Котов на крыльце стало семеро.

Полина растянула снимок двумя пальцами и пересчитала заново, тыкая ногтем в экран: раз, два, три… семь. Спать она собиралась ещё в одиннадцать. К половине второго лежала поперёк кровати, свесив голову к полу, и гоняла галерею большим пальцем, от старых фоток к свежим. За стенкой у соседей бубнил сериал, третью серию подряд. Ей это даже не мешало.

Вот тут один. Рыжий, и очень, сидит на верхней ступеньке и щурится в камеру с таким видом, будто это он её снимает. Через неделю на том же крыльце их уже трое. Ещё через две их стало пятеро, вповалку, лапа на лапе, как брошенные сушиться варежки. А сегодня утром семеро, причём седьмой в середине белый и вымытый, среди уличных как барин среди мужиков.

Дальше пошли кадры без котов. Вот к ним она даты подписывала честно, по-отличницки, хотя отличницей сроду не была. Двенадцатое: у соседа из двести седьмого пол-скулы лиловым затянуто. К пятнадцатому скула как с обложки, чистая то есть. Костяшки, сбитые в среду до черноты, к пятнице опять гладкие, она специально подкараулила и сняла, делая вид, что снимает подоконник. А в самом конце галереи лежало вчерашнее видео с турнира. Двигался он там так, как в сентябре не двигался вообще. Тогда этот же парень пыхтел на третьем этаже и держался за перила, а физкультуру ему ставили из жалости…

Слишком много совпадений. Слишком, слишком много…

От этой мысли внутри поднималось щекотное и азартное, как перед контрольной, к которой ты вдруг оказался готов. Полина села, сгребла к себе одеяло и поймала своё отражение в тёмном окне: круглые глаза, брови домиком, волосы дыбом с левой стороны.

— Маш, — позвала она в темноту, хотя Маша ещё утром уехала к сестре. — Ма-аш, я что, Холмс? Я Холмс!

Холмсом быть оказалось прекрасно ровно полторы минуты. Потом выяснилась досадная деталь. У сыщиков на этом месте всегда есть план, что делать с уликами, а у неё вместо плана семь котов, три синяка и парень напротив, которого она вообще-то считала своим…

* * *

В двести пятой Вероника развернула настольную лампу к себе. В жёлтый круг лёг раскрытый блокнот, личный, в клетку, отдельный от служебного с ведомостями и списками на этаж; за который она вторую неделю грызла себя сама. Батарея под окном щёлкнула и пошла греть, впервые с сентября, а Ника этого даже не заметила.

Она вела ручкой по строчкам и считала галочки, сбиваясь на десятках, так что пришлось начать заново. Сорок семь… Сорок семь записей за полтора месяца, все с датами, все в три-четыре слова, её почерком, в котором лишнего не водилось отродясь.

Прогресс нечеловеческий. За шесть недель человек так не перестраивается, тут работы на год, и то под тренером, каждый день. Синяки: сходят вдвое быстрее срока, проверено дважды. Проект слишком хорош, для первокурсника даже неприлично. И латынь. Откуда у парня, который путает аудитории на собственном этаже, латынь, да ещё такая, какой подписывают травы в старых лечебниках?э́

Серёжка-звёздочка задела шею, когда Ника наклонилась ниже к странице. Нашлись обе ещё утром, в блюдце на подоконнике. Сама же их туда с вечера и сложила, а после полночи не могла этого вспомнить. Вдела не глядя, между дверью и парой. Мысли в тот момент были заняты совсем другим…

Вчерашнего в блокноте не было: как она сидела на полу у двести седьмой в первом часу ночи, папку забыв в комнате, а заготовленную фразу потеряв ещё на лестнице, как он притащился серый от усталости и сел рядом на линолеум, как проболтали они минут сорок про полную чепуху, включая котов. Записать это ей было некуда. Графы для такого в её жизни не завели…

— Сорок семь, — проговорила она вслух и сама себя услышала. Ровно тот тон, каким вела разборы, отчего на этаже вздрагивали даже второкурсники. — Какие уж тут нарушения. Полноценное исследование.

А исследовательница, стало быть, она? Староста блока, человек с расписанием на месяц вперёд, сидит ночью при лампе над блокнотом, посвящённым одному конкретному парню. Замечательно. Просто замечательно…

Блокнот она закрыла, подержала в руках и раскрыла снова, на первой чистой странице, вывела сверху одно слово: «Гипотезы». Помедлила, разглядывая пустоту под ним, а потом вписала одну строчку, всего в несколько слов, и сама испугалась написанного, но всё-таки подчеркнула. Подумала и подчеркнула ещё раз.

* * *

Клуб опустел к девяти, а над дальним матом опять забыли погасить лампу, которая подрагивала, роняя на него зыбкий белый круг. В такой тишине слышно было, как в раздевалке капает из крана, не чиненного с прошлой зимы. Руководитель сидел на скамье у стеллажа с инвентарём, доставал маски из общего ящика по одной и водил по сетке тряпкой со спиртом, движением, заученным за тридцать лет. Справлялся он с этим и с закрытыми глазами, потому и думал совсем о другом.

Школа. Всё упиралось в неё.

Приёмам он выучит кого угодно за пару лет, было бы у человека здоровье и упрямство, а тут другое. Мальчишка читает намерение по чужому плечу раньше, чем противник тронет клинок, и держит дистанцию так, будто ему за неё когда-то серьёзно били. И останавливается ровно на волосок от той черты, где кончается спорт. В семнадцать лет такому взяться неоткуда. Да и в двадцать пять тоже.

Он ляпнул как-то «генетическая память» и остался бы доволен собой. Чушь. В генах лежат рост да плоскостопие, ремесло туда не запишешь.

Такое он видел один раз в жизни, ещё в девяносто пятом, в лагере под Сортавалой. Сухой старик-инструктор, которого все звали по отчеству и никто по имени, показывал вещи, каких не было ни в одном учебнике, а на любые вопросы отвечал одинаково.

Смотри руками, не языком.

Тот тоже никогда не объяснял, откуда это взял. Руководитель повесил маску на крюк, потянулся за следующей и решил, что все же лучше спрашивать не будет. Ответ возможно ему не понав

* * *

Коренастый, лет сорока пяти, стриженный коротко под машинку, загнал машину на дальний край парковки торгового центра, за границу фонарного света, заглушил мотор, а ладоней с баранки так и не снял. Далеко впереди, у светящихся дверей, парень в жилетке сгонял тележки в одну длинную гремящую змею и всё никак не мог её завернуть. Сухой, повыше и помоложе, сидел рядом вполоборота к окну, будто на низком старте, и краем глаза следил за напарником.

— Мазь работает, — начал коренастый. — Гире рёбра срастила за двое суток, а там три штуки было, я снимок видел.

— И пластинка работает. Гриша пять лет руку берёг, а вчера при мне поднял с пола ключи и даже не поморщился.

— Парню семнадцать, сирота, все что удалось найти.

Сухой помолчал, глядя, как ветер таскает по асфальту пустой пакет.

— Вот это и мешает, — уронил он. — Как. Откуда. Где он этому выучился. Мы поспрашивали по-тихому: детдом, школа, общага. Ни секции, ни учителя. Никто ничего не знает.

— Плохо это, — коренастый побарабанил пальцами по рулю. — Когда не понимаешь, откуда у человека товар, оно всегда плохо кончается.

— Или хорошо, — отозвался сухой, всё так же в окно. — Если товар этот только у него и больше ни у кого.

* * *

Вместо «здравствуй» Костя отобрал у меня сумку.

Ждал он у торцовой двери, притоптывая от холода. Добирался я через железнодорожную ветку, по щебню и мазутным шпалам, считая по дороге ангары, одинаковые до последней рыжей потёкшей полосы на стене; мой оказался третьим: ни вывески, ни окон, только фонарь над торцом. А позвали меня сюда с утра. Адрес да одно слово, «девять». На остальное Костя ответил тогда исчерпывающе: «на месте».

— В машину закину. С барахлом внутрь не ходят: засмотришься на бой, а карманы твои обчистят.

— И тебе доброго вечера. У меня всё чудесно, спасибо, что поинтересовался.

— У тебя через час всё будет не чудесно, — буркнул он и рванул дверь на себя.

Вниз вела железная лестница, гулкая, с обмотанными изолентой перилами. Пока я спускался за Костей, считая пролёты, снизу с каждым шагом тянуло всё теплее, а гул делался плотнее и жаднее. Этот звук я знал лучше, чем хотел бы. Гул толпы, которой пообещали чужую кровь. В прежнем моём мире он был точь-в-точь такой же…

Внизу я первым делом пошарил глазами по стенам в поисках второго выхода. Пусто. Лестница здесь одна на всё, и мне это сразу не понравилось. Дальше я прикинул, что тут есть. Подвал уходил далеко в темноту, и трубы в облезлой краске тянулись так низко, что рослым тут приходилось идти согнувшись; я под них подныривал на ходу. Через равные промежутки торчали квадратные бетонные колонны, о такую хорошо приложить человека затылком. Где они стоят, я на всякий случай отметил себе. Сверху качались на проводах две лампы, свет от них падал жёлтый и косой, так что тени в круге двоились. Сам круг очертили просто, мелом по бетону, а стенками ему служили зрители в два ряда, плечом к плечу, дыша друг другу в затылок.

Пока Костя проталкивал меня вдоль стены, я разбирал публику по старой привычке, от которой не избавился и в новом теле. Вот этот пьёт с обеда, я это вижу по лицу и по тому, как он ловит равновесие на ровном месте. У его соседа руки в бинтах, значит, дрался неделю назад и снова полез. Половина пришла смотреть, половина считать: за спинами совали друг другу смятые деньги, не глядя, будто сдачу на рынке. А у дальней стены стояли трое, трезвые и молчаливые. На круг они глядели, как бригадир на площадку, где работают его люди.

— Вон твой, — Костя мотнул подбородком.

Стоило повернуть голову, и я всерьёз пожалел, что пришёл…

Мужик стоял у ведра с водой и разминал шею, лениво, экономно, наклоняя голову то вправо, то влево. Выше меня на голову, шире раза в полтора, а под мышцами угадывалась та литая кость, какую в зале не вырастишь. С ней рождаются, а потом лет двадцать набивают. Когда он завалил голову набок, открылось левое ухо, смятое в лепёшку, борцовское, но видно, что это давно было. Под стать уху был и нос, ломанный не раз и сросшийся набок. Когда он окунул руки в ведро и стряхнул воду, я разглядел костяшки, стёсанные до гальки. Правое плечо ходило чуть скупее левого, значит, там старая травма, уже неисправимая, а вес он держал больше на правой ноге, левое колено берёг.

Всё это, если по совести, мелочи на теле, которое держит удар дольше, чем я умею бить…

— Славно, — оценил я. — Хоть кто-то в этом городе выглядит убедительно.

— Ты вообще слушаешь, что я говорю? — Костя сунул мне флягу. — Полощи и выплёвывай, не пей. Ему тридцать пять, он с армии дерётся и людей в больницу укладывал. Без злобы, спокойно так, «просто работа такая», не мои — его слова.

Про злобу он верно подметил, и это было хуже всего. Злоба в драке только мешает, а этот злобы и не держал.

Я прополоскал рот, выплюнул под ноги и размял кисти, слушая себя изнутри. Кость стала плотнее той, с какой я в это тело влез, кожа прошита гуще, а сухожилия сгибателей я укрепил прошлой ночью, так что хват держался мёртвый, хоть на канате виси. Под грудиной плескалось процентов двадцать резерва, всё, что бабкин мёд натянул за сутки после той ночной работы. По меркам моего прежнего мира лужа, воробью по колено, зато по нынешним целое состояние, и тратить его я собирался разве что на себя после боя, потому что сегодня драться следовало руками.

Толпа раздалась, меня вытолкнули в круг, мел заскрипел под подошвами. Мужик вырос напротив, опустил подбородок и поднял руки. Стойку его я прочитал сразу: глухая, старая, локти к рёбрам, ничего лишнего, ни единого жеста для публики.

— Работаем, — бросил он мне вполголоса, будто звал разгрузить машину.

Первый раунд ушёл на то, чтобы пощупать друг друга. Мы кружили по кругу, обмениваясь короткими пробными связками. Я разбирал его, как разбирал бы больного: куда уходит вес перед ударом, что делает дыхание, где он бережёт себя и сам о том не помнит. На ногах он был медленнее меня, ощутимо, только порадоваться этому я успел секунд двадцать, а потом поймал лицом джеб, которого там просто не могло оказаться. Медленный ногами, он бил рукой по кратчайшей, из ниоткуда, срезая с каждого удара те сантиметры, которых противнику как раз и не хватает, чтобы уйти. Я мотнул головой, сошёл с линии и ответил двойкой в корпус, чисто и хорошо. С тем же успехом мог бы работать по стене: он даже не крякнул.

— Е-е-есть! — заорали в первом ряду, и я так и не понял, кому они радовались, мне или ему.

Второй раунд был более техничным, с моей стороны. Я нащупал темп и начал таскать его по кругу, заставляя доворачиваться на левое колено, кусал с дистанции и уходил, кусал и уходил. Техника выручала, ничего похожего в этом мире мне пока не попадалось. На длинной руке я был быстрее и умнее его на голову, а беда начиналась вблизи. Стоило подойти, чтобы закрепить сделанное, как он встречал меня локтем или коленом. Каждая такая встреча обходилась мне куда дороже, чем ему мои три чистых попадания. Гоняться за мной он не думал вовсе. Стоял, ждал, когда я подойду достаточно близко, а терпения в него было заложено на годы вперёд.

К концу раунда до меня дошла простая арифметика. Если бы тут считали очки, я бы вёл. По ощущениям в теле я проигрывал, и проигрывал уверенно, потому что он собирал с меня долг спокойно и по частям, а время работало на него…

В перерыве Костя лил мне воду на затылок и втолковывал что-то в самое ухо, и сквозь звон я разобрал примерно половину.

— Он тебя ест, понимаешь? По кусочку ест, ему спешить некуда. Не лезь в клинч, слышишь? Не ле-езь!

Совет насчёт клинча звучал отлично. Особенно для меня, кого туда затаскивало помимо всякого желания, раз за разом.

Третий он начал сам, разведку пропустил и шагнул вперёд сразу. Впервые я увидел, как этот тяжёлый человек становится быстрым, когда решает, что пора. Он погнал меня. Джеб, джеб, тяжёлый крюк, под который я нырнул, но следующий шаг он сделал за меня, отрезав угол. Спиной я упёрся в колонну раньше, чем сообразил, куда меня загнали.

Дальше он начал бить всерьёз.

Серия пошла плотная, впритык, из глухой стойки. Крюк, локоть, снова крюк, и каждый следующий лез в прореху, которую открывал предыдущий. Я закрылся, потому что отступать было некуда. За спиной колонна, слева стена зрителей, справа его плечо. Первый удар я принял на предплечье. Кость, которую я неделями уплотнял по ночам, отозвалась глухой болью до самого локтя. Второй пришёлся выше, в блок у виска. Мотнуло меня так, что лампы под потолком размазались в две жёлтые полосы. Третий шёл мне в челюсть, и я его видел, ясно видел, всем своим натасканным восприятием, откуда идёт и куда придёт, и той холодной частью себя, которая у меня никогда не паникует, понимал: не успеваю. Голова знала. Мясо отставало на полшага.

И тогда меня повело само, древним рывком откуда-то снизу, куда рассудок не заглядывает.

Я потянулся к мане.

Пошла она внутрь, вдоль хребта, по нервным стволам, что тянутся к плечам и кистям, мимо кости и кожи, куда я лил её все эти ночи. Миелин, обмотка нерва. Чем она плотнее, тем короче дорога от «увидел» до «сделал». В дешёвых балладах боевым магам приписывают остановленное время и мутные пятна в воздухе. У меня вышло проще, я уплотнил обмотку и разогнал по ней сигнал. На четверть, может, на треть. Ровно на ту щель, которой мне и не хватало.

Мир шёл прежним ходом, это я стал быстрее, и изнутри чувствовалось так, будто в каждом мгновении у меня завёлся лишний крохотный зазор.

Крюк, летевший в челюсть, я пропустил над собой нырком, и он врезался в колонну за моим ухом так, что посыпалась бетонная крошка. Локоть прошёл по плечу вскользь, потому что я уже сходил с линии, выкручиваясь из угла вдоль его руки, как выскальзывает из-под ладони мокрое мыло. Он бил туда, где я только что стоял, а меня там уже не было. Полшага, которых не хватало мне весь бой, наконец достались. И по лицу его я увидел, что он это заметил.

Дальше я поднырнул под левую и вышел ему за плечо, к больному колену, с той стороны, куда он не доставал.

Продавить такую тушу я и не мечтал, силы не хватило бы даже с полным резервом. Зато я мог бить точно. Голенью в подколенный сгиб, коротко, и здоровяк осел на левую, которую весь вечер берёг. В открывшийся левый бок, под нижнее ребро, где селезёнка, крюком с разворотом бедра. А когда он начал складываться, я всадил локоть сверху вниз, в основание шеи, в точку, которую лекарь знает куда лучше любого бойца.

Сел он тяжело, разом, как оседает мешок, и остался сидеть, мотая головой. В сознании, но вне боя, и, судя по лицу, прекрасно это понимал.

Я отступил на шаг; повело вбок так, что пришлось опереться ладонью о пол. Резерв выскребло почти досуха, до звонкой пустоты, будто внутри прошлись ложкой по стенкам банки. Подвал заорал разом и с опозданием, словно до этого кто-то держал ладонь у меня на ухе и вдруг убрал.

Костя вынырнул сбоку, подставил мне плечо под руку и потащил из круга.

— Дыши, — приговаривал он, тыча флягой в зубы. — Просто дыши. И не делай ТАКОГО лица, ты вообще-то выиграл!

— Я знаю… — отозвался я чужим севшим голосом.

— Тогда УЛЫБНИСЬ хотя бы. Люди же смотрят. Победитель, а рожа, будто ты сюда хоронить пришёл.

Улыбку я растянул честно, только вышло, судя по всему, страшнее, чем было, потому что Костя поморщился и отвернулся. Хоронить не хоронить, а нервы себе я сегодня подпалил основательно. К ночи это мне ещё аукнется, заноет не хуже зубов на морозе. Дорогое вышло удовольствие. Всё, что мёд натянул мне за сутки, ушло за несколько секунд, за которые я даже испугаться толком не успел…

Здоровяка тем временем подняли, отряхнули и сунули ему воду. Он нашёл меня взглядом через круг и коротко наклонил тяжёлую голову, признавая поражение, и я кивнул в ответ.

До лестницы я почти дошёл, когда те трое у стены, у которых тут был свой интерес, заговорили вполголоса, и я успел расслышать:

— Видал, как он в конце ушёл? В третьем.

— Ну ушёл. Молодой, резкий.

— Да не резкий он. — Пауза вышла короткая и очень задумчивая. — Он два раунда так не двигался. А в конце задвигался по-другому. Как будто в углу другой человек оказался…

Костя рядом чуть повернул ко мне голову. По одному этому движению я понял, что слышал он всё до последнего слова.

— Показалось вам, — бросил он им через плечо, даже не сбившись с шага, привычно, будто заминал такое каждую неделю.

Только им не показалось. Я это знал точно, и Костя, судя по тому, как быстро он влез, знал не хуже. А тот, что стоял у стены, оторвался от круга и упёрся взглядом прямо в меня, спокойно и подробно, будто вписывал меня в чью-то смету. Я отвёл глаза первым и полез наверх.

На третьей ступени я обернулся ещё раз и увидел, как этот человек тронул Костю за рукав и увёл его к дальней стене, в тень между лампами.

Разговор у них шёл долго, Костя стоял слишком прямо, кивал редко и ни разу не перебил.

Костя, который перебивал вообще всех, включая руководителя клуба…