Звонили в шесть вечера. Резко, долго, причем кнопку вжимали секунды три и потом вновь отпускали. Судя по памяти, так звонят только те люди, кто уверенны в своём праве: военные и те, кто служат государству. Или просто слишком наглые.

Я убрал документы в ящик, одёрнул футболку, пригладил волосы и распахнул дверь.

На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Рост средний, живот, усы. Все на месте. Плюс форменная куртка поверх свитера, фуражка набок, в одной руке папка, а в другой ручка. Его лицо излучало одно единственное желание — оказаться в любом другом месте.

— Денисов? — сверился с папкой.

— Э-э-э… да. Да. Добрый вечер.

Я чуть наклонил голову, открыто и виновато, с оттенком «я всё понимаю и мне стыдно», ровно с этим приёмом я обычно заходил в штабы без пропуска. Во время боевых действий. Ага.

Участковый моргнул.

Диагностика, конечно, сработала фоном. Поясница с грыжей, L4-L5. Еще и холестерин. А на правом колене старая травма мениска. Давление в норме, пульс правда чуть учащён, но это скорее от лестницы, точнее подъема по ней, чем от стресса. Обычный уставший мужик, тянущий лямку до пенсии. Черт! Откуда я таких слов понабрался?..

— Дронов, участковый уполномоченный. На вас три заявления, юноша.

— Я знаю. — Поднял ладони, примирительно. — И я собираюсь всё исправить. Могу предложить вам чаю? У меня только мёд к нему есть, но мёд хороший.

Он уставился на меня — «парень, ты серьёзно?» — потом на папку, потом снова на меня.

— На минуту максимум, — отрезал участковый.

— Конечно. Обувь можно не снимать. Полы… ну, сами видите.

Линолеум пузырился волнами. Участковый хмыкнул на это, но промолчал. Он прошёл в комнату и огляделся — свечи, шар, карты, всё это нелепое хозяйство предстало пред ним…

— Это вот этим ты… промышлял?

— Промышлял. — Я развёл руками. Искренне, без переигрывания, с каплей стыда. Тон был мной подобран еще с кадетки, точный и как всегда подходящий: с генералами обязательно почтительно, с сержантами надо по-свойски, с ранеными — спокойно, а с стражниками — честно. — Да, глупо получилось, и я жалею.

— Хм. — Он раскрыл папку. Страницы были вложены как попало, половина вверх ногами. Нашёл нужную. — Козловы, пять тысяч. Сидоренко, восемь. Андреева, двенадцать. Итого двадцать пять.

— Верну всё. Каждую копейку. Как устроюсь на работу так верну. Если надо — напишу расписку, или как это…

— Как это? — повторил участковый, глядя на меня поверх папки.

Чуть не проскользнуло. «У вас» чуть не вырвалось вместо «у нас». Контроль, Сава. КОНТРОЛЬ.

— Простите. Голова после… после всего. Я хотел сказать — готов оформить как положено.

Участковый захлопнул папку и уставился на меня так, будто прикидывал, возиться с этим или проще забыть.

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

— Из детдома?

— Да.

— Родители?

— Нет. Не знаю.

Он вздохнул. Длинно, тяжело. Убрал ручку в карман.

— Слушай, Денисов. Мне вот этим заниматься… — Показал папкой на свечи, на шар. — У меня таких дел — во. — Ладонь к горлу. — Я на пенсию через три года. Три. Года. Если реально хочешь исправить — исправляй. Верни людям деньги, извинись нормально, и я закрою глаза на то, что ты тут Гарри Поттера из себя строил. Понял?

— Понял. Спасибо.

— Не за что спасибать. — Уже разворачивался. — И убери эту хрень. — Ткнул в сторону шара. — Стыдоба какая…

— Уберу.

Он остановился в дверях, полсекунды помедлил — я видел, как качнулся его корпус, кажись грыжа напомнила о себе при повороте — и добавил тише:

— Козлов сегодня заходил ко мне. Хотел заявление забрать. Говорит, бабка его ходить стала нормально.

— Ну…

— Ну и дурак он. Поверил в сказки… — Перебил он меня. — Я ему так и сказал, нефиг выделываться так. Но эт, думаю ты с ним договоришься… хах…

Произнёс он это буднично, но на меня при этом глянул чуть дольше, чем нужно. Я выдержал взгляд и промолчал.

Плохо. Если бабка нормально будет ходить и рассказывать соседям, а бабки ВСЕГДА рассказывают соседям, даже у нас так было, то скоро начнут приходить ко мне. С вопросами, с болячками, с надеждой. А я пока не готов ни к вопросам, ни к надежде. Осторожнее надо было быть…

* * *

Закрыв за Дроновым дверь, я прислонился к ней спиной и выдохнул.

Я в своё время договаривался с демонами. С настоящими, рогатыми, с серой на клыках, с теми кто пытался открыть портал из инфернальных планов в наш мир. Ведь, удобный участок… так вот. Участковый с папкой и грыжей L4-L5 после такого — ну, как бы сказать, не самый страшный визит в моей жизни.

Но сама ситуация удручает. Двадцать пять тысяч долга. Денег нет. Работы тоже. Телу семнадцать лет, ни опыта, ни документов, кроме справки из детдома. Развить тело быстро не выйдет, магический фон тут слабый. И если долг не верну, участковый придёт снова, только уже без чая и разговоров… Нужны деньги, и быстро.

Вернулся в комнату. За окном — двор, лавочка, помойка, а на лавочке двое с пивом, за помойкой бродил рыжий кот.

Диагностика, разумеется, зудела: блохи, лёгкое обезвоживание.

— Нет, — я погрозил пальцем своему отражению в окне. — Даже не смей. ТЫ НЕ ВЕТЕРИНАР.

Ладно. Жив, крыша над головой есть, паспорт есть, банка мёда, пол батареи в телефоне и три уголовных дела. Бывало и хуже.

Зачерпнул ещё ложку мёда. Тёплый толчок в груди. Одиннадцать и три десятых. Капля, но моя…

На полке между «Травником» и «Народной медициной» стояла ещё одна книжка — тонкая, в бумажной обложке, без названия на корешке, которую я раньше как-то не приметил. Вытащил. «Колледж прикладной медицины и биотехнологий. Информация для абитуриентов. Набор на осенний семестр.» На последней странице, кривым карандашным почерком: «позвонить?» и следом чуть правее: «можно бесплатно, если справка из детдома.»

Колледж прикладной медицины. МНЕ. Великому магистру целительства, фронтовому хирургу, который латал тела после столкновения с богами. Предлагали пойти учиться базовой медицине. В КОЛЛЕДЖ.

Я засмеялся. Тихо, потом громче, согнувшись на диване, уткнувшись в подушку, пахнувшую пылью и чужой жизнью. До слёз, до рези в избитых рёбрах.

Потом вытер глаза и вложил буклет обратно.

— Ладно, мир. Принимается. Сава Денисов, студент. Звучит?

…

— Звучит!

Телефон мигнул. Неизвестный номер, текстовое сообщение: «Денисов С. И., напоминаем: зачисление на программу подготовки ЭОЦ-17 подтверждено. Явка 20 сентября, 9:00. Адрес: ул. Академическая, 4.»

Прочитал три раза. ЭОЦ-17. Понятия не имею, что это. Аферист, видимо, подавал документы куда мог, по справке из детдома. Прошёл куда-то. А двадцатое это уже послезавтра…

— Академическая, четыре, — я постучал телефоном по колену. — ЭОЦ-семнадцать. Люблю тайны. Ну, разберёмся.

За окном рыжий кот запрыгнул на подоконник с той стороны решётки и уставился на меня через стекло. Диагностика тут же подтвердила: блохи и обезвоживание. ЕЩЁ и голод.

— Нет. Нет-нет-нет. Нет!

Кот моргнул. Медленно.

— Эх-х…

Я налил воды в блюдце, открыл окно, и протянул между прутьями решётки. Кот обнюхал и начал пить. Я стоял рядом, слушал, как он лакает, и думал: в моём мире моим фамильяром был филин. Один. ОДИН. С жетоном и боевым номером. А тут рыжий бродяга с блохами лезет через решётку, и я зачем-то наливаю ему воду.

— Разовая акция, — предупредил я. — Гуманитарная помощь. Без обязательств!

Кот допил, мяукнул коротко… и ушёл. Гад. Но у меня осталось чёткое ощущение, что он вернётся, и причем приведёт друзей.

Прикрыл окно. Лёг на диван и уставился в потолок с разводами. За стеной шумел телевизор. Тело болело, маны на дне. И перспектива в виде загадочного зачисления в программу с аббревиатурой, которую не гуглить же на восьми процентах батареи.

Впрочем, крыша есть, стены есть, горячая вода из стены, банка мёда. И никто не шмаляет магией тактического уровня. По моим меркам — роскошь. Абсолютная, невозможная роскошь.

Сомкнул веки. Завтра разберусь. С деньгами, с заявлениями, с аббревиатурой, с рыжим котом и его будущими друзьями. С тем, что мёд кончается, а мана на дне, и одно от другого зависит напрямую.

За стеной переключили канал — футбол сменился какой-то женщиной, которая громко рассказывала про погоду. В этом мире, оказывается, погоду предсказывали специальные люди по телевизору, без магии, без провидцев, и с графиками и расчётами. Завтра обещали дождь.

Дождь. Нормальный, обычный. Вода с неба. Можно подставить лицо и не бояться, что кожа сойдёт… Если память мне не врет.

Тело тянуло в сон — молодое оно, да еще и умело засыпать мгновенно. Я-то разучился давно, спал урывками, но сейчас не сопротивлялся. Диван, подушка, тишина. Нормально…

Засыпая, я подумал: А без магии то, ничего так. Жить точно можно.

* * *

Автобус. Мой новый враг! У-у-у как я теперь их ненавижу. Хоть впервые и вижу.

Я сидел у окна, прижавшись виском к стеклу, и старался не сойти с ума. Диагностика работала в режиме лучника со столетним опытом: мужчина слева — гастрит, женщина через проход — артрит правого запястья и начальная стадия диабета, подросток в наушниках — практически идеальное здоровье, только прыщи и лёгкий сколиоз, дедок на задней площадке — гастрит, бессонница, тахикардия, катаракта левого глаза… Бабушка с авоськами у передней двери — гастрит, и гипертония. Мужик в спецовке рядом с ней — гастрит.

Гастрит, гастрит, гастрит…

У вас тут что, эпидемия? Чем вы питаетесь, люди? Боевым ядом? Жареной бронёй?

В полевом госпитале целители получали раненых партиями — носилки, кровь, крики, конвейер. Я привык к потоку. Но там были раны, переломы, ожоги — прилетело, починил, и лови следующего. А тут весь автобус тихо гнил изнутри, и каждый, похоже, считал это нормой. Никто не кричал, не звал на помощь. Сидели тупо в телефонах и тихо разлагались изнутри.

Я зажмурился и попытался приглушить поток. Представил фильтр — густую сетку, через которую проходят только серьёзные сигналы. Гастрит — мимо. Простуда — мимо. Мелкая хронь — мимо. Оставить только переломы, опухоли и острые состояния.

Сетка работала секунд пять, потом порвалась, и в сознание хлынул мужик с соседнего ряда: камни в желчном, два, один крупный, нужна операция, но он не знает.

Я отвернулся к окну и начал считать фонарные столбы, чтобы отвлечься. На тридцать седьмом автобус свернул с шоссе, проехал мимо заправки с магазином, мимо пятиэтажек с балконами, увешанными бельём, и остановился у кирпичной стены, за которой торчали верхушки деревьев.

— Академическая, четыре, — объявил водитель. — Кому к семнашке — на выход.

Часы на телефоне показывали шесть вечера. Явка была в девять утра, но я добирался весь день — два автобуса с пересадкой, один из которых сломался на полпути. Опоздал на девять часов. Ну, бывало и хуже — однажды я опоздал на собственные похороны, правда, в другом мире и в другой ситуации.

Семнашка. Ласково. Видимо, местные что-то знали…

Я подхватил рюкзак — единственный, с двумя футболками, парой джинсов, «Травником» Ковалёвой и банкой мёда на самом дне — и вышел.

* * *

Первое впечатление: лагерь целителей после битвы за Кернмор. Когда его реновировали. Кирпичные корпуса, приземистые и основательные, из того дешёвого красного кирпича, каким выкладывают заводские цеха, когда не хватает казны на облицовку, но хватает совести не использовать всякий шлак. Между корпусами — двор с деревьями и скамейками. Стеклянные вставки, современные, нелепо торчащие из старых стен, как протезы на здоровом теле. Забор кирпичный, низкий, скорее обозначающий границу, чем защищающий.

Только без трупов и с вайфаем. Прогресс.

Я прошёл через проходную — будка, шлагбаум, охранник, который кивнул мне и вернулся к телевизору, не спросив ни документов, ни имени. В моём мире через ворота Академии Серебряной Цитадели проходили по трём печатям, двум жетонам и одному ментальному сканированию. А тут кивок, и можешь идти… Что за безалаберность…

Люди ходили по двору в обычной одежде, ни формы, ни мантий. Парни в худи и джинсах, девушки в кроссовках, кто-то с рюкзаком, кто-то с какими-то стаканчиками. Некоторые сидели на скамейках с… с ноутбуками, и выглядели нормально и мирно. Диагностика перебирала их фоном — здоровые, в основном, молодые тела с мелкими проблемами: сколиозы да аллергии, один свежий перелом запястья в гипсе. Ничего такого, от чего хотелось бы бежать и лечить.

Приятно это…

Нашёл главный корпус, приёмную. Женщина за столом проверила паспорт, справку из детдома, сверилась со списком. «Денисов… да, есть. Общежитие, второй этаж, комната на вахте получишь ключ.» Выдала пару бумажек на подпись.

Всё заняло десять минут.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и пошёл искать общежитие. Указатель нашёлся быстро — синяя стрелка на кирпичной стене, «Общежитие →». Четырёхэтажное здание в глубине кампуса, такой же заводской кирпич, окна пластиковые, у входа три ступеньки и дверь с кодовым замком. Код, к слову, красовался маркером на стене рядом с замком — четыре цифры, жирным, с подписью «не забудь, дурак!!!».

Безопасность уровня «бога».

Набрал код, толкнул дверь. Справа была вахта: стол, журнал, камеры на мониторе, из которых половина показывала серый экран, и женщина неопределённого возраста в вязаной кофте. Она глядела на меня, и по лицу читалось ясно: студентов она повидала достаточно, чтобы не ждать от них ничего хорошего.

— Новенький? — она не спрашивала, она констатировала.

— Денисов. Савелий.

— Паспорт!

Я протянул. Она полистала, записала номер в журнал, не глядя вытащила из ящика ключ на пластиковом брелоке.

— Второй этаж, двести седьмая. Комендант будет в девять утра, получишь бельё и акт приёмки. Стирка в подвале, кухня в конце коридора. После двадцати трёх не шуметь, иначе штраф. Животных нельзя!

— Понял…

— Не понял, — поправила она. — Но поймёшь!..

Я забрал ключ и пошёл вверх по лестнице, чувствуя её взгляд спиной до самого поворота.

* * *

Комната двести седьмая оказалась маленькой, чистой и двухместной. Четырнадцать квадратов, на глаз, — я научился определять площадь помещений ещё в старые времена, когда от размера палатки зависело, сколько раненых можно уложить на пол. Две кровати, два стола, два стула, один шкаф с двумя створками, одно окно. Стены — крашеный бетон, зеленоватый, оттенка, который в каталогах красок наверняка называют «больничный оптимизм». Линолеум серый, местами вздутый, но лучше по состоянию чем там, где я очнулся. Потолок высокий, с трубой вдоль стены — старый цех давал о себе знать.

Левая сторона комнаты была занята. Аккуратно заправленная кровать, на столе — стопка учебников, ноутбук, кружка с надписью «Я не сова, я жертва обстоятельств». На спинке стула — полотенце. Шкаф слева закрыт. Чисто и упорядоченно, без единого лишнего предмета. Хозяин спал, отвернувшись к стене, в наушниках, под тонким одеялом. Диагностика показала: здоров, слегка повышен кортизол — стресс, а не болезнь, и пульс ровный, а дыхание глубокое. Спит по-настоящему, не притворяется.

Идеальный сосед…

Я прошёл к правой стороне — моей получается стороне, ближе к окну, стараясь не шуметь. Положил рюкзак на кровать. Осмотрел стол: чистый, с царапиной наискось, пара капель от краски. Стул скрипучий, но живой. Окно выходило во двор — скамейки, деревья, баскетбольное кольцо без сетки, фонарь. Под столом обнаружилась розетка — воткнул зарядку, и пристроил телефон на восемь процентов, пусть живёт.

Достал банку мёда из рюкзака и поставил на подоконник. Свет проходил сквозь янтарную густоту, как сквозь витраж. Единственное личное имущество напоминающее о магии… Вся моя собственность в этом мире — банка мёда и книга про травы (если утрировать). В прошлом мире у меня были дом (разрушен), мастерская (сгорела), библиотека целительских трактатов (засыпана после обстрела метеоритами)…

Банка мёда. Вполне себе неплохой старт в новом месте.

Я сел на кровать. Матрас тонкий, пружины скрипнули, и сосед шевельнулся во сне. Я замер. Подождал. Он затих. Я медленно откинулся на подушку — плоскую, набитую чем-то, отдалённо напоминающим вату, — и уставился в потолок.

Дом. Маленький, казённый, пахнет хлоркой, с соседом который спит. С дверью на обычном металлическом ключе. Идеально…

И тихо. Так тихо, что я слышал, как сосед дышит. Он спал так глубоко… непривычно такое видеть.

Я забыл, каково это — когда тихо. Нет, даже не забыл. Просто привык к тому, что тихо не бывает. А оно, оказывается, бывает. Прямо сейчас…

Я прикрыл глаза на секунду. Поспим чуток, а дальше разберемся…

Дверь распахнулась с грохотом, от которого я скатился с кровати, приземлился на четвереньки и выбросил руку в сторону угрозы, прежде чем мозг успел хоть что-то обработать. Рефлекс, никуда не денешься — в полевом госпитале двери так открывали, когда привозили тяжёлых, когда секунды решали всё. Или если враг был уже на пороге. Мана дёрнулась к пальцам, готовая к заклинанию, и я её удержал, прижал обратно в грудь, потому что в дверном проёме стоял не раненый солдат и не вражеский боевой маг…