Перчатка не садилась. Большой палец упёрся в шов, и пришлось перехватить край зубами и дёрнуть, пока кожа не легла куда положено. Вот так, значит, вечер я нынче и начинаю, с победы над перчаткой… За спиной звенело железо, у стоек гоготали на весь зал, и только после этого я поднял глаза к доске. Сетку сегодняшнего турнира набросали на ней мелом, наспех, косыми линиями, которые к правому краю съезжали вниз.

Первый круг. «Денисов — Королёв».

Собственная фамилия в чужом почерке до сих пор читалась как одолженная. А вот вторая мне не сказала ровным счётом ничего, память Савы отозвалась на неё вяло, подсунула кого-то из очереди с подносом, а лицо так и не всплыло.

Зал я за пять недель изучил до последней трещины в штукатурке. Пока шёл к стойкам, пригнул голову под трубой у входа. Потолок тут висит прямо над макушкой, и высокие ходят по этому подвалу, втянув голову в плечи. Под этим самым потолком, вдоль дальней стены, выстроились учебные мечи с гардами, затёртыми сотнями ладоней до тусклого блеска; на ходу я прикинул, какая сегодня ляжет в руку поудобнее. Устроено тут было всё так же, как в любом зале, куда меня заносило за две жизни, от гомона до мокрых курток на крючках. От этого зал всякий раз делался чуть менее чужим. Хорошее место, где ни разу никто не спросил, откуда я умею то, что умею.

Разминая кисть, я прошёлся взглядом по разогревающимся. Двое у стойки тянулись в наклоне. Один делал это криво, потому что берёг левое колено, связку которого надорвал месяца три назад и, судя по всему, никому об этом не докладывал. Парень у зеркала бил манекен чисто, вот только выдох у него всякий раз отставал от удара на полтакта, потому что дыхание ему явно ставили по книжке. А в углу, спиной ко мне, натягивал нагрудник третий, широкий в плечах. Плечи эти выросли на деньгах и правильном белке, такую работу я узнаю с одного взгляда. Мышцы у него имелись, привычки ими работать так и не завелось.

— Денисов.

В плечо мне ткнули тыльной стороной ладони, и обернуться пришлось. Руководитель клуба навис надо мной, наматывая шнурок секундомера на палец. Мужик такой, что при желании унёс бы меня под мышкой вместе с сумкой.

— Твой выход второй, так что разминайся как следует. Королёв тут третий год, физика у него дай бог каждому, папины тренеры хлеб не зря ели. Не зевай!

— Не буду, — пообещал я, и ведь не соврал. Зевать я разучился примерно тогда же, когда научился спать вполглаза.

Первую пару я отсмотрел с края мата, повесив маску на локоть. Дрались двое старшекурсников, четко и небыстро. Смотрел я больше на лопатки, ходившие под мокрыми футболками, а клинки ловил краем глаза, ведь плечо рассказывает о человеке больше, чем счёт на доске. Заодно я примерял их темп на себя. Выносливости во мне теперь хватало, пусть и не с избытком, тут расти и расти, зато я перестал задыхаться на третьем этаже, как задыхался Сава до меня. Прошлой ночью, пока гонял связки, я в этом и убедился. Руки шли ровно туда, куда я их посылал, с первого раза, тело меня слушалось хорошо.

Когда судья гаркнул мою фамилию, я натянул маску, сетка легла на лицо прохладой, и мир ужался до прямоугольника мата и человека напротив.

Королёв отсалютовал коротко, с ленцой, вроде как сделал мне одолжение. Я ответил как положено. Судья махнул рукой, и мажор, а это оказался он, попёр вперёд сразу, широко, вложив в первую же атаку плечо и весь свой вес.

Красиво попёр, кстати, по клубным меркам быстро и поставлено.

Только атаку эту я прочитал ещё по развороту бедра. Он разворачивался в удар целиком, по всей школе этого зала, где дальше засчитанного укола дело никогда не заходит. Между «решил» и «ударил» у него зияла щель. Я сместился на полшага, увёл его клинок лёгким касанием и ткнул остриём в предплечье, так что первое очко осталось моим.

Он застыл на миг, будто цифра на доске обидела его лично, а потом полез снова, агрессивнее.

Дальше пошло интереснее. Он сменил темп и начал финтить. Финты у него были заучены крепко, я правда разбирал их по первому движению. Беда в том, что заученный финт всегда чуть-чуть отстаёт от живого намерения, и в эту четверть секунды я и работал: парировал, отступал, водил его по мату туда, куда мне было удобнее, и забирал очко за очком одним тем, что оказывался в нужной точке раньше, чем он сам туда собирался.

Уставать он начал головой, тело-то у него как раз было выносливое. Физика решала за него всегда и везде, а тут вдруг оказалась ни при чём. За сеткой маски копилась злость, растерянная и бестолковая. Потом он окончательно потерял рисунок. Начал бить наотмашь, забыв всё, что в него вкладывали три года. Эти удары я ловил почти лениво, потому что широкий злой замах читается ещё проще заученного.

Последнее очко я взял чисто, коротким уколом в грудь, когда он провалился на очередном замахе; судья вскинул руку.

— Есть. Денисов!

И вот тут мальчик сломался по-настоящему.

Маску он содрал вместе с чёлкой, прилипшей к подкладке, клинок швырнул на пол так, что тот загремел и уехал под стойку. Лицо, открывшееся из-под сетки, оказалось знакомым до смешного: ухоженные брови, отбелённые зубы, всё то же самое, только перекошенное багровой обидой.

— Да ты-ы… — Он сорвался на визг. — Т-ты никто такой вообще!

Осознать я это толком не успел: он кинулся на меня. Без клинка, с маской, забытой в левом кулаке, захлёбываясь бешенством и желанием сделать больно хоть кому-нибудь. Правой ладонью в грудь он меня толкнул сильно, от души, так что пятка моя проехала по мату. Той же рукой он уже заносил кулак.

А дальше сработало то, чему в клубах не учат.

Бьющую руку я перехватил у запястья раньше, чем додумал, крутанул её на излом, ушёл ему за спину и вёл вторую ладонь к горлу, заводя голову назад, в ту единственную точку, где шея ломается легко и тихо. Старая работа, поставленная далеко от матов и секундомеров…

Звук из зала выключили разом. У стойки поперхнулись на полуслове, с лавки на пол грохнулась чья-то маска. В этой тишине до меня и дошло, кого я держу.

Руки продолжали начатое ровно и деловито, доводя приём до конца, и осадил я себе сам, изнутри, как коня уже на скаку. Под маской стало жарко и мокро, спину от загривка до поясницы свело. Сердце наконец догнало происходящее, ударив три раза подряд.

Мальчишку я держал. Лет восемнадцать, папины часы, гладкая кожа, пульс частит у меня под пальцами от чистой обиды, потому что бояться по-настоящему он ещё не научился. Настоящего боя он, похоже, в жизни не видел и понятия не имел, что стоит в полусекунде от того, чтобы больше уже никуда никогда не опаздывать…

Пальцы я разжимал медленно, по одному, будто отлеплял их от чужой шеи. Отпустил, отступил на шаг и стянул маску, чтобы он видел моё лицо целиком.

— О, — сказал я, и вышло у меня тепло, обрадованно, будто я встретил старого приятеля в чужом городе. — Импотентик. Это ты!

Он побелел, теперь уже от страха. До него дошло, что сейчас произошло, дошло всем телом, минуя голову. Затрясло его мелко и часто, как собаку, мимо которой в сантиметре пронеслась машина. В столовой я закопал его словом при трёх десятках свидетелей. Теперь он и сам почувствовал, чем я мог обойтись вместо слов.

Королёв попятился, наткнулся лопатками на стойку, оттолкнулся и побрёл к выходу, а маску, которую всё ещё стискивал в кулаке, бросил на пол у самых моих ног. Задумывалось, надо полагать, гордо, а вышло по-детски.

Я нагнулся, поднял её и повертел в руках. Дорогая работа: сетка плотная, подбородник кожаный, такую надо заказывать и ждать месяц.

— Хорошая маска, — бросил я в спину уходящему, вешая её на стойку рядом с остальными. — Жалко ломать.

Слышал это, разумеется, весь зал, который полсекунды молчал, а потом выдохнул и загудел разом. И сквозь этот гул, расталкивая старшекурсников с грацией тарана, ко мне пробилась Полина с телефоном в вытянутой руке.

— Я СНИМАЛА, — объявила она так, будто за окном начинался конец света и она успела занять лучшее место. — Са-ава! Я ВСЁ сняла. Ты вообще понимаешь, что у меня сейчас на телефоне? Ты понимаешь⁈

— Понимаю, — кивнул я. — Компромат.

— Это ИСКУССТВО! — Телефон она прижала к груди обеими руками, точно его собирались отнимать. — Ты его вот так… а он маску… а ты «жалко ломать»… Маша это должна увидеть. Все это должны увидеть. Человечество это должно…

— Полина.

— Что?

— Не всё человечество.

Она уставилась на меня так, будто я предложил ей вырвать себе сердце и сдать в гардероб. Телефон, впрочем, немного опустила. Совсем немного, на палец, и то, подозреваю, из вежливости.

Руководитель поймал меня уже у раздевалки, дождавшись, пока последние разойдутся и рядом никого не останется. Постоял, разглядывая меня сверху вниз, как вещь, в устройстве которой ничего не смыслят, а выкинуть жалко.

— Я не знаю, кто тебя учил, — выговорил он наконец негромко, растеряв всю свою командную хрипотцу. — И спрашивать не стану, вижу же, что не скажешь. Но того, что ты делаешь, тут делать больше некому, у тебя это…как искусство выходит. Такое тут надо.

Он помолчал, пожевал губами, решая, говорить или обойтись.

— И научись останавливаться раньше. До того, как возьмёшь человека за шею. Понял меня?

Он был прав, и настолько, что отвечать шуткой мне расхотелось…

— Понял.

— Вот и славно. — Он хлопнул меня по плечу, по-свойски, и ушёл переставлять стойки, а я побрёл собирать сумку.

Ужинал я в столовой один, к самому концу раздачи, когда посудомойка уже гремела тарелками, а уборщица составляла стулья на дальние столы. Гонял по тарелке макароны, прикидывал, хватит ли меня сегодня на ночную смену. Тут-то телефон в кармане и дёрнулся. Костя, одно слово и адрес.

«Ждут».

Вот, значит, как это выглядит. Ждать они не приучены, Костя же предупреждал… Макароны я дожевал стоя, закинул сумку в комнату, перебрал, что из моего хозяйства стоит взять с собой, а что лучше оставить дома, и вышел в ночь.

Адрес вывел меня на задворки торгового центра. Парковку я пересёк по разметке, стёртой до серого, мимо мусорных баков и мимо тёмного седана, стоявшего под единственным работающим фонарём и вымытого до того блеска, при котором машины уже только позируют. Впереди, в тёмном торце здания, светилось одно окно кафешки. Костя ждал у крыльца и катал в пальцах сигарету, так её и не прикурив.

— Я до двери, — предупредил он, когда я подошёл. — Дальше сам. Меня там нет.

— Понял.

— И это. — Сигарету он всё-таки сунул обратно в пачку. — Говори меньше, чем думаешь.

Он показал глазами на дверь и ушёл вдоль ограды, в темноту.

Внутри половина стульев стояла на столах ножками вверх, у стойки мельтешил экран телевизора с выключенным звуком, а нужных мне я вычислил сразу. За угловым столом, спиной к стене, сидели двое.

Я, каюсь, ждал цепей, наколок и той показной жести, которой пугают в кино. Ничего этого не оказалось и близко. Двое мужиков в неброских куртках, старший с тяжёлым спокойным лицом человека, привыкшего решать за столом, второй помоложе, при нём. Перед обоими стыл нетронутый кофе. Деловые. Эти пострашнее всяких цепей, считают долго и молча.

Я сел напротив и выложил руки на стол. Официантка ко мне не подошла, и это сказало о заведении больше, чем вывеска.

— Мазь, — уронил старший вместо приветствия. — Откуда?

— Рецепт.

Он изучал меня, не мигая, секунд десять.

— Рецепт, который сращивает рёбра за два дня. Человеку, которому их сломали три штуки. Ты сам-то понимаешь, что этого не бывает?

— Хороший рецепт, — отозвался я и позволил себе улыбнуться.

Улыбки он мне не вернул. Зато второй чуть подался вперёд, и я увидел, как он кладёт правую руку на стол, бережно, чуть согнув, ладонью внутрь. Руку эту он берёг по въевшейся привычке и давно смирился. Застарелая травма запястья, лет пять, кость срослась криво, сухожилие тянет. Каждая перемена погоды, надо думать, отдаётся у него тянущей болью от кисти до локтя. Откуда травма? Гадать я не стал, не моё это дело, откуда.

— Дай руку, — велел я.

Он глянул на старшего, а тот качнул подбородком.

— Гриша, — позвал он. — Дай.

Гриша протянул запястье нехотя, готовый в любую секунду его отдёрнуть. Я достал из кармана пластинку, медную, с ладонь, с прорезанной по ней вязью, тонкой и точной, над которой я просидел три вечера, сажая руну на резонанс живой ткани. Мана в ней спала до того мига, когда я приложил металл к запястью, накрыл ладонью и толкнул внутрь каплю из своего источника, ровно столько, сколько уходит на то, чтобы зажечь свечу.

Стоило руне проснуться, как тепло пошло в кость, разгоняя застой, распуская сведённое годами сухожилие. Я изнутри чувствовал, как оно отпускает и криво сросшийся край перестаёт цеплять нерв.

Гриша оцепенел, потом осторожно повернул кисть, согнул, разогнул, согнул ещё раз. Лицо у него дрогнуло, на секунду сквозь всё деловое спокойствие проглянул человек, который просто много лет жил с болью и вдруг обнаружил, что её нет.

— Э-это… — Он сглотнул. — Это что?

— Продукт, — сказал я.

Старший смотрел уже совсем иначе, сперва на запястье своего, потом на пластинку у меня в пальцах.

— Продукт из чего?

— Из меди и знаний.

Переглянулись они так, словно я на их глазах поднял со стола солонку и превратил её в кирпич. Гриша всё крутил кистью, проверяя, не заклинит ли снова, а старший откинулся на спинку и сложил пальцы домиком.

— Слушай сюда. Нам такое нужно. Мазь, жестянка твоя, что там у тебя ещё есть в загашнике. Нужно постоянно. Платим хорошо, вперёд и без лишних вопросов. — Он выдержал паузу ровно такой длины, чтобы я успел обрадоваться. — И мы можем доставать… разное. Металл редкий, всякое такое, чего в магазине не лежит. Ты ведь по металлу работаешь. Значит, тебе интересно должно быть.

Мне было интересно, чего уж там. За редкие сплавы я ухватился бы обеими руками, руны на нормальном металле дышат совсем иначе, чем на дешёвой рыночной меди, в которой половина силы уходит в грязь примесей. Но интерес свой я спрятал под улыбкой. Раз им так нужно, пусть переплачивают.

— Заказы беру, — согласился я. — За материалы отдельное спасибо, они мне пригодятся. Только давайте сразу условимся, чтобы потом не выяснять. Я поставщик, в найм к вам не иду. Мне нужен список и цена, а что делать и когда, я решаю сам.

Молчание за столом сгустилось, Гриша замер с полусогнутой кистью, а старший разглядывал меня заново, пересчитывая с нуля, и я почти видел, как у него в голове складываются цифры во что-то, что ему нравится.

— Смелый шибко? — сказал он.

— Знаю себе цену, — поправил я.

Он подумал ещё пару секунд и кивнул, один раз, коротко.

— Принято.

Дальше пошла скучная часть, где говорят о сроках и деньгах. Вот тут я, надо признать, и получил удовольствие. Честная арифметика после месяца, в котором я считал мелочь на проезд, звучала почти музыкой. Вышел я из кафешки с задатком в кармане и со списком того, что мне достанут к следующей встрече. Дело было сделано чисто, и никого я в нём не обманул сверх меры.

До общаги я шёл пешком через полгорода, потому что после таких разговоров полезно проветрить голову, и добрался к полуночи. Двор спал, окна погасли почти все, а на верхней ступеньке крыльца меня ждали.

Кот. Белый.

Место это последние недели держал драный дымчатый ветеран без половины левого уха, и держал ревниво, а этот сидел на его ступеньке чистый, аккуратный, ровно подобрав лапы, с шерстью, за которой явно ухаживают чужие руки. И смотрел он на меня так, будто у нас была назначена встреча, а я на неё слегка опоздал.

Седьмой?.. Я замер, не дойдя до крыльца двух шагов. В первый миг я даже сбился со счёта и пересчитал свой гарнизон мысленно. Шестерых я знал в лицо и по повадкам, а этого видел впервые. Ничего уличного в нём не было ни на грамм.

— Так, — произнёс я негромко. — Ты случайно сюда залез? Или тебя кто-то послал?

Кот моргнул, медленно и с достоинством, и остался сидеть, явно ожидая продолжения разговора. Я задержал на нём взгляд на пару секунд дольше нужного. Домашний ухоженный кот на крыльце студенческой общаги в полночь?.. Ладно, в городе, где меня уже нашёл криминал, кот проходил по разряду самых безобидных моих странностей.

Я дав ему чутка сухарей, что мне бабушки наложили, переступил через него и потопал наверх. Он только повернул голову мне вслед.

Дверь я притворил осторожно. Ночник Дима опять забыл выключить, спал лицом к стене, подмяв под себя одеяло, а на тумбочке у него осталась открытая банка вишнёвого варенья с воткнутой ложкой, из чего следовало, что вечер у соседа прошёл содержательно. Рыжий-старший занял мою подушку, как занимал её всегда. Серый полосатый с белым пятном на груди дремал в ногах кровати, поджав под себя старые свои лапы. Разуваясь, я почесал его между ушей и заодно послушал суставы: держатся, к сырости поднывают, но держатся. Сдвигать я не стал ни того, ни другого.

Банку мёда от Тамары Ильиничны я достал из-под кровати. Цветочный, густой, тёмно-золотой, три литра моего личного топлива, и относился я к нему теперь с нежностью алкоголика к последней бутылке. Съел пару ложек, дал сладости разойтись по крови и сел на пол, спиной к кровати, чтобы не свалиться на кого-нибудь, если поведёт.

Резерв под грудиной я прикинул на слух. Процентов двадцать пять, целое озерцо по нынешним моим меркам, наполовину налитое из бабкиной банки. До моря далеко, зато хватит на серьёзную ночную работу, а без неё сегодня было никак. После турнира стало окончательно ясно, что дальше пойдут бои, где напротив встанет не клубный мальчик с папиными деньгами за спиной, и готовить тело к этому надо заранее, пока не прижало.

Я закрыл глаза и ушёл внутрь.

Первыми пошли кости: предплечья, голени и особенно рёбра, потому что трещину, которую я схлопотал две недели назад в подвале, повторять не хотелось совершенно. Я шёл по каждому ребру отдельно, уплотняя минеральную решётку слой за слоем, наращивая её там, где кость привыкла быть тонкой. Работа медленная и нудная, ведь кость спешки не терпит и растёт в своём темпе.

Двадцать. Восемнадцать.

Потом кожа, дерма, коллаген, вся эта живая выделка, которую я прошивал волокнами гуще и плотнее, чтобы удар оставлял синяк там, где раньше рассекал до крови. Мелкая кропотливая возня по всей площади тела, а жрала она источник ровно и жадно, вершок за вершком.

Пятнадцать. Двенадцать.

И новое: сухожилия кистей.

Весь вечер, между делом, я прокручивал в голове то, что вычитал днём в библиотечном атласе про сгибатели пальцев, апоневроз ладони и всю эту систему живых тросов, которой человек, оказывается, и держит рукоять. Пальцы тут почти ни при чём, усилие идёт от предплечья и передаётся через кисть. Если систему укрепить, хват становится мёртвым, его не выбить и не вырвать. Тронул я её осторожно, впервые, на пробу, укрепляя связку за связкой и слушая, как отзывается каждая. Отзывались они туго, будто им впервые за жизнь задали настоящий вопрос.

Восемь. Шесть.

На шести я остановился, потому что ниже нельзя, там кончается усталость и начинается то, после чего маги в моём прежнем мире иногда просто не просыпались… Комната, когда я открыл глаза, качнулась, встала на место, а руки на коленях лежали чужие и тяжёлые, с тонким звоном внутри.

Мёд я подтянул к себе и ел через силу, много, потому что на изнанке такой усталости сладкое становится приторным до тошноты. Источник дрогнул и пополз вверх туго. Восемь. Одиннадцать. Пятнадцать. На пятнадцати цветочная сладость упёрлась в потолок, дальше мёд уже не тянул, дальше требовался сон.

Я сидел на полу, слушая, как в теле оседает сделанное, как кость доводит начатое дальше уже без меня, и думал, что за одну ночь прошёл дорогу, которую прежний хозяин этого тела не осилил бы и за год честной качалки. И что платить за такие ночи придётся пустотой под грудиной, которую нечем заткнуть, кроме мёда и чужого варенья…

* * *

Интерлюдия.

Вероника сидела на полу коридора, у двери с номером двести семь, подтянув колени к груди. Линолеум холодил даже через джинсы, лампа под потолком гудела и через раз подмигивала, а из-под двери двести восьмой пробивалась музыка, потому что у Полины с Машей вечер, как всегда, заканчивался позже, чем у остального этажа. Постучала она один раз, коротко, ещё в начале первого. За дверью никто не отозвался, хотя понизу тянулась полоска света, так что ждать она осталась на полу. Блокнот лежал рядом на линолеуме, закрытый; за весь этот час она к нему так и не притронулась.

Серёжек в ушах не было, а обнаружила она это час назад, машинально коснувшись мочки, и так и не вспомнила, куда их дела. Сняла? Обронила по дороге? Странным образом её это не встревожило совершенно. Обычно она замечала такие вещи первой, вообще всё замечала первой, на том и держалась вся её жизнь, аккуратно разложенная по пунктам с примечаниями.

Фотографию прислала Полина, без спроса, как присылала всё на свете. Кадр из собственного видео, а следом четыре голосовых, в которых пересказала турнир от первого удара до последнего слова. Слушать пересказ пришлось потому, что пойти сама Ника не сумела: собиралась ещё с понедельника, да в шесть старост собрали по итогам модуля, деться было некуда. На снимке парень в маске держал другого за шею, а весь зал вокруг застыл на полушаге. Экран она гасила и разблокировала снова, хотя кадр выучила уже наизусть. Так и просидела над ним весь вечер, пока на собрании обсуждали ведомости. Как он это сделал, она понимала: физическая форма, аномальный прогресс, всё уже записано у неё в наблюдениях. А вот как он потом остановился? Это ей и не давалось. Остановиться на таком движении, кажется, вообще невозможно. А он остановился и ещё маску с пола поднял.

Это её сюда и привело: к чужой двери, поздно и глупо, без единой заготовленной фразы. Странность его не пугала нисколько, странное она бы описала и успокоилась бы к утру. А вот от собственной затеи её потряхивало: ей хотелось с ним поговорить. Просто поговорить, за так. И вот для такого в её списках графы не нашлось…

Скрипнула на лестнице ступенька, в глубине коридора послышались шаги, тяжёлые и шаркающие. Его.

* * *

Медовую тошноту я запил водой на общей кухне, где под лампой сохла чья-то забытая кастрюля, и потащился обратно на свой этаж, придерживаясь за перила. Ноги после ночной работы слушаются с задержкой в полсекунды. У двери двести седьмой, прямо на линолеуме, я разглядел девушку: тёмный хвост, колени подтянуты к груди.

Староста блока Вероника.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в руках у неё, впервые за всё наше знакомство, не было ни папки, ни листка с моими нарушениями.