Я пошёл на звук, за столовую, в проход между двумя корпусами, и уткнулся в приземистый зал со стеклянными дверями. Чем ближе подходил, тем чётче раскладывался ритм: удар, отскок, шаг, снова удар. Звенела тренировочная сталь, причем работали парами, и судя по паузам, работали всерьёз. У новичков пауз нет, новички машут без остановки, пока руки держат.
Через стекло я заглянул внутрь: маты на полу, вдоль стены стойка с фехтовальными масками — чёрные сетчатые морды выстроились в ряд, как трофеи. У дальней стены торчал манекен, обмотанный плотной тканью, заслуженно потрёпанной. Две пары работали в центре. Длинные клинки, тупые, гнущиеся на уколе. Я толкнул дверь и встал у края матов, где положено стоять зрителю. У любого зала свои границы, и нарушать их без приглашения дурной тон в обоих моих мирах.
Изнутри ударило знакомым: запах разогретой резины от матов, кисловатый дух старого пота, въевшийся в стены за годы, поверх еле уловимая нота оружейной смазки. Втянув его носом, я едва не зажмурился от удовольствия. По опыту этот букет означал одно — здесь живут всерьёз, здесь готовятся выживать. Воздух гудел от движения: подошвы скрипели по покрытию, дыхание бойцов рвалось в такт выпадам, клинок звенел о клинок коротко и сухо, без театрального лязга. Работали чисто.
Руки зачесались сразу. Вот буквально, ладони вспомнили рукоять раньше, чем я успел это осознать. Пальцы сами сложились в захват, большой лёг поверх остальных, кисть качнулась, проверяя баланс несуществующего эфеса. Руки помнили рукоять давно и крепко, и пусть я целитель, но полевой целитель без клинка живёт примерно до первого прорыва фронта… Стоял я там, смотрел на этих ребят в масках и хотел на маты, как пьяница хочет к бару. Честно, безнадёжно и с полным пониманием последствий…
Ближняя пара разошлась, сошлась снова. Тот, что повыше, давил темпом, и совершенно зря гнал партнёра к краю: я успел увидеть, как у него после каждого выпада на полмгновения проседает левое плечо, открывая бок. Старая привычка тела, экономит силы и платит дырой в защите. На фронте за такую дыру платят дороже. Здесь же просто получишь тупым клинком под рёбра и переведёшь дух. Завидная, в сущности, роскошь.
А последствия простые. Я скосил глаза на собственное запястье. Тонкое, как у писаря. Это тело уронит тренировочный меч себе на ногу ещё до конца разминки, и хорошо если на свою.
— Смотришь или пробуешь?
Сказали слева — низко, ровно, и я повернулся. Крупный мужик, лет сорока трёх, бритая голова, спортивные штаны, через скулу тянулся шрам. Старый, аккуратный, зашитый хорошей рукой. Стоял он у стены так, что я его при входе вписал в интерьер. А это, между прочим, умение! Большие люди редко умеют стоять незаметно. Этого учили.
— Пока смотрю.
— Понимаю.
И всё. Молчание. Он следил за своими парами, я за ним. Бывший силовик, к гадалке не ходи: это читалось по стойке, по развороту плеч, по тому, как глаза держат весь зал сразу. А раз уж я в него всматривался, дар сам собрал сводку: пара старых переломов в кисти, сросшихся криво, но прочно. Переломы рабочие, ударные, такие зарабатывают не об угол шкафа. От кисти взгляд сполз ниже, к правому колену, и там нашёл лёгкий износ. В остальном машина в порядке, хозяин следит. Заправляет не чем попало, смазывает, чистит…
— Завтра в шесть, если решишь. Начинающие.
Он кивнул мне и вернулся к наблюдению. Вот и весь разговор, что мне понравилось. Человек сказал ровно столько слов, сколько требовалось, и ни одним больше. В моей прошлой жизни такие люди обычно дольше всех и жили.
Я вышел на улицу. Завтра. Точно завтра, в шесть, начинающие. Пусть моё тело пока годится только маски подносить, но вопрос решаемый. Только решать его надо сегодня.
На скамейке во дворе я устроился основательно, как штабной перед картой. Итак, по пунктам. Первое: мёд. Много, оптом, на пару недель вперёд, потому что то, что я задумал на сегодняшнюю ночь, сожрёт ману как пожар сено. Второе: травы для проекта по фитотерапии. Легенда и польза, два в одном, как говорится. Третье: деньги. Подъёмные на карте есть, но барахло афериста надо продавать, благо, есть кому. Полина, вот кто это провернёт быстрее меня и с удовольствием, попрошу завтра-послезавтра. И четвёртое, самое интересное: понять, как вообще работает это тело. По-настоящему понять, по-местному. Через боль, пот и слёзы. Кровь, если уж гулять на все деньги.
Маршрут сложился сам: рынок, потом квартира афериста за реквизитом, потом общага. Я встал и пошёл к остановке.
Автобус, к слову, дался мне куда легче, чем в первый раз. Тогда полсотни чужих болячек ввалились в голову одной кучей, а теперь я держал фильтр: мелочь и хроника мимо, реагируем только на «падает и умирает». Но в автобусе никто не падал, а умирать и подавно не собирался. Прогресс, господа. Учусь жить в этом муравейнике.
Воскресный рынок я нашёл по гулу — навесы начинались сразу за остановкой и тянулись чуть не до горизонта. Гомон толпы накрыл меня ещё на подходе: сотня голосов, перебивающих друг друга, скрип тележек, шлепок ножа по разделочной доске, звон весов. Над всем этим висел слоистый, плотный запах, его можно было резать на куски и продавать здесь же, по три за маленький, по пять за большой. Снизу шла земля и сырой картофель, поверх — копчёная рыба и парное мясо, дальше тянуло жареным луком из шашлычного угла, а в одном ряду вдруг ударяло сладким переспелым яблоком так густо, что вело голову. Я шёл сквозь это месиво и ловил себя на мысли, что на рынках двух миров пахнет почти одинаково. Жизнь, она везде жизнь.
Ряды, ящики, перекличка торговцев… И вездесущие бабушки. Целый фланг бабушек с пучками сухих трав, и одна из них отловила меня взглядом метров с пяти.
— Иди сюда, внучек! Иди-иди, чего глазами стрижёшь?
Подошёл. На прилавке лежало богатство: базилик, мята, ромашка, зверобой, пустырник, шалфей, душица. На первый взгляд, половина списка из травника Ковалёвой, который я штудировал три вечера. От пучков шёл сухой, пыльно-горьковатый дух, и каждая трава вплетала в него свою ноту: мята холодила ноздри, шалфей отдавал смолой, душица — мёдом и чем-то лесным. Я растёр между пальцами листок зверобоя, понюхал, и память Савы услужливо подсунула: кровь останавливает, раны затягивает, нервы вяжет. Толковый травник написала эта Ковалёва. Местами почти права.
Я начал перебирать пучки, и перебирал правильно: зверобой на просвет, мяту по листу, ромашку по корзинкам. Бабушка следила за моими руками с растущим интересом.
— Толковый мальчик, — хмыкнула она наконец. — Не путаешь зверобой с пижмой, как другие. Тут студенты ходят, медицинские — вот те путают.
— Учусь потихоньку, — отозвался я скромно. Всю жизнь учусь, если совсем честно. И ещё одну сверху.
— Худой ты какой… Ладно, скину тебе. Бери вот, ещё душицы, она у меня нынче хорошая.
Скинула она щедро, почти треть. Я набрал пучков на весь проект и ещё немного сверх, расплатился и двинулся к соседнему навесу, где меня уже ждали банки. Литровые, янтарные, выстроенные в шеренгу: алтайский, цветочный, гречишный. Пасечник, мужик в кепке, наблюдал за мной с прищуром человека, который покупателя видит насквозь.
Я взял на пробу с деревянной палочки. Тягучая капля сползла на язык, и я на секунду прикрыл глаза, словно наслаждаясь вкусом. Но, на самом деле, ради того, что шло следом за вкусом. Цветочный отозвался в груди тёплым толчком, крошечным, на самой грани ощущения, словно под рёбрами шевельнулся уголёк. Я попробовал гречишный, импульс пришёл слабее и темнее, какой-то землистый. Алтайский встал посередине, ровный и сытный. Интересно. Очень интересно. Значит, мана из мёда зависит от того, с какого луга его собрали пчёлы? Чем пестрее разнотравье, тем гуще отдача. Целая агрономия энергии, и пасечник о ней даже не подозревает. Запомним.
— Цветочного три литра. И гречишного литровую, для тяжёлых дней, — сказал я, наслаждаясь отголосками влившейся в меня энергии.
— Три? — пасечник одобрительно двинул кепку на затылок, от его взгляда не укрылась моя довольная физиономия. — Серьёзный подход! Будешь постоянным клиентом?
Я чуть заметно кивнул.
— … будет дешевле. И пчелиный хлеб дам, и пыльцу… Тоже берут, кто понимает.
— Я понимаю, — заверил его без капли иронии, принимая протянутую визитку.
Постоянный поставщик маны, прошу любить и жаловать. Никакой очереди, или договора кровью… Просто визитка.
На обратном пути через ряды меня перехватила вторая бабушка, незнакомая, и молча сунула в руки пирог в промасленной бумаге.
— Я… сколько с меня?
— Жуй давай, милок, — велела она. — Чой ты как из голодного края, смотреть больно!
Я побрёл к остановке, жуя пирог с капустой, с тремя литрами мёда и снопом трав под мышкой. Подозрительно хороший день — на моей памяти за такими днями обычно приходила какая-нибудь дрянь, и всё поперёк… Ну да ладно, эту привычку мы тоже будем лечить.
Подъезд встретил меня знакомой темнотой и лампочкой через этаж. Пахло пылью, кошками и чьим-то вчерашним борщом — запах, который я уже начал считать домашним, и от этого делалось слегка не по себе. Та же дверь, тот же замок, заевший на втором обороте, как всегда. Я открыл, и встал на пороге, потому что квартира стала чужой. Вот три дня назад я в ней просыпался, а теперь стоял как в музее чьей-то нелепой жизни: свечи, оплывшие разноцветными натёками, занавески со звёздами, хрустальный шар на подставке ловил тусклый свет из окна и пускал по стене дрожащее пятно. Спёртый воздух, нота воска и благовоний, давно выветрившихся, но въевшихся в обои. Декорации к спектаклю, который отыграли и забыли.
Ну что ж. Я раскрыл пакет и начал сгребать. Сначала свечи, затем огарки, они продаются как «свечи с историей», уж Полина-то придумает формулировку. Туда же стеклянный шар, с гордым ценником «Fengshui Crystal Ball, 5 юаней» на боку. Колода таро, потёртая по краям ровно настолько, чтобы выглядеть древней. Камни россыпью, целая горсть, все «энергетические» до единого. Аферист был жуликом, но реквизит подбирал с душой и пониманием дела.
В шкафу висели балахоны. Чёрный и фиолетовый, со звёздами из фольги, с широкими рукавами. Я подержал рукав в пальцах и повесил обратно. Это пусть остаётся. Есть в них что-то такое… жалкое. Помощник фокусника, которого забыли покормить.
— Прощай, парень, — сказал я квартире, в которой Сава жил, и из которой не вернулся. — Извини, что так вышло.
Закрыл за собой дверь. Ключ оставил в кармане — может, вернусь ещё. А может, и нет…
В комнате 207 всё стояло на своих местах, включая живой инвентарь. Дима сидел за ноутбуком в наушниках и на моё появление кивнул, не отрываясь от экрана. На моей кровати лежал рыжий котяра. Стоило войти, как приподнял голову, опознал, уронил обратно, выражая полное равнодушие. На подоконнике дежурил серый-полосатый, с белым пятном на груди, провожая взглядом голубей с видом коменданта, пересчитывающего нарушителей.
Я выгрузился. Три литровых банки на подоконник, вслед за первой. Серый подвинулся с явным недовольством, но уступил. Травы я разложил на столе пучками, на просушку, и стол сразу стал похож на лавку алхимика средней руки. Пакет с реквизитом отправился в угол, позже Полину уговорю продать. Хотя, что там уговаривать? Увидит хрустальный шар, и сама всё решит, любит она такое.
Закончив с делами, ощутил, как проголодался. Давешний пирожок от сердобольной старушки только разбередил богатырский аппетит. Пришлось бежать в столовую… Взял двойную порцию, с двойным компотом. Раздатчица глянула на меня, потом на двойной гарнир с двумя котлетами, потом снова на меня, но промолчала. Белок мне сегодня нужен позарез, и скоро станет ясно почему.
Путь домой выдался нелегким, но приятным. Плотный обед наполнял желудок приятной тяжестью, всё тело истомой, делая мысли медленными и ленивыми. Размышляя над превратностями судьбы и дальнейшими планами, я неторопливо доковылял до комнаты. Раздевшись, лёг на кровать рядом с рыжим и взял телефон…
В первый вечер в этом мире я лазил по сети как турист: котики, новости, «магии нет, режут железом без капли маны». Ужаснулся и закрыл. А сегодня я зашёл с другого конца. Набрал в поиске: «строение мышечного волокна».
И провалился.
Миофибриллы. Мышца состоит из волокон, волокна из нитей, нити из белков — актин и миозин, они цепляются друг за друга и тянут, как артель на канате. Вот эта тяга, которую я всю жизнь чувствовал ладонью как «волокно живое, волокно тянет» — у неё есть имя. Два имени! И схема. И стрелочки. И реклама курорта, с очаровательными ножками на переднем плане. Едва не сбившая мои мысли с истинного пути.
Встряхнув головой, чтобы избавиться от образа длинноногой красотки, я сел на кровати. Рыжий недовольно мякнул, но снова успокоился, следя за мной полуприкрытыми глазами.
Чем дальше листал, тем больше приходил в изумление. «Как растут мышцы». Микротравмы, восстановление, суперкомпенсация: тело чинит надрыв с запасом, на вырост. А чинят его, я перечитал три раза, миосателлитные клетки. Спящие клетки-ремонтники на краю волокна, которые просыпаются от повреждения, сливаются с волокном и достраивают его. Я ЗНАЛ это место! Я наощупь будил именно их, когда поднимал на ноги людей с разорванными мышцами, я называл это «толкнуть живой край раны»! А у них это в учебнике! Чуть ли не в школьном!
Кости. Остеобласты строят, остеокласты разбирают, и вместе это называется ремоделирование, когда кость перестраивается под нагрузку всю жизнь. Есть даже закон такой, Вольфа.
Сердце… С ним я притормозил и пошёл медленнее, потому что сердце — мой хлеб. Сердечная мышца особая, делиться почти не умеет, зато ритм ей задают клетки-проводники, целая проводящая система. Узлы, пучки, волокна. Сбой проводки равно сбой ритма. У этого тела как раз… та самая дрожь в ритме. Перебои, я с первого дня их чувствовал… А теперь у меня была карта, ГДЕ их искать!
Я отложил телефон и какое-то время просто смотрел в стену.
Двести лет. Целых двести лет я делал это вслепую! Лучший среди лекарей на двух фронтах, высший мастер, гений полевой работы, причём вслепую, по ощущению, по наитию, по «здесь живое, тяну сюда». А тут нашел схему, вернее, целую систему! С названиями и картинками, со всеми на свете механизмами, данными исследований, диагнозами, методами лечения. Всё это богатство лежит в свободном доступе, в стекляшке размером с ладонь, и местные листают мимо неё котиков. Даже не думая о том, какой клад.
— Хм… Дима.
Дима снял один наушник.
— У тебя есть блокнот? Бумажный?
Дима посмотрел на меня секунды две, выдвинул ящик стола, достал тетрадку в клетку, на сорок восемь листов, и протянул. И надел наушник обратно, молча. Зачем человеку в полночь бумажный блокнот, когда у него телефон в руках, его не касалось… Молчит и в душу не лезет. Редчайшее сочетание, я таких людей за обе жизни встречал штук пять, и двое из них были глухонемые.
Дальше я писал. Схема мышцы в разрезе. Волокно, нити, ремонтники по краю. Кость с зонами перестройки. Сердце с проводкой. Её я вычертил особенно тщательно, дважды. Стрелки: сюда ману, малым импульсом → будим клетки-ремонтники → белок из ужина уже в крови, материал есть → запускаем достройку с запасом. Названия выписывал в два столбца, местное и латынь. Древний язык у них красивый, звучит как заклинательный. Даже жаль, что ничего не активирует.
В какой-то момент я поднял голову. Дима с интересом смотрел на меня поверх ноутбука. Взгляд прошёлся по полной программе: на меня, на тетрадь, исписанную схемами с латынью и стрелками, на разложенные по столу пучки трав, на три банки мёда в окне, опять на меня, бормочущего «мускулюс трицепс брахии». Я почти видел, как у него в голове крутится, скрипя шестерёнками, одна-единственная мысль, которую он слишком воспитан, чтобы произнести вслух: «Сосед окончательно поехал!». Сначала балахоны со звёздами, теперь латынь в полночь над травами. Ещё бы с котами начал обсуждать какого-нибудь местного легендарного автора, и всё, пора читать заклинание призыва санитаров…
Потом он молча надел наушники поглубже, развернул кресло на четверть градуса дальше от меня и вернулся к экрану. Правильный выбор, сосед. Я бы на твоём месте поступил так же. А ещё, чисто между нами, ты даже не догадываешься, насколько ты прав про «поехал». Просто едет он совсем не туда, куда ты думаешь.
К двум часам ночи тетрадь потяжелела на пятнадцать страниц, а я поймал себя на чувстве, которое не испытывал лет сто восемьдесят: я снова первокурсник. Сижу ночью над конспектом, и мир большой, и в нём всё интересно… Эх-х. Кто бы мне сказал неделю назад.
В три часа ночи Дима спал, отвернувшись к стене. Рыжий устроился у меня в ногах, серый на подоконнике между банками, как страж сокровищницы. Я лёг на спину, закрыл глаза и развернул собственный контур.
Раньше я бы сделал просто: взял ману, влил в мышцу, скомандовал «крепни». Работает? Работает! Как лить воду в поле из ведра, что-то да вырастет. Но теперь у меня была карта поливных каналов, и живительная сила точно не растворится в песке.
Начал с ног, ведь для фехтования ноги главнее рук. Это вам любой мастер клинка скажет. Квадрицепсы, задняя поверхность, икры. Я нашёл по контуру свежие микронадрывы. Спасибо трём литрам мёда, снопу трав и пакету с хрустальным шаром, которые я сегодня таскал через полгорода. Материал для работы это тело наработало само, в процессе добычи. Дальше тонко: малый импульс в край повреждения, будим ремонтников — и вот тут я их ПОЧУВСТВОВАЛ! Впервые за всё это время почувствовал не «живой край шевельнулся», а ПОНЯЛ! Вот они проснулись, вот пошли к надрыву, вот строят новую ткань. Белок из двойного ужина расходился по крови, и я направлял его туда, где шла стройка, подвозил материал прямо к лесам.
Я работал медленно, группа за группой, и впервые за две жизни видел свою работу изнутри. Раньше я лепил в темноте на ощупь — лепишь и надеешься. Теперь я будто зажёг лампу над верстаком. Вот волокно, вот надрыв на нём тонкой светлой риской, вот по краю риски дремлют ремонтники. Капля маны, короткий, выверенный тычок, ровно столько, чтобы разбудить, и ни искрой больше. Они вздрагивали и просыпались, я почти слышал, как они переговариваются между собой, разбираются, куда идти. И шли. Стройка занималась сама, мне оставалось подвозить материал.
Больно, между прочим. Тело сопротивлялось, мышцы саднило и жгло. Семнадцать лет, оно отродясь так не работало. Вообще, судя по всему, тяжелее ложки ничего не поднимало. Икры свело первыми, потом потянуло под коленями, потом тупой жар разлился по бёдрам. Терпи, парень. Я тебе компенсирую. Мёдом.
Закончив с ногами, занялся спиной. Широчайшие мышцы, и пресс заодно, корпус в фехтовании держит всё. Потом грудь, большие грудные, толкающее усилие. На каждую группу точечно маны и усилий, по карте, ни капли в пустоту.
Сердце оставил напоследок и работал с ним отдельно, медленно, как с минным полем. Тут даже слово «прокачка» лишнее, тут основательно чинить надо. Стенки слабоваты, но главное — проводка, те самые перебои. Я шёл вдоль проводящей системы по своей вечерней схеме, узел за узлом, выравнивал, укреплял, настраивал… Ритм под моими лежащими на груди руками выправлялся, как строй после команды. Перебой… ещё перебой… ровно. Ровно! Держит, работает, не пытается сбежать из грудины.
Связки трогать поостерёгся. Вычитал вечером, что форсировать их опасно, они перестраиваются медленнее мышц, и порвать раскормленной мышцей слабую связку — классика дураков. Кости тоже подождут, про них надо ещё читать. Про мозг я даже думать пока боюсь, если честно. В нём свернешь не туда, и поминай как звали, сам своего имени не вспомнишь.
Когда я закончил, за окном уже серело. Маны ушло, я прислушался к груди — с двадцати пяти процентов до шести. Полтора часа работы, расход чудовищный, результат микроскопический… Но правильный! Направленный. Каждая капля легла туда, куда я её клал.
Двести лет я работал вслепую. Сегодня, наконец, с открытыми глазами, и ни одной капли мимо!
С этой мыслью уснул, и спал, кажется, без снов.
А в шесть утра я открыл глаза и понял, что у меня болит абсолютно всё. Ноги, спина, грудь, даже какие-то мышцы, которым я вчера внимания не уделял, заболели за компанию, из солидарности. Будто по мне всю ночь ходили, коты и слонопотамы, потом вспомнили про одну непримятую мышцу и вернулись.
Но я радовался этой боли, хорошей, продуктивной. Стройка идёт, ремонтники работают, и я теперь всё чувствовал и понимал — по пунктам, с латынью.
На животе у меня мурчал рыжий. Забрался ночью и теперь работал печкой, размеренно и басовито, как маленький котёл под давлением. Я опустил руку, зарылся пальцами в тёплый бок, мурчание прибавило оборотов. Серый с подоконника наблюдал за этой идиллией с откровенным презрением коменданта, которому подчинённый позволил себе фамильярность с гражданским лицом. Я лежал, смотрел в потолок, чувствовал, как внутри тихо гудит выстроенная за ночь стройка, и улыбался, как дурак.
Сегодня меня ждёт первый день в клубе. Шесть вечера, начинающие. Что ж… Покажу им настоящее искусство фехтования. Дрищ дрищом, а руки-то помнят.