них уже не держалась, ей стало не за что цепляться. На освободившееся место медленно вползало недоумение.

— Ты ж… — Он поискал слово, повертел его и выдал: — Ты ж скользкий был, как мыло в бане. Я ж думал, всё, плакали деньги. Зинке своей так и сказал: считай, спалили.

— Был, — согласился я. — Больше не буду.

Он хмыкнул, недоверчиво, но конверт убрал во внутренний карман спецовки, а это в переговорах жест окончательный, как подпись.

— Ну… бывай тогда, что ли. — И уже мне в спину, когда я развернулся: — Слышь! А чего это ты?.. Ну… того. Исправился?

— Табуреткой прилетело, — ответил я честно через плечо. — Помогло.

Обратно я шёл пешком до самого трамвая и не спешил. Вечер стоял тёплый, у гаражей пахло полынью и разогретым за день железом, где-то за боксами переругивались двое насчёт карбюратора, беззлобно, для удовольствия. Внутри у меня было ровно и хорошо. Имя этому чувству я подобрал не сразу, потому что оказалось оно старое, редкое: закрытый тыл. Один долг из трёх погашен, руками, честно, в глаза человеку. Минус восемь. Остались Козловы с их пятью и Андреева с двенадцатью, и это уже терпимо, обычный план работ. С планом работ я жить умею, я с ним, собственно, обе жизни и прожил.

Телефон зазвонил на подходе к трамвайной остановке.

Номер был подписан ещё аферистом, коротко и странно: «Козлов». Я секунду смотрел на экран. Лёгок на помине, дед… Пирожки у него, что ли, опять? Зинаида Петровна грозилась курником…

Я принял вызов.

— Савелий. — Дед заговорил тяжело, и никаким курником там даже близко не пахло. Так говорят люди, которые полдня решались набрать номер. — Завтра сам зайду. Поговорить надо.

— А что…

— Не по телефону, — отрезал он. И, помолчав, добавил тише, и я сбавил шаг: — Про тебя разговор. Про то, что с тобой тогда… случилось.

И положил трубку.