Я открыл глаза и увидел табуретку, которая летела мне в лицо. Деревянная, с металлическими уголками на ножках. Кто-то вкладывал в замах всю душу — двумя руками, от бедра, с разворотом корпуса. Тело еле слушалось, чужое и слабое, всё болело. Удар пришёлся в плечо, опрокинул на бок — и затылок впечатался в линолеум. Тот был холодным.

— ШАРЛАТАН! — Хрип и ярость, дребезжание на верхних нотах донеслась до моих ушей, оглушая. — Я тебе покажу целителя! Я тебе покажу!

— Коля! Хватит! Убьёшь же!

Женский голос, тонкий и испуганный, прилетел откуда-то от двери.

Я лежал на полу и думал очень быстро. Война учит думать быстро — или перестаёшь думать вообще, третьего не дано. Тело чужое, это я понял сразу: худое, молодое, руки тонкие. Я лежал на боку, ноги подогнуты к животу. Рефлекторная поза защиты, тело привыкло, что его бьют. Рёбра ныли в трёх местах, а значит, деревяшка прилетала не впервые.

Фронтовой автопилот включился раньше, чем я успел моргнуть. Замкнутое помещение, один агрессор, одно гражданское лицо у выхода, путь отхода — дверь за спиной женщины. Угроза — мужчина лет семидесяти с кустистыми бровями и багровым лицом. Рубашка в клетку, подтяжки. Сандалии на носки. Кто-то ему подбирал комплект. Мило.

Диагностика врубилась сама, без спроса. Как всегда, как в любом мире. Контур дедова тела вспыхнул в голове, и я перестал думать о сандалиях. Гипертония третьей степени, аритмия. Изношенный левый коленный, увеличенная печень — пил, давно бросил, но следы остались. Сердце работало на пределе. Прямо сейчас, с табуреткой в трясущихся руках и давлением под двести, дед стоял в минуте от того, чтобы лечь рядом со мной. Навсегда.

— Стойте, — мой голос вышел чужим. Молодой, хриплый, горло саднило — до меня тут орали, и явно не первый раз. — Пожалуйста. Стойте.

— Заткнись!

Замах. Я чуть сдвинулся — совсем немного, тело еле слушалось — и табуретка прогрохотала по линолеуму рядом с ухом. Дед ругнулся. Бабка у двери ахнула. А моя диагностика, которую я не просил и давно разучился выключать, перекинулась на неё. Автоматически.

Бабка стояла в дверном проёме, маленькая, в платке, держалась за косяк — и контур, который развернулся у меня в голове, был хуже дедовского. Артроз обоих коленных, запущенный, хронический, из тех, что копятся лет десять и к которым привыкаешь, как к плохой погоде. Тазобедренный справа на грани. Позвоночник — трещины в двух позвонках. База третьего курса академки, а для высшего мастера боевого целительства — вообще игра в песочнице.

«Маны на дне, — мелькнуло в голове, пока дед переводил дух для нового замаха. — Но на её колени хватит, там работы на пару процентов. Её колени или его сердце, но не оба. Значит, нужно, чтобы дед сел сам.» Я перехватил табуретку за ножку и открыл рот — потому что уговаривать людей не убивать меня я умел задолго до того, как научился лечить.

— Колени, — сказал я, глядя на бабку. — Правое хуже левого, да? И в пояснице отдаёт.

Она замерла. Дед замер вместе с табуреткой, и я впервые за весь этот цирк увидел на его лице что-то кроме желания меня убить.

— Откуда ты… — начал дед.

— Дайте мне её руку, — я протянул ладонь. — И одну минуту.

— Не трогай её! — дед рванулся, но бабка остановила его одним прикосновением к плечу.

— Коля. Посмотри на него.

Дед посмотрел. Трудно продолжать бить парня, который сидит на полу, весит килограммов пятьдесят и только что правильно назвал диагноз твоей жены. Он отступил. Табуретку не бросил, но отступил — и то хлеб.

Бабка подошла. Осторожно, держась за стену, переставляя ноги мелкими шагами — каждый шаг отдавался вспышкой в коленях, в бедре. Привыкла настолько, что даже лицо не менялось.

Она протянула мне руку. Маленькая, тёплая.

Я взял обеими ладонями, расправил пальцы широко, театрально — позёр, всегда был позёром, в госпитале целители надо мной смеялись, а я считал, что если делаешь чудо, то оно должно ВЫГЛЯДЕТЬ как чудо — и отпустил ману.

Ощущение — как глоток воды после трёх суток пустыни, только наоборот: отдаёшь, а легчает. Мана потекла из центра груди по рукам, через кончики пальцев — и встретила повреждённую ткань. Хрящ начал восстанавливаться, суставные капсулы уплотнились, синовиальная жидкость заполнила полости — сосуды расширились, мышцы расслабились.

Работает.

Работает, работает, РАБОТАЕТ. Руки чуть засветились — зелёный, еле заметный. Я убавил интенсивность. Тут не передовая, не надо собирать человека за тридцать секунд между обстрелами. Аккуратнее. Мягче.

— Тихо-тихо-тихо, — пробормотал я, обращаясь одновременно к мане, к бабкиным коленям и к собственным трясущимся рукам. — Не спешим. Аккуратненько…

Пять секунд. Артроз — чисто. Хрящ — восстановлен. Тазобедренный — регенерация. Позвоночник… мана кончалась. Микротрещины залатал, остеопороз замедлил, полностью убрать не успел. Запас рухнул до восьми процентов.

Хватит. Главное сделано.

Я развёл ладони — медленно, с оттяжкой, потому что позёр — и распахнул глаза.

Она стояла. Ни за что не держась. Согнула правую ногу. Левую. Осторожно, будто тело могло обмануть.

— Не болит, — выдохнула она. — Колечка… Не болит.

Табуретка грохнулась об пол — дед разжал пальцы, не заметив. За стеной кто-то орал на футбол, а тут — тишина, и дед, который секунду назад хотел меня убить, а теперь стоял и не знал, куда деть руки.

Колени больше болеть не будут.

Бабка шагнула ко мне и обняла — быстро, крепко, не спрашивая разрешения.

— Ты… — начал дед. — Я тебя табуреткой… А ты…

— Квиты, — я похлопал себя по плечу и поморщился. — Идите домой. Ей отдохнуть нужно. И вам бы давление сбросить, пока мебель не кончилась.

Бабка отступила, вытерла лицо платком.

— Спасибо тебе, внучек, — бабка перекрестила меня мелко, привычно, как делала это наверное тысячу раз. — Пойдём, Коля.

Дед у двери буркнул куда-то в пространство, не глядя:

— Пирожки. Занесу.

Дверь закрылась. Я сидел на полу, маны почти ноль, синяк на пол-лица. Пережил осаду Серебряной Цитадели, тысячу раненых за три дня — но дед с табуреткой оказался где-то рядом по шкале. Тело виновато, его гормоны. Семнадцать лет, адреналин хлещет как из крана, а контроля — ноль. Силы пока не хватает чтобы взять эту химию под себя.

— Ну… Ка— … нет. — Я оборвал себя. Новый мир. Новое имя. Старое пусть лежит где лежит. — Ну, Сава. С НОВОСЕЛЬЕМ.

Сава. Имя всплыло само — вместе с адресом этой квартиры, номером школы, лицами каких-то людей, запахом столовки. Память прежнего хозяина никуда не делась, она сидела где-то в глубине, мутная и нечёткая, как осадок на дне стакана. Не моя, но доступная. Если не вглядываться — просто фон. Если вглядеться — проступали куски: детдом, улица, чьи-то клички, ощущение голода как нормы.

— Ну, Сава, — повторил я тише. — Давай разбираться, что ты мне оставил.

* * *

Минут двадцать я лежал на диване и привыкал ко всему сразу — к телу, к тишине за стеной, к тому, что никто не стреляет. Память пацана подсказывала: соседи орут — это нормально, это телевизор, а не обстрел. Мои рефлексы с этим не соглашались, но учились быстро.

Когда я наконец сел и огляделся, комната рассказала мне всё, что я хотел знать о прежнем хозяине этого тела. И ничего хорошего. На столе у окна громоздилась коллекция, при виде которой любой настоящий маг то ли заплакал бы, то ли засмеялся: свечи, оплавленные до огарков, стеклянный шар с надписью «Fengshui Crystal Ball» и ценником, который аферист забыл содрать, колода карт без единой искры энергии, россыпь камней и пучки трав, высохших до хруста. На стене — распечатанная мандала на скотче, один угол отклеился.

— Парень, — я постучал ногтем по шару, — ты хотя бы ПЫТАЛСЯ?

В моём мире за такой реквизит побили бы. Не больно, но очень обидно.

Шкаф сперва разочаровал — два балахона, чёрный и фиолетовый, со звёздами из фольги, накидка с капюшоном и цепочка с пентаграммой — а потом, за всей этой бутафорией, нашлись нормальные вещи. Джинсы, пара футболок, толстовка. Потрёпанные, но чистые. Я переоделся, сунул балахоны обратно и захлопнул дверцу. Потом подумал, раскрыл обратно, достал чёрный, накинул на плечи и глянул в зеркало с трещиной, висевшее на двери.

Из зеркала глядел худой парень с тёмными волосами до плеч, синяком на скуле и звёздами из фольги на плечах. Помощник фокусника, которого забыли покормить.

— Нет, — скинул балахон. — Это мы носить не будем. Никогда.

Квартира оказалась крошечной — комната, кухня через дверной проём, и где-то должна быть ванная. Но первым делом я пошёл не на кухню.

Ванная. Совмещённая, размером с приличный шкаф. Советский кафель, местами обнаживший серую стену. Я повернул кран, и вода пошла — сначала холодная, потом тёплая, потом горячая. Пар поднялся от струи. Я стоял и смотрел на этот пар, и узел в груди, стянутый за все годы — за обстрелы, за навесы вместо палаток, за котелки кипятка, за которые дрались два сержанта после трёхдневного марша — начал ослабевать. По нитке.

Горячая вода. Из стены. Без рун, без огня. Повернул ручку — и она идёт. Бесконечная…

Я разделся, залез под душ и на какое-то время забыл, кто я.

Не, буквально — горячая вода ударила по плечам, по затылку, по рёбрам, которые ныли от встречи с табуреткой, и всё остальное перестало существовать. Чужое тело, чужой мир, дед с праведным гневом и бабка с исцелёнными коленями — всё отступило. Была только вода. Горячая. Много. Бесплатно… Я прижался лбом к кафелю и стоял так, пока ноги не начали подрагивать от слабости.

Сорок минут. Мог бы час, но вода смыла кровь с затылка — рассекло кожу же — и вместе с кровью унесла остатки адреналина. Тело стало ватным и тяжёлым. Молодое тело, семнадцать лет. Оно радовалось горячей воде по-своему, по-звериному, как кошка, которую почесали за ухом. А мне было… я не помнил сколько. Давно перестал считать. Семнадцать исполнилось — это когда я только поступил в Академию. Когда ещё верил, что целители не воюют.

Вытерся единственным полотенцем — серым, жёстким, с дыркой — и вернулся в комнату. На столе среди свечей и бутафории лежал телефон. Плоская чёрная штука. Тело знало, как им пользоваться — обрывки памяти всплывали нечётко, но руки помнили. Нажал кнопку, экран вспыхнул — яркий, с закатом на фоне. Время, дата. Вторник.

— Ну, штука. Показывай, что умеешь.

Иконки. Маленькие квадратные картинки, каждая — вход куда-то. Тело подсказывало: звонки, сообщения. И браузер — доступ в мировую сеть. Я ткнул в него, набрал одним пальцем «целительство» и выпали результаты.

Тысячи. Нет, не так. ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ. Статьи, видео, материалы!.. Я провалился — целительство, анатомия, медицина, хирургия — и чем глубже копал, тем сильнее охреневал. Эти люди без единой капли маны научились резать тела, пересаживать органы, сращивать кости металлическими штырями. Грубо, медленно, через боль, но РАБОТАЛО. Двести лет назад у них не было ничего, а сейчас они делают то, на что в моём мире тратили годы обучения. Но они-то без маны. Голыми руками, на одном упрямстве.

А потом я набрал «магия». И «мана». И «целительская энергия». И получил сказки, шарлатанов и статьи о том, почему всего этого не существует.

Не существует.

Я посидел с этим минуту. Потом набрал «телекинез», «левитация», «экстрасенсорика» — и везде одно и то же: мифы, фокусы, развлечения. Ни одного реального упоминания. Ни одного задокументированного случая. Этот мир не знал магии. Вообще. Совсем. И если я правильно понимал ситуацию — я тут единственный, кто её знал.

«Единственный маг в мире без магов, — подумал я. — Ну охренеть.»

Через час я сидел на диване и разглядывал видео, где кот не может спрыгнуть со шкафа. Как я сюда добрался от того раздела по хирургии — не помнил и не собирался разбираться.

— ВСЕ ЗНАНИЯ МИРА, — я ткнул пальцем в экран. — В плоской штуке. И они глядят котов…

Залип ещё на одном видео, потом ещё, потом с трудом оторвался и положил телефон экраном вниз, твёрдо решив заняться делом. Через пять минут снова взял его и набрал «горячая вода в квартире как работает». Котельная, трубы, нагрев. Никакой магии. Миллионы домов, без единой руны, на одних трубах и огне.

— Безумцы, — буркнул я вслух. — Гениальные безумцы.

* * *

Голод скрутил меня часа в четыре. Тело не ело минимум сутки — желудок свело так, что я согнулся на диване и минуту пережидал. Тело было гражданское, терпеть не умело и не собиралось.

Кухня — пять квадратов за дверным проёмом, скачок линолеума с одного рисунка на другой. Плита на две конфорки, раковина, холодильник у стены. Окно во двор, за окном — помойка. Батарея шипела, будто обижалась на весь мир.

Холодильник. Кетчуп, прокисшее молоко — мимо. А в углу, за пакетом — банка мёда. Алтайский, цветочный. Полная, запечатанная. Я открутил крышку. Запах — густой, тёплый. И кое-что ещё. Еле уловимое, но знакомое до дрожи.

Мана.

Я замер с банкой в руках. Принюхался. Микроскопическое содержание, почти ничтожное — но оно было. Натуральный мёд, собранный пчёлами с живых цветов, нёс в себе заряд энергии. Крохотный. Но в мире без магического фона, где мана не висит в воздухе сама по себе — это было лучше, чем ничего…

— Привет, красавец, — я погладил банку по стеклу — Ты не представляешь, как я тебе рад.

Первая ложка. Тёплый толчок в центре груди — крошечный, как капля дождя на ладонь. Было восемь — стало восемь и одна десятая. Ничтожно. Но ничтожно — это бесконечно больше, чем ноль.

Полбанки ушло за десять минут — тело было голодным, а мана тянула к источнику, как вода в сухую землю. Мана поднялась до одиннадцати процентов. Мысленно записал: мёд — это источник. Что ещё? Травы, ферментированное? В моём мире целители использовали десятки природных усилителей. Здесь всё могло быть иначе. Или так же. Проверю. Обязательно проверю.

Поставил банку и полез в ящик стола. Под свечами и картами обнаружились документы. Паспорт — я раскрыл его, и буквы сложились в имя, которое теперь стало моим.

Денисов Савелий Игоревич. Семнадцать лет. Место рождения — город, мне ни о чём не говоривший. Штамп: детский дом номер четырнадцать.

— Будем знакомы, Сава, ещё раз, — произнёс я негромко.

Дальше — справка об окончании девяти классов. Характеристика: «Склонен к конфликтам, манипулятивен и обаятелен, интеллект выше среднего, трудовую дисциплину не соблюдает.»

— Обаятелен и манипулятивен, — я хмыкнул. — Хоть что-то общее.

Манипулятивен. Слово меня зацепило. На передовой это называлось иначе — «умение работать с людьми». Убедить обезумевшего раненого, что ему нужно лежать смирно, пока я штопаю ему печень. Уговорить интенданта выдать бинты сверх нормы. Улыбнуться генералу так, чтобы тот забыл, что собирался отправить меня без прикрытия. Обаяние — инструмент. Как скальпель. Можно резать хлеб, можно — людей. Вопрос в том, кто держит этот инструмент…

Под паспортом — три листка с печатями. Заявления. Три разных человека, один текст с вариациями: мошеннические действия, под видом целительства, причинён ущерб. Пять, восемь, двенадцать тысяч. Двадцать пять суммарно.

Я веером разложил их на столе и посмотрел на эту картину. Я пережил войну богов, прорвался через коллапсирующий портал, очнулся в чужом теле — и первое наследство: двадцать пять тысяч долга и три заявления.

Но, бывало, и хуже. Определённо, бывало.

А на полке над столом стояли книги. Пять штук, потрёпанные, с закладками. «Справочник фитотерапевта». «Травник» Ковалёвой — толстая, с иллюстрациями. «Народная медицина: рецепты и советы». И ещё две поменьше.

Раскрыл «Травника». Страницы захватанные, рецепты обведены карандашом, на полях — пометки кривым почерком: «говорить уверенно», «показать клиенту». Аферист видимо не верил ни одному слову в этих книгах. Лишь зубрил, как артист учит роль.

— Методичку зубрил, — я листал страницы. — Ещё бы хоть каплю маны имел…

Примитивно — по меркам Академии, по меркам полевой фармакологии. Но уже базис. Здесь знали про травы и дозировки. Не знали только, почему большая часть рецептов — плацебо. Потому что без маны и есть плацебо. Но если ДОБАВИТЬ ману — чай, отвар, микродоза энергии — травы начнут работать так, как написано. Медленно, незаметно. Никакого свечения, без всякого чуда. Вкусный чай, от которого почему-то становится лучше.

— Вот оно. ВОТ ОНО.

И легенда готовая: «Я давно увлекаюсь фитотерапией, читаю много.» Книги на полке — доказательство. Кто полезет проверять, откуда семнадцатилетний детдомовец знает про ромашку и зверобой? Люди верят в то, что удобно.

Я перетащил книги на диван и начал читать. Час — полная картина фитотерапии этого мира. Два — план, какие травы нужны. Три — снова сижу с телефоном, ищу, где покупают травы. Рынок. Бабушки, сборы, мёд. На фотографиях — ряды под навесами, связки трав. Выглядело как полевой госпиталь, только без крови и с пирожками.

Видимо мне туд…

— Б-З-З-З-З-Т!!!

Звонок рванул по нервам так, что телефон едва не улетел на пол. Я замер. Тишина. Секунды три, не больше.

— Б-З-З-З-З-Т! Б-З-З-З-З-Т!

Второй раз вышел длиннее первого, третий — уже с ленцой, вразвалочку, будто звонивший устраивался поудобнее. Так не звонят соседи за солью и не звонят курьеры, которым бежать дальше по списку. Так звонят те, кто точно знает, что ты дома, и никуда не спешит.

А, ну конечно.

Три листка с печатями всё ещё лежали на столе веером, ровно так, как я их и разложил. Двадцать пять тысяч, три потерпевших. Быстро же вы, ребята… У нас за долги приходили примерно с той же расторопностью, только без звонка и сразу с двери.

Резерв я проверил машинально, как проверяют кошелёк перед разговором о деньгах. Одиннадцать процентов. Лечить нечем, впечатлять нечем, а бежать, простите, некуда: этаж не первый, а квартира эта принадлежит мне со вчерашнего утра и то на птичьих правах.

Взгляд сам пошёл по комнате искать что-нибудь тяжёлое и увесистое. И нашёл. На столе, между огарками свечей, лежал стеклянный шар с ценником.

— Ну хоть где-то ты пригодишься, — сообщил я ему.

Шар промолчал, зато отозвалась память тела: сегодняшнее утро, деревянные уголки и потолок в жёлтых разводах.

Нет уж. Мебелью меня в этом мире били ровно один раз, второго я как-нибудь избегу.