Меня сцапали за рукав. Крепко, по-хозяйски, так придерживают телёнка, который навострился уйти со двора.

Я уже повёл плечо вниз и в сторону, старой выучкой, на выход из захвата. Поймал я себя на полдороге. Хорош бы я был, вывернувшись посреди травяного ряда, между вёдрами с сушёной ромашкой и очередью за укропом.

Травница как раз заворачивала мой зверобой в газету. Отсчитывая ей мелочь, я держал наготове дежурное «я не врач, просто наблюдательный». На субботнем рынке меня принимали за кого угодно, от студента-медика до чьего-то внука. Заготовку эту пришлось проглотить, не начав.

Бабка, та самая.

Ростом она была мне по плечо, зато вширь основательнее раза в два, в цветастом платке, повязанном узлом под подбородком, а сумку-тележку выставила перед собой, как таран на приступе. Улыбнулась так, что блеснуло золото в переднем ряду зубов. Золото золотом, а узнал я её по рукам, я их вообще запоминаю раньше лиц, привычка старая, никуда от неё не денешься. На каждом пальце по кольцу, «от давления», как она мне тогда втолковала со всей серьёзностью.

— Сынок. — Мою руку она перехватила своей, а второй принялась сжимать-разжимать кулак у меня перед носом, чтобы я убедился лично. — Смотри сюда. Руки не болят. Третью неделю! Слышишь? Третью!

Было это в один из субботних заходов, уже не первый мой и не второй. Пальцы её лежали передо мной вот тут же, у травяного ряда, скрюченные и набрякшие, такими к осени и пуговицу не застегнёшь. Жаловалась она на них так буднично, вперемешку с зятем и ценами на творог, что я, слушая вполуха, взял да и подлатал ей суставы, пока считал сдачу. Работы там было на копейки: соли вымыть, воспаление приглушить да велеть хрящу не капризничать. Меньше процента резерва, я и забыл про неё к вечеру. Она, выходит, запомнила. Ещё и поняла, что это я сделал…

Пока кулак передо мной всё работал, я, чего греха таить, пригляделся. Глазами там смотреть было не на что, обычная стариковская кисть, поэтому я послушал её чутьём, которое в толпе держу приглушённым, иначе рынок читается как стопка историй болезни и к обеду от него ломит затылок. Суставы шли ровно, прежний злой сухой хруст пропал, воспаление так и не вернулось. Хорошая, значит, вышла работа, раз прижилась. И ведь делал между сдачей и зверобоем…

— Вот и славно, — сказал я вслух, потому что вслух полагалось сказать именно это. — Погода, видать, наладилась.

— Какая тебе погода! — фыркнула она на меня, как на несмышлёныша, который упорно не понимает очевидного. — У меня свои барометры, вот они, в коленях, двадцать лет без осечки. Это ты. Я тогда же и поняла. Другие языком мелют, а ты молчком сделал и ушёл. И сбор твой пью, как велел, вечерами. Давление теперь как у молодой, хоть замуж иди.

Пока я подбирал ответ поскромнее да пообтекаемее, она нырнула в свою поклажу. Стало ясно, что легко мне сегодня уйти не дадут.

Первой она выставила на прилавок, потеснив мой зверобой, трёхлитровую банку. Мёд в ней был цветочный, густой, того тёмно-золотого колера, при виде которого я едва не облизнулся раньше всякой вежливости. Для меня эта банка шла по разряду топлива. Чистое сладкое горючее для ночных смен, неделя работы в трёх литрах. Стоила она, между прочим, как вся моя субботняя закупка!

Следом она вытянула из тележки сумку, и на прилавок пошли вещественные доказательства бабкиной благодарности. Помидоры она выкладывала по одному, крупные, ещё в бурых веснушках. За ними покатились огурцы, ровно десяток, я их сосчитал машинально, как считаю всё съедобное. К огурцам прибавилась банка варенья, пристроенная бумажной крышкой кверху, а к банке привалился кулёк яблок. Венчал экспозицию промасленный свёрток, бумага на котором просвечивала насквозь. Вот тут у меня свело скулы.

— Пирожки, — объявила она. — С капустой и с яблоком. Тёплые ещё.

Оглядев этот натюрморт, я не удержался:

— Вы мне тут целый обоз собрали.

— Ешь. — Полёта мысли она не оценила и впихнула пирожок мне прямо в руку.

— Я вообще-то полчаса как позавтракал…

— ЕШЬ.

И я ел, обжигая нёбо капустой, а что мне было делать? Демонов я на своём веку перевидал достаточно, и с одним удельным князьком, вырезавшим деревню из суеверия, сладил в своё время одними словами. Ну и вот стоит передо мной бабушка в цветастом платке, говорит «ешь», и вся моя кампания проиграна ещё до первого залпа, потому что народ это непобедимый. Если бабка решила тебя отблагодарить, ты будешь отблагодарён, и мнения твоего тут никто не спрашивает…

Отказываться я, впрочем, и не думал. В первые недели, может, и начал бы отнекиваться, набивать себе цену смущением, а потом сообразил, что для такой бабки моё «ой, ну что вы, не надо» звучит чистой обидой. Так что сгрёб я всё: и банку, и сумку, и второй пирожок, который она уже примеривалась мне всучить.

— Спасибо, — выговорил я, ни на полслова не покривив душой, потому что мёд мне был нужен позарез, а пирожки с капустой она пекла так, что за них и подраться не грех. — Правда спасибо. Вы это зря, но спасибо.

— Не зря, — отрезала она и пристукнула тележкой по асфальту, закрывая тему. — Колени мои к зиме посмотришь. Я приду.

И покатила дальше по ряду, маленькая на фоне навесов и откровенно довольная собой. А я остался стоять с сумкой на плече, банкой под мышкой и пирожком в зубах. Физиономия у меня, судя по всему, была довольно глупая, потому что травница за прилавком косилась и посмеивалась.

— Тамара Ильинична тебя приметила, — просветила она. — Всё, парень. Пропал.

Тамара, стало быть, Ильинична, и запомнить её мне теперь полагалось накрепко…

Пирожок я дожевал уже на ходу, свернув в дальний угол крытого павильона, туда, где обосновался пасечник. Стол его я высмотрел издали, по стеклу. Банки стояли рядами, от трёхлитровых до аптечных, так что весь остаток дороги я прикидывал, сколько в этих рядах моих ночей. Сам пасечник сидел за рядами на перевёрнутом ящике, кепку не снимая даже под крышей, а пока я подходил, всё переставлял стекло от края стола вглубь, чтоб не смахнули локтем, и трогал его мягко, будто оно живое.

— Пришёл, — уронил он вместо здравствуй. — Забирать будешь?

— Всё, что отложил. И давай на будущее так: три банки каждую субботу, я подхожу к обеду. Придержишь? А то мне надоело гадать, есть у тебя товар или разобрали с утра.

Смерил он меня своим медленным взглядом, помолчал, прикидывая то ли выгоду, то ли меня самого, и кивнул скупо, как бьют по рукам.

— Три банки в субботу, — подытожил он. — Придержу. Тебе на что столько, парень? Пасеку, что ли, кормишь? Аль сладости делаешь?

— Вроде того, — не стал спорить я.

Пасеку, ага… Хотя ведь и недалеко от истины, если разобраться. Пчёлы у меня внутри, работают строго по ночам и переводят мёд в кость да в мышцу. Пасечнику я этого, разумеется, излагать не стал. Банки он завернул каждую в газету и сложил мне в сумку сам, потеснив бабкины помидоры к стенке. Расплатился я последним хвостиком денег, отложив три сотни на белок, без которого ночная стройка не идёт, да мелочь на проезд, которую всё равно тратить не собирался. Карман после этого полегчал до звона, зато склад был обеспечен на неделю вперёд. На душе сделалось спокойнее ровно на эту неделю. Дальше не оставалось ни рубля, и думать об этом полагалось не сегодня…

На обратном пути через травяной ряд меня окликнули дважды. Сперва Ашот из-за лотка с зеленью, громко, на весь павильон, разведя руками так, будто мы не виделись год.

— Сыно-о-ок! Куда с пустыми руками? Базилик свежий, бери!

— Ашот, я уже несу столько, что меня самого впору нести! — проорал я ему через ряд, подхватывая поехавшую банку. — За базиликом в другой раз!

Ближе к выходу дорогу мне заступил целый совет. Четыре бабушки-травницы, те, что торгуют сборами через лоток от Ашота, разом всколыхнулись над картонными коробками. Крайняя сунула мне в ладонь горсть сухих трав, просто так, а прибрал я их с искренней радостью: календула у меня в мази идёт первым номером, а тут её отсыпают даром.

— Худой-то како-ой… Заваривай, слышишь?

А из-за их спин уже надвигалась знакомая тележка.

— Девочки. — Тамара Ильинична обвела ряд взглядом коронованной особы. — Этот наш. Не трогать.

— Да я вроде и не давался, — вставил я.

— Помолчи. — Травки она перехватила и затолкала мне в сумку поглубже, под пирожки, чтоб не рассыпались. — Девочки ко мне за номерком встанут, у меня очередь. Иди уже, вон у тебя руки отваливаются.

Я и пошёл, чего добру стынуть. Рынок за эти недели незаметно сделался мне вторым домом, как всякий рынок до него. Местом, где меня знают в лицо и где за полчаса я узнаю больше, чем в канцелярии за месяц. Тут меня звали сынком и совали вещи задаром. Никто, по крайней мере, не спрашивал, откуда у детдомовского первокурсника такие познания в травах…

А потом, протискиваясь между лотком с носками и тележкой с квашеной капустой, я поймал чужой взгляд.

Приморозило меня на полшага раньше, чем я успел сообразить, что именно мне не понравилось. Банка под мышкой поехала вниз, я подхватил её локтем, глаз не отводя. У ограды, в стороне от толпы, маячил мужик в тёмном пуховике не по погоде, руки в карманах, торчал там просто так. Разглядывал меня в упор, будто сверял с фотографией, стриженный коротко, лет тридцати с небольшим, лицо никакое, такое и через час не вспомнишь. На галдёж вокруг он и ухом не повёл. Прислушался я коротко, ровно чтобы поймать сердце. Пульс шёл ровный, скучающий. И всё-таки зацепилось это лицо за край памяти. Где-то я его уже видел, вот только где?

Тётка с капустой вклинилась между нами, скрипя тележкой, а когда прошла, у ограды было пусто.

Секунду я ещё вглядывался в поредевшую толпу, только ловить оказалось некого, а торчать столбом посреди прохода со всей поклажей значило лишь привлекать к себе внимание. Вот тебе и «позовут сами»… Костя ведь предупреждал, что люди там покрупнее и спрашивают по-другому, а такие люди, прежде чем спросить, обыкновенно приходят посмотреть на товар. Перехватил я сумку поудобнее и потопал к общаге, ловя себя всю дорогу на том, что вслушиваюсь в шаги за спиной.

Гарнизон под окном встретил обоз с большим интересом, особенно ту его часть, что касалась пирожков. Серый полосатый, завхоз и старший по продовольствию, сунул нос в сумку раньше, чем я успел опустить её на отмостку. На белое пятно у него на груди немедленно налипла половина начинки. Делиться после такого пришлось со всеми шестью, включая младшего рыжего, который вообще-то ещё на молоке и никаких прав на мясо не имеет!

Помидоры с вареньем дело хорошее, только ночная стройка требует белка, поэтому в восьмом часу, когда двор уже утонул в темноте, я прихватил свою мелочь и смотался в магазинчик у остановки. Творог, десяток яиц, молока про запас. Обратно я шагал вдоль торца общаги, размахивая пакетом и прикидывая на ходу. За какие мышцы взяться сегодня, и хватит ли остатка резерва на голени?

На скрип гравия слева, у мусорных баков, я повернул голову. От стены отделился парень в короткой куртке, шагнул наперерез вразвалку, будто мы сто лет знакомы. Второй обошёл справа, отрезая дорогу к крыльцу, так что остановился я сам, раньше, чем меня об этом попросили. Пакет с творогом при этом переложил в левую, не торопясь, вроде как он мне просто оттянул руку. Правая рука мне могла пригодиться.

— Пройдём, — бросил первый. — С тобой поговорить хотят.

— Тут рядом, — добавил второй из-за плеча. — Ты не дёргайся, Савка, и всё нормально будет.

На «Савке» у меня дёрнулось внутри, коротко и мерзко, ровно как тогда, над сложенным вчетверо листком. Ну надо же, отозвалось… Дрянь эту я придавил, не разглядывая, и вернулся к делу.

А дело было простое: смотреть. Обычные парни, каких в подвале по десятку на любом вечере, куртки с рынка, стрижки машинкой, разве что эти при исполнении. Диагностикой я прошёлся по обоим, пока они подходили. У первого колени стёрты, как у грузчика предпенсионного возраста, хрящ в левом почти вышел весь, и печень давно просит пощады. У второго старый перелом предплечья, сросшийся криво, отчего кисть к утру немеет, а локоть до конца не разгибается. Оба тяжелее меня раза в полтора и здоровее втрое, чего уж там. Зато медленнее, чем сами о себе думают.

Варианты я перебрал, как перебирают инструмент в сумке, прежде чем лезть в рану. Драться в открытую глупо. Их двое, а дыхалки моей хватает на пару минут с хвостиком, после чего я начинаю ловить воздух ртом, и вот тогда меня и уложат. Шуметь глупо вдвойне: общага в тридцати метрах, окна светятся, на крик сбегутся студенты, кто-нибудь вызовет полицию, приедет Дронов, и папка, которую он недавно закрыл, ляжет ему на стол уже навсегда. Значит, тихо и быстро.

Сначала-то я дал им шанс уйти. Тепло из голоса я убрал, даже не думая, и вышло буднично, как на обходе.

— Левое колено у тебя держится на честном слове, — сообщил я первому. — К весне сядешь на костыль, если так и будешь стоять по вечерам. И печень пожалей, ей уже тяжело.

— Чего-о? — Он моргнул.

— А у тебя, — я чуть повернул голову к тому, что за плечом, — предплечье срослось криво. Кисть немеет к утру, локоть не разгибается. Правильно говорю?

За спиной стало тихо на два вдоха.

— Идите домой, парни, — посоветовал я. — Я вас не видел, вы меня не нашли.

И ведь сработало. Тот, что с коленом, переступил и покосился на напарника, а по лицу у него прошло сомнение, он-то ждал, что мальчишка заорёт или затрясётся, а мальчишка стоял с пакетом из магазина и разговаривал как врач на приёме, называя вслух то, чего знать не мог.

Только у них была работа, а за работу платят. Тот, что с коленом, вздохнул, будто это я его утомил, и потянулся ко мне рукой.

Ну, я предлагал…

Руку его я встретил сам и подал плечо ближе, потому что касание мне и требовалось. Пальцы я положил ему на шею сбоку, под самое ухо, где нервный ствол идёт неглубоко под кожей. Туда и вбросил импульс. Ничего красивого, короткое замыкание в чужой линии, и всё. Гирю в подвале я разбирал торцом болванки да анатомией, четырьмя касаниями по счёту, а тут четырёх мне никто дать не собирался, вот я и добавил в одно касание то, без чего обошёлся тогда.

Выключило его разом, будто выдернули вилку из розетки. Судорога прошла от шеи в плечо и дальше вниз, пальцы у него разжались, колени сложились, и осел он на асфальт кулём, а глаза сделались пустые и мутные. Потом его повело набок, скрутило сухими рвотными позывами, и он упёрся ладонью в бордюр.

Второй ещё только разворачивался на хрип. Пакет я выпустил из левой на асфальт, шагнул к нему сам, поймал за предплечье, то самое, кривое, и положил пальцы в сгиб локтя, а другой рукой достал под ключицу. Он успел выдохнуть половину слова и сложился тише да аккуратнее первого. Я уже сообразил, сколько лить маны.

Постоял я над ними, дыша ртом, и посчитал. Через полчаса оба встанут, к утру будут как новенькие, разве что голова поболит и во рту будет погано. Знал я это ровно настолько, насколько знал, что вообще делаю, а делал я, честно говоря, по наитию: нервы так и остались единственной системой, в которую я за всю практику толком не лазил, чинить их доводилось редко, а глушить незачем. Вышло, хотя могло выйти куда хуже, и вот об этом я думать не стал…

Добивать было некого и незачем, так что подобрал я пакет, отряхнул колено и ушёл дворами, быстрым шагом, глядя прямо перед собой.

Дома, заперев дверь и не зажигая верхнего света, я первым делом послушал себя. Шесть процентов. На перелом у меня уходит два-три, а тут я выложил восемь на двоих здоровых мужиков, которых требовалось всего-навсего вырубить. Работа подмастерья: вслепую и с перерасходом, лишь бы наверняка. Яйца, разумеется, оказались всмятку все десять, а это, между прочим, треть моих последних денег…

Банку Тамары Ильиничны я откупорил тут же и умял четыре ложки подряд, слушая, как под грудиной занимается тепло.

— Спасибо, Тамара Ильинична, — сказал я в темноту.

Осталась от всего этого досада, и никакого «за что мне это». Пришли и пришли, дело житейское, у них служба, у меня своя. Костя, выходит, ту записку читал неправильно. Люди покрупнее спрашивают про мазь, а эти двое явились с «Савкой», которую никакой мазью не объяснишь. Скверно было другое: очнутся эти двое и пойдут докладывать, а доложить им есть о чём. Мальчик валит с одного касания, чего мальчику по всем правилам уметь не положено… Всю осень я старался не светиться, а тут за две минуты подсветил себя во весь рост собственными руками. И ведь выбора у меня не было, если разобраться, что обиднее всего.

Ещё я поймал себя на одной глупости. За эти недели, среди студентов, котов, мёда и Полининых сторис, я отвык, что за человеком приходят и вот так, буднично, за деньги, с двух сторон.

Воскресенье ушло на конспекты и ночную смену, продолжения не последовало, никто не постучал и не встал под окном, а в понедельник за завтраком меня разоблачила собственная футболка.

В столовой гудело ровно и сонно, звякали подносы, шкворчало масло на раздаче, где тётя Валя доложила мне лишний черпак каши, за что я ей между делом подогрел застуженную поясницу градуса на полтора. С этим полным подносом я двинулся в свой угол и притормозил у стойки, зацепившись взглядом за отражение в мутном стекле буфета.

Смотрел оттуда не совсем я.

То есть я, конечно, никуда не делся, вот только плечи у той фигуры разошлись куда шире, чем полагалось этому телу от природы, футболка на них тянулась там, где раньше висела мешком, а из рукавов торчали руки, ставшие за полтора месяца из спичек жилистыми и плотными, с рабочей проступающей мышцей, какую ничем не подделаешь. Стоял я и разглядывал себя, как чужого. Прибавка ведь копится по чуть-чуть, каждую ночь по грамму, живу внутри процесса, глаз замылился напрочь. Зато со стороны, оказывается, видно превосходно. Я прогнал это тело по дороге, на которую тут, без всякой магии, кладут честный год качалки, и теперь результат торчал у меня из рукавов, а запихнуть его обратно было уже никак…

— Слушай. — На полпути к моему углу меня нагнал Киря, крупный стриженый парень из соседней комнаты, с торчащими ушами, и оглядел сверху вниз, растягивая слова. — Ты чё такой… друго-о-ой стал, а? Я ж тебя в сентябре помню. Доходяга доходягой.

— Спорт, — бросил я и подвинул поднос дальше. — В клуб записался. Фехтование. И питаться нормально начал.

— Фехтование, — повторил он, пробуя слово на зуб, и глаз от моих плеч так и не отвёл. — От махания железкой руки растут, а плечи это когда тягаешь. — Он пожевал губу. — И вилку ты раньше в левой держал. А сейчас в правой.

Вот это я, каюсь, проморгал. Тело мне досталось от левши, я под эту привычку в первые дни и подстроился, а как принялся по ночам разгонять моторику, прежняя моя выучка, двурукая от начала и до конца, потихоньку перетекла в эти пальцы. Верх взяла правая, на чём Киря меня и подловил за завтраком, между кашей и компотом. Живёт через стенку, помнит меня вчерашнего лучше любой анкеты, да ещё и детдомовский, из одного с прежним хозяином гнезда, а значит, помнит и позавчерашнего, так что опаснее его тут, выходит, никого.

— Переучиваюсь. — Я перехватил вилку обратно в левую и показал ему. — Тренер велел обе руки ставить. Универсальнее.

Киря покивал, вроде принял, а вроде отложил на дальнюю полку, и убрёл, оглянувшись ещё раз.

— СТОЯТЬ!

Поднос я опустить успел, сесть уже нет. Напротив, как всегда из ниоткуда, материализовалась Полина в растянутой толстовке, с одним йогуртом и полным зарядом утренней энергии. Уставилась она на меня так, будто впервые увидела, прошлась взглядом по плечам, по рукам, снова по плечам.

— Так. — Она ткнула в меня ложкой. — Стоп-стоп-стоп. Ты… ты качаешься⁈

— Немного, — обронил я и взялся за кашу, потому что каша ждать не станет.

— «НЕМНОГО»⁈ — Йогурт в её руке опасно качнулся. — Са-а-ава! Я в этом кампусе знаю всё! Я знаю, у кого когда пара и когда в столовой дают котлеты! И я НИ РАЗУ не видела тебя в зале, кросе фехтовального! Ни одного раза! А ты вон какой! ГДЕ ты качаешься⁈ КОГДА⁈

— Утром, — отозвался я. — Рано.

— Я встаю в ШЕСТЬ!

— А я ещё раньше.

Ложка у неё застыла на полдороге ко рту. Полина беззвучно зашевелила губами, считая, и глаза у неё понемногу сделались круглые.

— Раньше ШЕСТИ⁈ — выдохнула она. — Добровольно⁈ Каждый день⁈ Ты… ты маньяк! Ты больной человек, Сава, я тебе как друг говорю, это не норма!

— Метаболизм быстрый, — выдал я ей свою же версию двухнедельной давности и придвинул к себе творог.

— Это НЕ метаболизм, — простонала она, роняя лоб чуть ли не в йогурт. — Это диагноз…

Я жевал кашу и посмеивался про себя, потому что в мою легенду точнее всех целит именно Полина с ложкой йогурта. Смотрит она попросту глазами и видит ровно то, что есть: человек ест за троих, тощим быть перестал, в зале не появляется, а плечи растут. Любой дознаватель увяз бы тут в версиях на неделю, а рыжая беда честно выпалила «маньяк» и, между нами, подошла к правде ближе, чем сама думает.

Стоило поднять глаза, и веселье моё приувяло.

Через два стола мажор гонял вилкой по тарелке одинокую сосиску и косился на меня исподлобья, коротко и недобро. Толстовку он и в столовой не снимал, ту самую, с крупным лейблом на груди, вот только над лейблом лицо у него было кислое, как позавчерашний компот. В сентябре он подошёл к этому самому столу выгонять детдомовскую мелочь и ушёл под общий хохот, унося с собой новое прозвище, а с тех пор ближе трёх столов не подходил ни разу. Зато смотреть меньше не стал. Я к тому же сделался шире в плечах, чем в его картине мира полагается быть таким, как я, и вот это, похоже, царапало его всерьёз: обидное слово он ещё как-нибудь пережил бы, а растущего детдомовца — уже нет. Поймав мой взгляд, он скривился и уткнулся обратно в тарелку, а я вернулся к своему творогу.

Стройматериал.

А вот затылком меня достало внимание посерьёзнее. За соседним столом меня изучали по-настоящему.

Сидела Ника так ровно, что от одного её вида хотелось расправить собственные плечи. Мерила она меня взглядом поверх раскрытого блокнота, молча, а рядом лежали распечатки, сложенные стопочкой, углом к углу. Той же складки была и блузка, застёгнутая под горло. Выпадал из этой картины один чай. К нему она так и не притронулась, а над чашкой давно не поднималось пара. Полина рядом всё ещё оплакивала мой утренний график, черпак у тёти Вали гремел о бортик кастрюли, а старосту всё это будто и не касалось. Она подалась чуть вперёд, отчего серебряные звёздочки в ушах у неё тихо качнулись. Знак я давно выучил: очередная моя странность встала у неё в голове на своё место.

Она перевела глаза с меня на страницу и черкнула.

Строк я разглядеть, конечно, не мог, далеко, да и почерк у Ники мелкий, буква впритык к букве. Зато я видел, как она пишет: коротко, в два приёма, ставит точку, подчёркивает. И видел лицо, по которому читается не хуже, чем по строке. На «Физическую форму. Аномальный прогресс» я бы поставил всю свою субботнюю добычу не глядя. И второй строкой то самое слово, под которым она провела черту. Другому там взяться неоткуда: «Проверить». Или что-то в этом духе. Это же Ника…

Ника захлопнула блокнот, собрала распечатки и поднялась. Я приготовился было к вежливому кивку издалека, а она подошла и остановилась у края моего стола.

— Денисов. — Она заговорила вполголоса, как всегда, когда спорить со мной заранее раздумала. — Завтра в клубе внутренний турнир. Ты участвуешь.

— Участвую, — согласился я. — Заявку сам подавал, на прошлой неделе.

— Я знаю. Я списки вижу раньше тренеров. — Ремень сумки она поправила на плече и глянула в упор, не мигая, отчего мне сделалось куда неуютнее, чем от любого крика… — Значит, посмотрю. И проверю.

И ушла, ни разу не обернувшись, а я остался сидеть над творогом с ложкой в руке…

Бабка обещалась прийти ко мне к зиме со своими коленями, и эту угрозу я, положим, как-нибудь переживу, чай не впервой. Двое у баков, надо думать, очухались в тот же вечер и уже отчитались тому, кто их послал, тут я и вовсе бессилен, что случилось, то случилось.

А вот это её «посмотрю» мне очень не понравилось.