Ступеньки поплыли на середине пролёта. Вероника ткнулась плечом в стену, прижала папку к груди и переждала, пока ступеньки не встали на место; горло драло так, будто она весь день орала на нарушителей, хотя голоса не повысила ни разу. Глотать было больно, но она глотнула ещё раз, назло. Простуда цепляется, когда спишь по четыре часа и ходишь в конце октября без шапки. Бронхит вырастает из доширака и заваленных сессий, а у неё режим, витамины по расписанию и справка в личном деле, значит, никакого бронхита у неё нет и быть не может! Значит, надо просто дойти до двести седьмой, отдать документы на подпись и вернуться к себе. Дойти, постучать дважды, как положено. И не сесть в коридоре на пол, потому что сидеть в коридоре на полу уже непорядок, пункт она вспомнит потом…

* * *

Медную пластинку я держал на весу, у самой лампы. Штихель шёл по ней короткими скупыми движениями. Вязь на резонанс длинного реза не терпит, поэтому линия должна ложиться отрывисто, стежками, иначе руна не проснётся, сколько силы в неё потом ни лей. Заказ был на три штуки к субботе, а у меня к вечеру выходило полторы. Дима с ужина умотал к однокурсникам готовиться к пересдаче по какой-то своей физике, так что в комнате стояла редкая тишина, в которой слышно было, как гудит батарея, включённая на днях ровно настолько, чтобы комендантша имела полное право говорить, что отопление у нас есть.

Постучали дважды.

Штихель я отложил. Два удара, а после них ровно три секунды тишины, за которые Ника всегда успевает выпрямиться и приготовить претензию. Отсчитав их до конца, я открыл дверь. Узнал я её благодаря диагностике.

Ника цеплялась за косяк; в свете из коридора я разглядел её лицо сбоку, серое, с нехорошим глянцем испарины на лбу и висках, а такой глянец означает всегда одно: температура у человека уже не первый час. Внутри у меня дёрнуло ещё до всякой мысли, и я подставил ладонь ей под плечо. Дышала она часто и мелко, одними верхушками, а на выдохе в груди у неё сипело, тихо, но мне и тихого хватило.

— Денисов. Надо обсудить по поводу документ…

«Ов» она не договорила. Горло перехватило, а следом её согнуло кашлем, сухим, дерущим, рвущим снизу впустую.

— Сядь.

Сказал я это тем окриком, которым разгонял толпу у лазаретной палатки, когда носилок больше, чем рук, и здешняя моя вежливость слетела с меня разом. Дёрнулась она так, что на это, между прочим, стоило посмотреть. Девушка, которая на этом этаже командовала всеми, включая коменданта, послушалась раньше, чем сообразила, что послушалась. Я подхватил её под локоть, горячий и сухой, как доска, полдня пролежавшая на солнце, завёл в комнату и усадил на стул у стола.

Прочитал я её за одну секунду, и то лишь потому, что не торопился. Тридцать восемь и два. Здешние градусы я освоил ещё в сентябре и теперь ловил себя на том, что думаю прямо по ним. Бронхи прихватило ещё днём, воспаление ползло по мелким веткам, слизистая отекла, и сипотца на выдохе была первым звоночком бронхита, который к утру возьмётся за неё всерьёз. Сверху обезвоживание, потому что с утра она, судя по всему, выпила полстакана воды и забыла. А под всем этим лежала усталость такой глубины, что я даже присвистнул про себя. Держалась она на одном упрямстве, и упрямства этого оставалось уже на донышке.

И я, каюсь, разозлился. Она ведёт учёт чужих нарушений, с датами и подпунктами, а собственный организм довела до сипа в бронхах и пришла с документами! Не за помощью, а по работе!

— Подожди тут, — бросил я и шагнул к кровати.

Плед лежал у меня поверх одеяла с октября. Стоило сгрести его в охапку, как шерсть привычно закололась под пальцами, тяжёлая, плотная, зелёная с коричневым в крупную клетку. Привёз его дед Козлов в авоське, вместе с пирожками и банкой варенья, а вернее, прислала Зинаида Петровна, потому что дед тогда только сопел и смотрел в окно поверх моей головы. Годами он, судя по духу, лежал у них в сундуке и до сих пор отдавал слабым нафталином, к которому я успел привыкнуть настолько, что перестал замечать.

Я встряхнул его и накинул Нике на плечи.

Она открыла рот возразить, у неё на любой случай жизни есть пункт и подпункт, но я уже щёлкнул кнопкой чайника, который тут же заворчал. С полки я стянул банку, где мята с шалфеем лежали вперемешку, ромашку досыпал отдельно, из бумажного кулька, взятого у той же травницы на рынке, и залил всё это кипятком в заварнике, накрыв блюдцем, чтобы дух не выходил.

Из семерых, что к тому времени за мной числились, в комнате в тот вечер ошивался один. Чёрный с белыми лапами, третий по счёту, самый бестолковый. В кошачьей иерархии он до сих пор не разобрался, зато первым лез знакомиться с любым, кто входил в дверь. Сейчас он развернулся на подоконнике всем корпусом к Нике и уставился на неё в упор, не мигая, разбираясь, кого это принесло в его двор.

Ника подняла на него глаза и просипела:

— Пункт семь один… Животные в жилых комнатах…

Кот моргнул, медленно и с достоинством, остался сидеть где сидел. На регламент у него имелось собственное мнение, менять которое он не собирался.

Заварилось быстро, так что по комнате скоро поплыл тот густой травяной пар, от которого мне самому задышалось легче ещё до первого глотка. Я нацедил полную кружку, положил две ложки мёда, того самого цветочного, и, размешивая, придержал её в ладонях чуть дольше, чем нужно.

Вот тут и была вся работа. Взять Нику за руку и снять ей бронхит целиком у меня заняло бы секунд десять, я такое делал в поле, стоя, между двумя ранеными. Уходило на это не больше сил, чем на шнурок. Только после этих десяти секунд человек, который полтора месяца ищет во мне аномалию, получил бы её в руки, с бантиком и датой… Вот потому и я делаю лишь чай.

Я толкнул каплю силы, полпроцента от того, что плескалось у меня под грудиной, в травы, не в саму Нику, чтобы подпереть то, что они и без меня умеют. Шалфей снимает спазм, ромашка гасит воспаление, пусть сделают это вдвое глубже и втрое быстрее. Мяту с мёдом я оставил работать как есть, им моя помощь ни к чему. Всё честно, всё в рамках здешней ботаники, просто сегодня ботанике слегка подсобили, после чего кружку я поставил перед ней.

— Пей.

Она покосилась на кружку, потом на меня. Я успел разглядеть, как в ней борются двое: та, что сейчас скажет, что не просила, и та, которой холодно. Победила вторая. Ника обхватила кружку обеими ладонями, подержала так, грея пальцы, подула и сделала первый глоток, мелкий, пробный, будто снимала пробу с чужой стряпни и заранее готовила замечание.

Плед она к тому времени уже подтянула к самым плечам, сама, пальцами, зарываясь поглубже в шерсть. Готов поспорить на банку мёда, что движения этого она и не заметила.

Я сел на своё место, придвинул блокнот, где у меня были переписаны из атласа сгибатели предплечья, и уткнулся в него.

Молчали мы долго, минут пять, наверное, а то и больше. За стеной у кого-то бубнил сериал, по коридору протопали и хлопнули дверью, чайник, остывая, щёлкнул сам по себе. Ника сидела насупившись, глядя в столешницу поверх кружки, пила мелко, по глоточку. Я переворачивал страницы и в её сторону не смотрел вовсе, потому что она пришла сюда с документами, а сидела с пледом на плечах. Любой мой взгляд превратил бы это в событие.

— Ты… занят? — спросила она наконец, тихо, не поднимая глаз.

— Угу, — отозвался я так же тихо и перевернул страницу.

Больше она не спрашивала. Ещё минут через пять кружка опустела, и Ника поставила её донышком точно в мокрый круг, который сама же и оставила на столе, и поднялась. Взялась за край пледа, чтобы стянуть его с плеч и сложить.

Едва под моей рукой шелестнул лист, она замерла, а я затылком чувствовал, как она ждёт, чтобы я разрешил или отказал, дал хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. Любое моё слово стало бы ей опорой, а без него выходило, что решать придётся самой.

— Бери с собой.

— Верну завтра, — обронила она.

Я кивнул, головы не поднимая, а у двери она обернулась.

— Это не значит, что нарушений стало меньше.

Договорила она севшим от кашля голосом, тише и мягче, чем, по всему видно, собиралась. Сама это услышала и поджала губы. Серебряные звёздочки качнулись у неё в ушах и блеснули на свету из коридора мелко и колко, будто снежинки, налетевшие на воротник; дверь закрылась.

С пледом.

Я послушал, как она дотопала до двести пятой и как там щёлкнул ключ. Унесла, ну и ладно. Будем считать, что плед теперь её, а возвращать она его будет… никогда. Завтра окажется, что сначала надо постирать, потом высушить, потом у неё зачёт, а через неделю в её блокноте заведётся отдельная графа, где эта шерстяная зелёно-коричневая тряпка пройдёт как временно переданное имущество, с датой, номером и подписью в двух экземплярах. И пусть себе проходит…

Наутро я столкнулся с ней на лестнице между вторым и третьим, в самой толчее, когда весь блок ломится вниз к первой паре. Ника поднималась против потока, с папкой под мышкой, прямая, застёгнутая под горло, и цвет лица у неё был вполне человеческий. Я всё-таки мазнул по ней чутьём мимоходом: бронхи чистые, отёк сошёл, температуры нет.

— Денисов.

— Доброе утро.

— Чай был… — Она поискала слово и нашла то, которое ни к чему её не обязывало: — Приемлемый.

И прибавила, уже через плечо, поднимаясь дальше:

— Видимо, я просто переутомилась. У меня хороший иммунитет, я редко болею.

Начинающийся бронхит, тридцать восемь и два, обезвоживание и девушка, которой по всем здешним законам полагалось лежать пластом дня три, с горчичниками и справкой. Вылечено кружкой чая за одну ночь. Приемлемый, значит…

И вот это веселило меня всю дорогу до корпуса. Человек ведёт на меня досье, а собственное ночное выздоровление спокойно списывает на иммунитет и закрывает папку. Себя она в свою же картотеку не заносит.

Про плед она смолчала и оставила его у себя…

* * *

Куратор поймал меня в четверг у гардероба, где я как раз выдирал куртку из чужих рукавов.

— Денисов! Как тебя… э-э-э… да, ладно, не важно, Денисов в общем. Стой. Никуда не уходи, у меня тут… — Он сбился, поправил очки и начал заново: — Проект твой. По фитотерапии. Я его показал. Ты не сердись, я показал.

«Не сердись» в его исполнении означало, что показал он его уже всем, до кого мог дотянуться, и теперь ищет, кому бы ещё. Куртку я так и понёс в руке, потому что он тащил меня за рукав через двор, в старый корпус, к медицинскому блоку, всю дорогу перебивая сам себя, сначала про то, что вытяжки в моей таблице расписаны как в фармакопее, потом про какого-то Льва Борисовича, потом опять про вытяжки.

В медблоке пахло спиртом и мастикой, и я вдохнул глубже, чем собирался. Запах здешний, чужой, а узнаётся сразу, лазарет он и есть лазарет. Куратор проволок меня по коридору мимо стендов про прививки и втолкнул в первую же дверь. Кушетка под потрескавшейся клеёнкой, ободранный ростомер, шкаф с картонными папками до самого верха. Всё тут стёрлось ровно так, как стирается вещь, которой работают каждый день, и мне это сразу понравилось. На подоконнике в банке из-под майонеза сидело алоэ, обкромсанное с одного бока, потому что кто-то тут регулярно лечился по-домашнему.

Хозяин кабинета оказался мужчиной лет пятидесяти, в халате поверх свитера. Руки я, по всегдашней своей привычке, разглядел раньше лица: ногти острижены под корень, кожа на тыльной стороне сухая, стянутая мытьём по сорок раз на дню. Годы стоячей работы лежали на нём честно, и я их видел все наперечёт, поясницу, шею, левое колено. Пальцы бы приложить на минуту, и человек до конца зимы забыл бы, что у него есть больная спина. Пальцы я оставил при себе.

Он листал мою распечатку, отчёркивая на полях карандашом, и поздоровался, только дочитав страницу до конца. Сесть он мне тоже забыл предложить, а я напрашиваться поленился, так что стоять пришлось у кушетки, перекинув куртку через локоть.

— Ваша? — бросил он, не поднимая головы.

— Моя.

— Почему вы дали шалфей в водном настое, а не в спиртовой вытяжке?

— Потому что нужное мне из шалфея в воду идёт нормально, а спирт тянет за собой лишнее, — пояснил я. — На больное горло спирт лить незачем, а если человек пьёт четвёртую кружку за день, лишнее у него накопится.

Карандаш замер.

— А дозировки откуда?

Вот тут я едва не прокололся. Дозировки я знал руками, потому что отмерял их столько раз, что промахнуться уже не сумел бы. Здешнего ответа на такой вопрос нет вовсе, поэтому я пожал плечами и ответил как можно будничнее, чтобы в словах не отдавало опытом.

— Считал по массе тела. И читаю вдовбок много полезного.

Он снял очки, помял переносицу и смерил меня уже другим взглядом. Так он мог бы разглядывать незнакомый инструмент, впервые взятый в руки: откуда у этой штуки такой баланс?

— Глубокие знания для семнадцатилетнего, — заметил он и вернул очки на нос. — Хорошо. А где вы это готовите?

— В смысле?

— В прямом. — Карандаш он опустил на стол. — Настой ваш. Мазь, я так понимаю, тоже имеется, вон у вас в таблице основа на мёде. Посуда какая, чем моете, где храните, сколько оно у вас живёт. Обсеменение на третьи сутки считали?

И вот тут я замолчал.

Готовил я это в железной кружке над настольной лампой, посуду мыл на общей кухне тем же, чем мыл её весь второй этаж, а хранил в баночках из-под пюрешки, которые Гиря носил во внутреннем кармане куртки. Мазь у меня уходила на разбитые костяшки, на рассечённые брови, на ссадины, которые перед этим вытирали тряпкой из ведра, и работала она честно, потому что внутри у неё сидела капля меня. А по местным меркам я развёл в общежитии кустарное производство и мазал этим открытые раны.

Ни одна зараза в моих банках, положим, не заводилась, я бы её почуял на второй день. Только я-то это знал, а сказать вслух не мог, и выходило, что ответить мне нечем совершенно.

— Не считал, — признался я.

— Не считали, — повторил он без всякого злорадства, просто отмечая. — Вот с этого и начнёте. Микробиология, юноша, у нас та самая скучная глава, которую все пролистывают, а потом лечат людей от того, что сами же им и намазали.

Раздел этот, между прочим, куратор велел мне добавить ещё в начале модуля, вместе с методичкой и стопкой журналов весом в два кирпича… Всё три я задвинул в дальний угол стола, под травы, и с тех пор ни разу не открыл.

Куратор за моей спиной завозился и засопел, так что терпеть его пришлось секунд десять.

— Я говорил! — Он ткнул пальцем в распечатку через моё плечо. — Лев Борисович, я вам говорил! А вы: студенческая работа, студенческая работа…

За окном во дворе загремели ящиками, я успел увидеть край фургона под разгрузкой. Медик подождал, пока грохот стихнет.

— В следующем модуле у нас практика при клинике, — сообщил он. — Две недели, по три дня. Могу вписать. Интересует?

Великий магистр целительства, человек, у которого за спиной два столетия практики, четыре войны и один чумной год, идёт на стажировку в поликлинику. Карьера, что тут скажешь, пошла в гору…

А вслух я ответил не сразу ещё и потому, что меня вправду проняло. У них тут есть прибор, который считает клетки в капле крови, поштучно. У них есть шкаф с картонными папками, где на каждого человека заведена его собственная история. По этим папкам видно, что делается с человеком за десять лет, а мне всю мою долгую жизнь доставалось гадать по трём случаям. Я лечил вслепую, на ощупь, гордясь тем, что попадаю чаще, чем промахиваюсь, а они, безо всякой силы, разобрали живое тело на детали, пронумеровали и записали…

— Интересно, — сказал я. — Очень.

— Вот и славно. — Он черкнул фамилию на уголке распечатки и подчеркнул. — Приходите в белом халате и без гонора. Гонор на практике проходит у всех на третий день, у вас, надеюсь, быстрее.

Я пообещал, что гонора не будет, и вышел во двор с курткой всё ещё в руке. Стажировка эта давала мне пропуск туда, где стоят микроскопы и лежат чужие истории болезней, а за такой пропуск я бы ещё и приплатил. Давление бабушкам я бы и бесплатно померил…но не это важно.

Бой на складе не выходил у меня из головы четвёртый день.

Техника меня тогда и вытащила, на последней мане. А вот мясо, в котором она сидела, к третьему раунду поплыло: руки потяжелели, дыхание сбилось, по краям зрения поползла серость. Раньше я списывал такое на общую немощь доставшегося мне тела и латал мышцы да кости, как латают телегу. Только телега тут была ни при чём. Мышце, чтобы работать, нужен воздух, а воздух ей приносит кровь, и если крови нечем его нести, ты хоть камнями обрастай, а сдохнешь на третьей минуте…

Кислород. Эх-х… вот где у меня было слабое место, а я полтора месяца строил стены и не проверил колодец!

Вечером я сел на пол, спиной к кровати, полез в телефон. Википедия, эта дармовая библиотека для всех подряд, в которой лежит больше, чем в хранилище Серебряной Цитадели, повела меня по ссылкам, как за руку: эритроциты, гемоглобин, гематокрит, а оттуда к спортивным делам, к тому, сколько воздуха человек способен пропустить через себя за минуту. Читал я часа два, пока экран не начал двоиться.

Эритропоэтин, гормон, который выбрасывают почки, когда чуют, что кислорода в крови мало. По этому сигналу костный мозг начинает клепать красные клетки быстрее обычного. Спортсмены колют его шприцем и попадаются на допинге, а я мог сделать то же самое изнутри, одной силой.

Допинг для самого себя, и никаких тебе шприцев.

Дима уснул в половине первого, буркнув что-то себе под нос вместо «спокойной ночи», и скоро дыхание у него выровнялось и стало глубоким. Под это дело рыжий занял мою подушку и растёкся по ней, не спросив, а серый с белым пятном на груди засел на подоконнике сторожить двор. Я сидел на полу, слушал, как в стене гудят трубы, и раскладывал по местам двадцать два процента резерва, всё, что у меня было.

Начал я с почек, потому что браться надо там, где сидит дозорный. Нашёл те клетки, что меряют в крови воздух, и мягко сдвинул им порог: считайте, дорогие, что кислорода у нас меньше, чем есть. Сигнал они дали сами, свой собственный, честный. По всему телу покатилась команда, которую мне не пришлось подделывать. Двадцать два, восемнадцать.

Дальше был костный мозг, то есть грудина, крылья таза, рёбра, головки бедренных костей, круглосуточная кузница, о которой её хозяин обычно даже не подозревает. Я входил в неё осторожно, впервые, как в чужую мастерскую, где всё расставлено не по-твоему. Подтолкнул созревание, подогнал материал, придержал ветку, которая гонит заготовки не в ту сторону. Работа шла медленно и туго, потому что клетке положено дозревать несколько суток, а торопить её можно ровно настолько, насколько она это стерпит. Между делом отметил себе: завтра купить печёнки и гречки. Кузнице нужно железо, а железо по телу таскают как раз красные клетки. Иначе она будет стучать вхолостую.

Восемнадцать, четырнадцать, одиннадцать.

И тут начиналось то, ради чего я и просидел эти два часа в телефоне. Кровь, в которой стало больше клеток, делается гуще, а значит, тяжелее для сердца и опаснее для мелких сосудов, потому что густая охотно сбивается в комок. А комок, дошедший до лёгкого или до мозга, заканчивает разговор. У них в восьмидесятых на этом умирали велогонщики, ложились спать здоровыми и не просыпались… Прочёл я это в полночь на полу общаги. Доложу вам, отрезвляет такое лучше ледяной воды.

Поэтому дальше пошёл эндотелий. Выстилка сосуда изнутри, толщиной в одну-единственную клетку, гладкая, живая, и от её состояния зависит, потечёт кровь ровно или начнёт цепляться и сворачиваться на каждой шероховатости. Я прошёл по крупным стволам, потом по мелкой сети в бёдрах и плечах, укрепляя стенку и выглаживая её изнутри. Заодно пустил новые капилляры в рабочие мышцы, раз уж воздуха к ним теперь пойдёт больше. На треть от того, что мог бы сделать, и ни на каплю больше. Лимит я знал и без интернета. У нас на такой самонадеянности сгорело в своё время достаточно народу, чтобы в Цитадели завели отдельный список.

Одиннадцать, восемь. Пальцы у меня подмёрзли, хотя батарея гудела в полуметре, так что я долго растирал ладони одна о другую, пока в них не вернулось тепло.

На остатках прогнал привычное: мышцы, кость, связки кистей. Это уже шло само, руками, как чистят оружие, думая о своём.

Шесть, пять.

Остановился я на пяти процентах, и поздновато. Порог я сам себе поставил на шести, ещё в те ночи, когда только начинал, потому что ниже кончается усталость и начинается то, откуда маги иногда не возвращаются… Сегодня стало пять, после чего меня зазнобило так, что застучали зубы, а внутри, под грудиной, встала знакомая выскобленная пустота, которую нечем заткнуть, кроме сна и сладкого.

Я потянулся к кровати за пледом, но ладонь проехала по голому одеялу…

Плед остался в двести пятой, лежал, надо думать, аккуратно сложенный на стуле, потому что как иначе? А владелица его в этот час, небось, спала здоровым сном человека с хорошим иммунитетом. А владелец сидел на полу с пятью процентами маны, трясся и завидовал собственной шерстяной тряпке…

Меня согнуло кашлем, сухим и дерущим, точно таким, каким на днях заходилась Ника у меня на пороге. Я кашлял в кулак, стараясь потише. Смешно мне было до невозможности. Лекарь, снявший чужой бронхит кружкой чая, сидит и лает в темноте, как старый пёс… Мёд стоял на тумбочке, в трёх шагах. Три шага я прикинул честно и отложил их на утро.

Когда в темноте скрипнула Димина кровать, я думал, он перевернётся и всё, но он приподнялся на локте. Разглядеть я сумел только силуэт да блеск глаз.

— Ты кашляешь, — сказал он.

— Есть немного.

Он помолчал, а я почти видел, как он обдумывает ситуацию со всей своей флегматичной обстоятельностью.

— Если умрёшь, комнату не освобождай, — выдал он наконец. — Такого соседа я нигде не найду больше.

Я хотел засмеяться и снова закашлялся.

— Догово… рились, — просипел я.

Дима кивнул темноте и лёг, а речи длиннее он за полтора месяца под одной крышей ни разу не выдавал. Честно скажу, я был тронут.

Я забрался на кровать и натянул на себя одеяло, тонкое, казённое, греющее примерно как батарея в этой общаге. Рыжий явился сразу, потоптался по мне, выбирая место поудобнее, и улёгся на грудь, тяжёлый и горячий. Завёл своё урчание, ровное, на одной ноте, мой персональный барабанщик. Я поймал себя на том, что подстраиваю под него дыхание.

Где-то там, под этим урчанием, в висках и в запястьях, толкался пульс, а вместе с ним шла работа, которую я сегодня завёл: через несколько суток кровь станет гуще и тяжелее. И сделал её такой я сам. Барабанщику хорошо: он-то до утра доживёт наверняка…