Она перехватила меня в коридоре, когда я возвращался из душевой. Причем встретил я ее в… не самом лучшем виде: волосы мокрые, полотенце на плече, кроссовки на босу ногу…

Бывают такие лица, при виде которых хочется проверить совесть — нарушил ты что-то или ещё только планировал. Именно с таким выражением стояла у стены брюнетка с папкой в руках. Длинные волосы, собранные в высокий хвост, осанка — как будто ей в спину вшили линейку. Серые глаза с холодным прищуром — как у магистра, на экзамен к которому явился курсант в одном исподнем.

— Савелий. — сверилась она с бумагой. Не спросила — уточнила. Разница существенная.

— Да, Сава.

— Вероника. Староста блока, — она уж протягивала мне листок. — Распишитесь тут.

Я взял бумагу. Что-то про подъёмные выплаты по программе социальной адаптации для воспитанников детских домов. Сумма… ну. Хм-м. Не то чтобы много, но для человека, у которого в кармане ровно ноль — вполне. На фронте за такие деньги не убивали, но косо посматривать бы стали.

— И тут, — она ткнула пальцем в другую строчку, ноготь аккуратный, с прозрачным лаком, ни миллиметра лишнего. — Это подтверждение ознакомления с правилами проживания. Пункты с первого по двенадцатый. Подписать под каждым.

— Под всеми?

— Под всеми. А еще рекомендую прочесть их до подписания, хотя практика показывает, что эта рекомендация имеет очень низкую эффективность.

— А если прочту?

— Буду приятно удивлена.

Я расписался. Почерк у нового тела, к слову, отвратительный — мелкийи и кривой, будто чернильный паук пробежался по бумаге и потерял сознание на полпути. Мой прежний почерк выглядел бы здесь как высшая каллиграфия, впрочем десятки лет практики всё-таки дают о себе знать. Подпись вышла… ну, она удалась. Точно получше, чем у старого владельца тела. Вероника — я решил сократить мысленно до Ники, потому что Вероника длинновато для постоянного упоминания в мыслях — посмотрела на неё, моргнула один раз, и решила не комментировать. Мудро.

Она достала из папки ещё один листок. И вот тут у неё в глазах мелькнуло что-то… профессиональное удовлетворение, вот как бы я это назвал. Похожим образом выглядит полевой разведчик, обнаруживший засаду до того, как она сработала.

— Также довожу до сведения, — её голос стал чуть суше, если такое вообще возможно при её и без того засушлевой интонации, — что на ваше имя уже зафиксированы нарушения. Два.

— Два, — повторил я.

— Два. Первое. Пункт два-три. Несвоевременное прибытие на регистрацию. Явка была назначена на вчера, девять ноль-ноль. Вы прибыли значительно позже.

— Автобус, — сказал я. — Очень… насыщенный.

— Автобус не является уважительной причиной. Пункт два-три, примечание «в».

— У пункта два-три тоже есть примечания?

— У каждого пункта есть примечания.

Я уже начал догадываться.

— Второе, — продолжила она, и в её глазах мелькнуло что-то профессиональное. Так смотрит полевой разведчик на засаду, которую сам же и обнаружил. — Пункт семь-один. Содержание животных в жилых помещениях общежития.

— Уже? Как⁈

— Уже. Кот, рыжий, был замечен сегодня утром на подоконнике вашей комнаты. Он же, предположительно, был зафиксирован вчера вечером. Также имеется фотография в социальной сети, — она перевернула листок, и я заметил, что у неё заготовлена распечатка, — опубликованная вашей соседкой напротив вчера в девятнадцать сорок две. Подпись: «У новенького КОТИК, вы все ВИДЕЛИ⁈».

Полина. Конечно. Кто же ещё…

— Кот не мой, — сказал я. — Он приходит сам. Я его не приглашал, не кормил и не регистрировал. И не желал, чтобы он приходил.— Пункт семь-один не различает право собственности и фактическое присутствие животного в жилом помещении, — отрезала Ника. — Животное в комнате это нарушение! Точка.

— А если оно на подоконнике? Технически подоконник — это часть оконной конструкции, а не жилого помещения.

Она посмотрела на меня. Долго, секунды три, и не мигая. Я знал этот взгляд. Поэтому просто притворился ветошью.

— Подоконник является частью жилого помещения, — произнесла она так ровно, что каждое слово можно было использовать как уровень для строительства. — Пункт семь-один, примечание «а».

— Знаю-знаю, — вздохнул я. — У каждого пункта.

Черт. Серьёзная девушка.

Присмотревшись к ней чуть повнимательнее, я заметил что… черт. Да она здорова. Идеально здорова, физически, ни единой проблемы. Давление нормальное, сердце в порядке, ни единого воспаления. Но кортизол слегка повышен, надпочечники работают процентов на двадцать пять активнее нормы. Хронический стресс. Даже не патология, скорее… способ существования. Человек, который контролирует всё вокруг себя и тратит на это столько внутренней энергии, что её организм давно решил — значит, мы живём в режиме «готовность номер один». Постоянно и без перерывов.

Чем-то это напоминало перфекционизм. Видал такое у штабных офицеров. Не у крыс, а у тех, кто планировал операции качественно, проверял списки по три раза и не спал ночами, потому что «вдруг что-то упустил». Хорошие люди, в принципе. Надёжные. Но ранние инфаркты у них случались куда чаще, чем у тех, кто реально ходил в бой. Тело ведь не различает боевой стресс и бюрократический, ему-то всё равно, от чего тебя колотит.

— Четыре эпизода в двух пунктах за сутки, — уточнил я, пролистав глазами список. — Опоздание, кот на подоконнике, кот в комнате, и сверху фото с восклицательными знаками. Это рекорд?

Ника моргнула. Потом взглянула на меня так, будто я только что предложил выпрыгнуть из окна… ну, глупость сказанул.— Нет, — сказала она ровно. — Рекорд — семь. Но он был установлен группой из четырёх человек в состоянии алкогольного опьянения. Ты один и, я надеюсь, трезвый.

— Я тоже надеюсь.

Она захлопнула папку.

— Подъёмные зачислены на карту. Карта выдаётся на первом этаже, у коменданта. Терминал для проверки баланса — в холле. Еще вопросы?

— Вопросов нет.

— Отлично. Хорошего дня.

Развернувшись, она пошла по коридору. С все еще прямой спиной, ровным шагом. И ни одного лишнего движения. На её ушах блеснули серёжки — маленькие такие, серебристые, в форме звёздочек. Такие нарочно не заметишь, для этого надо вглядываться, я правда сразу заметил, глаз-то намётанный.

Хм-м. Звёздочки…

Ну, ладно. Карта, подъёмные, двенадцать пунктов правил с примечаниями. Кот-нарушитель, фотография в социальной сети с тремя восклицательными знаками, и староста, которая ведёт учёт с точностью армейского интенданта. Нормальное начало… В Академии я попал в список нарушителей лишь на втором курсе, когда обнаружилось, что подлечивал лошадей в конюшнях по ночам. Там за это, впрочем, не стали штрафовали — просто магистр Теоран дал мне по затылку и сказал «хотя бы высыпайся, тупица».

Подошёл к комнате, открыл дверь. На кровати лежал кот. Тот самый, рыжий. Когда я вошёл, он поднял голову, посмотрел на меня — «а, ты, ну заходи» — и снова свернулся клубком. А на подоконнике тем временем сидел второй, серый-полосатый, с белым пятном на груди. Вчерашний знакомый. Он, видимо, проник через окно, которое я оставил приоткрытым на проветривание.

— Два кота, или же еще два нарушения, — подытожил я. — Ника будет в восторге.

Рыжий зевнул. Серый даже ухом не повёл.

— Вот и замечательно…

* * *

Столовая оказалась ровно там, где вчера ее показывала Полина — одноэтажное здание с широкими окнами и раздаточной линией, за которой женщина в белом колпаке выкладывала кашу с видом человека, давно принявшего неизбежность утренних очередей. Движения у неё были настолько выверенные, что казалось, она могла бы раскладывать кашу с закрытыми глазами и попадать в тарелку с точностью до сантиметра.

Я взял поднос. Каша, хлеб, чай — бесплатно, и вот это слово мне определённо нравилось. В прошлой жизни за бесплатную кашу на фронте порой случались настоящие стычки, ведь ее часто нехватало, а тут — подходи и бери, никто не толкается, не хватает из рук. Цивилизация! Приятно это…

Сел как всегда за крайний стол, подальше от окна, спиной к стене, да поближе к двери в тех. помещения. Как наяву вспоминаю речь старого мастера-инструктора…: Никогда не садись спиной к двери, всегда имей обзор, всегда знай, где выход; в окно может прилететь пару заклинаний.

Паранойя? Возможно. Но лучше так, чем подохнуть. Подобные советы пишут кровью…

Каша оказалась вполне нормальной. Овсяная, густая, с маслом, горячая. Не деликатес, конечно, но после детдомовского рациона Савы и времен моего дества — вполне. Я ел спокойно, размеренно, глядя в окно на кампусный двор, где двое ребят перебрасывались мячом, и думал о том, как распределить подъёмные. Двадцать пять тысяч долга где-то на горизонте, и возвращать обещал — но не сегодня. Сегодня — выжить. Мёд (да и в общем еда наполненная энергией) — обязательно, первая статья расходов. Травы — если найду нормальные, не магазинную труху, в худшем случае нужно будет пройтись по лесам. Блокнот, для записей. Много чего нужно, а денег мало. Как всегда, впрочем.

— Слышь, — раздалось сверху, с интонациями надоедливой мухи, которую никто не звал.

Я поднял глаза. Парень. Высокий, широкоплечий, похож на тех, что качаются для отражения в зеркале, а не для дела. Лицо довольно смазливое, ухоженное, брови выщипаны настолько аккуратно, что сразу видно: кто-то явно потратил на это время и деньги. Зубы отбелённые, улыбка дорогая и гламурная, прям как витрина ювелирного магазина. На запястье часы, которые стоили, вероятно, больше чем мои подъёмные за полгода. Кроссовки белые, с логотипом, настолько чистые, что по ним, кажись, никто ни разу не ходил — по крайней мере, вряд-ли по земле.

За ним стояли двое. Пониже, потоньше, с одинаково уложенными причёсками и одинаковым выражением лиц: «мы с ним, значит мы тоже крутые». Свита… На фронте таких называли «подхвостниками» — бегают за старшим хвостиками и надеются, что его сила перетечёт к ним по проксимальности. Не перетекала никогда, к слову, но они продолжали бегать.

— Ты, детдомовский, — парень положил ладонь на стол, рядом с моим подносом, пальцы растопырил, будто стол мог куда-то убежать. — А это мой стол.

Я посмотрел на стол. Потом на его руку — ухоженную, с маникюром, ни одной мозоли, ни одного шрама. Потом на него. Ну, вот что тут скажешь… За свою длинную жизнь я ладил с командирами, которые сжигали деревни ради «стратегической необходимости». Ладил с дезертирами, способными убить санитара ради обезболивающего. Ладил с богами — буквально, с настоящими богами, пока они не поумирали один за другим. А тут какой-то мальчик с часами.

— Занятные речи, — бросил я и вернулся к каше.

— Ты не слышал, что ли? — его голос стал громче. Столовая вокруг начала затихать, как затихает поле перед грозой — не потому что все прислушались, а потому что шум создают люди, которые заняты своим делом, а когда начинается чужой конфликт, свои дела как-то сами собой замирают. — Э, я с тобой разговариваю!

— Вижу, точнее, слышу, — сказал я, не поднимая головы. — Продолжай.

— Чё «продолжай»? — он наклонился ближе. — Ты рамки не попутал, дворняга?

Один из подхвостников за его спиной сделал шаг вбок — видимо, для устрашения. Встал так, чтобы перекрыть проход. Второй остался на месте, скрестив руки, и пытался выглядеть угрожающе, что при его комплекции и двух прыщах на подбородке давалось с трудом.

Я вздохнул. Отложил ложку — каша ведь стынет, между прочим, а горячая каша вкуснее, это медицинский факт. Поднял на него глаза.

У меня есть один взгляд, который я стараюсь не использовать. Но иногда он сам прорывается, когда кто-то пытается давить. Не специально. Просто я перестаю улыбаться, и того, что за улыбкой, хватает. Слишком много в прошлом выпало на мою долю…

Мажор чуть отступил. На полшага. Сам не заметил, как это сделало его тело — инстинкт, чистая животная реакция на хищника, который крупнее тебя. Его сознание ещё думало, что он тут главный, а его ноги уже знали, что нет, это не так.

Быстрый взгляд диагностики зафиксировал такой результат, что я чуть не подавился. Ну, не подавился, но если бы жевал в тот момент, точно бы поперхнулся. Парню восемнадцать, в целом здоров. Растит мышцы — это видно, ест явно много, и явно… ну, белковое. Память Савы что-то такое смутно знала — какие-то порошки, какие-то банки… не суть. Почки пока справляются. Пока.

Зато его мужская часть… как бы помягче выразиться… спит. На дне. Для восемнадцати — подозрительно. Кровь к низу живота идёт паршиво, застой хронический, не вчерашний. У старика я бы списал на возраст. У этого — на образ жизни плюс «помощники роста», судя по тому как стонет его печень. Память Савы тут подсказала картинку: у одного клиента-афериста стояли на полке банки с яркими надписями — между ритуальной свечой и календарём. Этот, видимо, такие же глотал — только горстями.

Результат…

Результат очевиден.

— Знаешь, — начал я, с тем самым тоном искреннего удивления, который у меня получался лучше всего, когда я действительно удивлялся, — первый раз вижу…

Пауза. Я нахмурился, будто пытался вспомнить слово. И ведь правда пытался — оно лежало где-то в памяти Савы, такое… новомодное. Местное. Медицинское, но бытовое. Все его знают, а я вот…

— Как же это слово… — я пощёлкал пальцами. — А!

Столовая вокруг уже притихла окончательно. Люди за соседними столами перестали жевать, ложки зависли на полпути, кто-то отложил телефон.

— Импотента! — произнёс я это с таким искренним восторгом первооткрывателя, будто обнаружил редкий гриб в лесу. — Вот. Точно. Импотент. Новомодное словечко, но ведь звучит как-то… Так вот, первый раз вижу импотента в таком возрасте, а тут еще и такой, который наезжает на людей за завтраком. Обычно у них с самооценкой проблемы посерьёзнее, не?

Кто-то за дальним столом поперхнулся чаем. Где-то хихикнули, быстро и испуганно, и тут же захлопнули рот рукой. Один из подхвостников дёрнулся, открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, он был похож на рыбу, которая забыла, зачем вылезла на берег.

Мажор не то что покраснел, сразу аж побагровел. Цвет его лица перешёл от розового к свёкольному за полторы секунды. Я такую скорость видел только у полевых командиров, когда им сообщали, что обоз с припасами не придёт.

— Э… — начал один из подхвостников, тот, что стоял сбоку. — Ты чё сказал⁈

Его голос дал петуха на последнем слоге, и кто-то у раздачи фыркнул.

— Соль есть? — спросил я у парня за соседним столом. Просто повернулся к нему и спросил, как будто мажора и его свиты не существовало. Как будто они растворились, стали частью интерьера, предметом мебели между столовскими стульями и плакатом «Мойте руки перед едой».

Парень за соседним столом моргнул. Молча протянул соль Руки у него слегка тряслись — не сколько от страха, сколько от ели сдерживаемого смеха. Было видно, как он прикусил губу изнутри, чтобы не загоготать.

Мажор простоял ещё секунду, но подхвостник сзади дёрнул его за рукав — не сильно, осторожно, как дёргают за рукав человека, стоящего на краю обрыва. Мажор стряхнул его руку, постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл к выходу. Молча. Без единого слова. Подхвостники дёрнулись за ним, спотыкаясь друг о друга. Один чуть не уронил чей-то поднос, даже извинился и выскочил из столовой.

Откуда-то слева, из-за колонны, донёсся громкий шёпот. Настолько громкий, что его услышали все, кто не оглох. Хотя какой там шёпот, это крик, притворяющийся шёпотом.

— ОН ЕГО УНИЧТОЖИЛ.

Полина. Разумеется. Она сидела через три стола, с какой-то девчонкой, и её глаза горели все тем же огнём первооткрывателя, как и вчера. Только вчера она показывала кампус, а сегодня смотрела бесплатное шоу.

Столовая зашевелилась, все зашепталась. Кто-то засмеялся в голос, уже не сдерживаясь. Кто-то переглянулся. Парень, который дал мне соль наклонился ближе и тихо сказал:

— Чувак, ты в курсе, что его отец спонсор академии?

— Нет, — ответил я. — Соль качественная, кстати. Спасибо.

Он посмотрел на меня. С сомнением, похоже не мог решить: очень смелый я, или очень тупой, или и то и другое одновременно и в равных пропорциях.

— Нет, серьёзно. Его папа вложил бабки в новый корпус. Он тут…

— Спасибо за соль — повторил я.

Он замолчал, покачал головой и отвернулся к своему подносу.

Больше никогда не буду пересаливать, это решение окончательное и обжалованию не подлежит. Встал, отнёс поднос на раздачу, кивнул женщине в колпаке — она кивнула в ответ, чуть приподняв бровь, видимо тоже все слышала, — и вышел из столовой.

На крыльце стояла Полина. Конечно ждала. Она стояла, пританцовывая на месте, с телефоном в руках, глаза такие, будто ей только что подарили щенка и билет на концерт одновременно.

— САВА! — она схватила меня за рукав. Тот же самый, за который вчера тащила на экскурсию. Начинаю подозревать, что у моей куртки выработается рефлекс… этого… Павлова, во, на рыжих девчонок. — Ты гений! Ты знаешь, что ты гений? Ты его… ты просто… КАК ты это сделал?

— Что именно?

— Ты его одним словом! Одним! ОДНИМ СЛОВОМ! Он там чуть не заплакал, ты видел его лицо? ТЫ ВИДЕЛ?

— Я ел кашу.

— Это было вишенкой! Ты повернулся и попросил соль как будто его нет, КАК БУДТО ЕГО НЕТ, Сава, понимаешь? Маша, МАША! — она повернулась к подошедшей подруге, невысокой брюнетке в очках. — Ты видела? ТЫ ВИДЕЛА ЭТО?

— Весь зал видел, Поль, — Маша покачала головой, поправив очки. — Его отец, кстати, один из главных спонсоров. Новый корпус построили на его деньги.

— И что?

— Ничего. Просто говорю.

Полина отмахнулась от этой информации, как от мухи, и продолжила трясти меня. Я аккуратно высвободил руку, потому что кровообращение в ней — штука полезная, знаю как целитель.

— Полина. Всё нормально. Он подошёл, я ответил, он ушёл. Ничего особенного.

— НИЧЕГО ОСОБЕННОГО? Ты его публично!.. Ты вообще!.. — она захлебнулась словами, и это, вероятно, случалось с ней примерно раз в полгода. — Ладна. Ладна-ладна-ладна. Но я запомнила. И записала. И отправила Машке. И Лёхе. И ещё троим. И… да. Ладно.

Она убежала. Буквально — развернулась и побежала по дорожке, на ходу тыкая в телефон, видимо уже пересказывая кому-то всю сцену с подробностями, которых не существовало и к обеду обрастут новыми.

Я же остался стоять на крыльце. Солнце грело, утро было хорошее, где-то в моей комнате на кровати спал кот, а может два, добавляя нарушений в список Ники. Мажор с его часами и проблемами со здоровьем ушёл. Вернётся, конечно, — такие всегда возвращаются, потому что проигрывать не умеют, а учиться на проигрышах не хотят. Но это потом. А пока — утро, солнце, и откуда-то с территории кампуса доносились звуки, которые я не слышал очень давно.

Удары. Ритмичные, жёсткие, с характерным лязгом металла о металл. Не мечи, конечно, — мечи звучат иначе, я бы не перепутал, — но что-то похожее. Тренировочная сталь.

Эх-х…

Сходить проверить что-ли?