— Смотри! Смотри-смотри-смотри, у меня двести лайков за ночь, ты представля-я-яешь⁈

Отпереть свою дверь я не успел. За спиной грохнула двести восьмая, и, пока я оборачивался, Полина уже летела по коридору в тапках на босу ногу и совала мне телефон под нос так близко, что отпечатки пальцев на стекле я разглядел раньше, чем саму картинку. Пришлось отвести её руку на длину ладони, чтобы навести резкость.

В сторис красовалась отмостка под моим окном, снятая со двора почти с земли. Все пятеро котов сбились в один тёплый ком. Дымчатый ветеран улёгся в самой середине, по выслуге лет, а тощий наш новобранец с краю, одними лопатками наружу. Подпись капслоком, три сердечка и геометка с нашей общагой, корпусом и номером.

Едва я перечитал геометку во второй раз, под ложечкой потянуло знобко. В прошлой жизни так отзывалось короткое слово «нашли». Задокументировано, с географией…

— Красиво, — протянул я осторожно, потому что спорить с человеком, у которого двести лайков, себе дороже. — Полин, а гео-то зачем?

— Ну ка-ак зачем! — Она уже листала дальше, тыча мне вторую сторис, третью, целую фотосессию, снятую, судя по ракурсу, лёжа на животе прямо на газоне ещё вчера утром. — Чтоб все знали, где живут лучшие коты кампуса! Их же прославить надо, они звёзды!

Звёзды, ага… Тараторила она взахлёб, будто той тихой девушки, что позавчера прошла мимо меня по коридору и заперлась у себя, вообще на свете не бывало. Жгут в плечах у неё, впрочем, ещё держался, я отметил это одним взглядом и виду, конечно же, не подал. Я радовался вслух за котов, а сам считал, сколько народу за ночь узнало, что под окном второго этажа официально проживает кошачий гарнизон, и кто в этом списке первый…

Первый номер списка нашёлся сам, и очень скоро.

У самой лестницы меня перехватил сантехник Михалыч, зыркнул куда-то мне в район ключицы и буркнул, что меня ждут прямо сейчас. Кто ждёт, он уточнять не стал, из чего я и сделал вывод, что уточнять тут нечего.

Кабинет коменданта я до сих пор видел только с порога, а вблизи он оказался тесным и пыльным, с застарелым бумажным духом. Пока я шёл к столу, успел пройтись взглядом по стенам. Серые шкафы в ряд, у двери на гвозде связка запасных ключей от всего корпуса, дальше расписание дежурств, пришпиленное кнопками так давно, что бумага завернулась по краям. Хозяйка всего этого восседала за столом, крытым зелёным сукном, подобрав под стул ноги в домашних тапочках. Колени у неё к сырой погоде ныли всерьёз, я почуял это ещё от порога, раньше, чем разглядел круглое лицо в рамке мелких барашков химической завивки, смотревшее на меня поверх очков на цепочке, как на протечку в потолке. Делать с коленями я ничего не собирался, во всяком случае пока.

Скосил я глаза, а там, у шкафа, прямая как линейка, с папкой под мышкой, наша староста Ника. Ну разумеется, кто же ещё?

— Денисов. — Комендантша стянула очки. Те закачались на цепочке. — Чьи. Коты⁈

— В каком смысле чьи? — Я честно развёл руками. — Они граждане, то есть, животные вольные. Документов у меня на них никаких.

— Не юли мне тут. — Она двинула по сукну телефон, экраном ко мне. Знакомая Полинина картинка с геометкой, пересланная комендантше, надо думать, уже раза четыре. — Пять штук. Под твоим окном. Кормишь?

— Подкармливаю, — поправил я. — Кормит хозяин, а точнее, улица. А я так, сочувствую, не более.

Комендантша молча выдвинула ящик, выудила общую тетрадь в клеёнчатой обложке и раскрыла на закладке. Я успел разглядеть колонки, даты и почерк учительницы младших классов. «Рыжий, наглый, спит на крыльце. „Бандит“.» Ниже: «Дымчатый, ухо рваное. „Адмирал“.» Взвод мой она поставила на учёт со всей строгостью, с кличками и приметами.

Ника дождалась своей минуты и открыла папку, как приговор.

— Правила внутреннего распорядка студенческого общежития, пункт седьмой, подпункт первый. Цитирую. «Содержание в жилых помещениях животных, птиц и иных представителей фауны не допускается». — Она вскинула на меня глаза. Стояло в них спокойное торжество. — Примечание «а»: подоконник жилого помещения считается частью жилого помещения. Пять представителей фауны, Денисов. Как минимум пять. Это уже в который раз я тебя замечаю, на нарушении этого правила!

Крыть было нечем, совершенно нечем по существу. Именно поэтому я и улыбнулся.

В первую же неделю Ника самолично, из лучших побуждений, всучила мне толстую распечатку и велела ознакомиться. Я и ознакомился, благо свободных вечеров у меня тогда было навалом. Двенадцать пунктов, от корки до корки, вместе с примечаниями. Скучно, врать не буду, зато познавательно.

— Пункт седьмой, подпункт первый, — согласился я. — Прекрасный пункт, я его наизусть помню. А теперь примечание «б», абзац второй, разрешишь процитировать? «Под жилыми помещениями в настоящем распорядке понимаются комнаты для проживания студентов. Места общего пользования, лестничные клетки, а равно придомовая территория к жилым помещениям не относятся».

///

В кабинете стало тихо, только за стеной размеренно, по-больничному капало из крана.

— Коты лежат под окном, — продолжил я мягко. — Снаружи, на отмостке. Придомовая территория. На подоконник они не лезут, у меня там банки стоят, а банки они уважают. В двести седьмой животных нет, можете идти проверять хоть сейчас, я дверь сам открою.

Ника медленно захлопнула папку. Пальцы у неё задержались на обложке. По лицу было видно, что читает она сейчас собственную память, отыскивая место, где именно проглядела этот абзац.

А дверь, прикрытая неплотно, чуть слышно скрипнула. В щель по-хозяйски просунулась чёрная морда, за ней белая манишка, а следом втиснулся и весь кот, самый бестолковый из нашей пятёрки, тот, что всегда лезет знакомиться первым. Прошлёпав белыми носками через порог, плюхнулся он ровно на границе кабинета, оглядел шкафы и хозяйку с видом жильца, который свои права знает до последней запятой, а потом уставился на Нику.

Она посмотрела на кота, кот посмотрел на неё.

— Пункт семь-один, — сообщила ему Ника вполголоса, зачем-то.

Кот моргнул один раз, лениво, и глаз не отвёл.

Отвернулась она первой, дёрнув ремень сумки. Серебряные звёздочки в ушах качнулись, а на скулах у неё проступили два аккуратных розовых пятна, которых устав не предусматривал.

— Т-ты… — Тут её всё-таки прорвало. Сорвалась на крик, чего при мне с ней ещё не случалось. — Ты ВЫУЧИЛ ПРАВИЛА⁈ Все⁈ С примечаниями⁈

— До тебя только что дошло это?… Ты же сама просила ознакомиться, — напомнил я кротко. — Я ознакомился. У каждого пункта есть примечания, это, между прочим, тоже твои слова. «Читай внимательно, там всё написано».

— Я имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду. Но написано вот это.

Она открыла рот, закрыла, открыла снова. Я почти слышал, как у неё в голове опять не сходится тот же баланс, что подвёл её вчера в аудитории. Всё по букве, всё безупречно, а итог не в её пользу…

Комендантша всё это время переводила взгляд с меня на кота, с кота на старосту, как зритель на плохом теннисе, а потом устало навалилась локтями на сукно. В лице у неё появилось человеческое.

— Денисов. Ну ты же понимаешь, что коты — это… — Она повела рукой в воздухе, поискала слово и не нашла. — Ну непорядок это. Антисанитария. Начнётся: блохи, метки, жалобы от девочек с первого этажа. Ты парень взрослый.

— Понимаю, — кивнул я, и врать тут не приходилось, понимал я всё отлично. — Но их всё равно пять, они все равно лезут. Вон, даже сюда пришел один.

Она смерила меня долгим взглядом, потом кота, который тем временем вылизывал переднюю лапу прямо у неё на пороге, обстоятельно и с чувством, давая понять, чья тут в итоге власть.

— Пять, — согласилась комендантша тяжело, будто печать приложила, и подгребла к себе клеёнчатую тетрадь. — Михалыч! Проводи. И этого тоже, за порог. На улицу его, слышишь? И чтоб в кабинет больше не совался, а то он мне ещё нассыт где-нибудь…

В коридор мы вышли вдвоём с Никой, а впереди важно вышагивал кот, задрав хвост трубой, победитель дебатов. Молчала она до самой лестницы, там остановилась и глянула на меня снизу вверх. Я приготовился к очередному «скоро», а получил другое, тише и злее:

— Это нечестно.

— Абсолютно честно, — возразил я. — По твоим же правилам, заметь. Тебе ли жаловаться.

Ника крутнулась на каблуках и обдав меня волосами по лицу, чеканя шаг, пошла к выходу, а я остался стоять у лестницы с нехорошим скребущим предчувствием. Сегодняшнее она мне ещё припомнит, и не один раз…

Днём я эту сцену ещё пересказывал сам себе с удовольствием, а к вечеру смешное кончилось, будто свет выключили.

Из клуба я вышел последним, когда в раздевалке уже погасили свет. Над крыльцом спорткорпуса горел единственный фонарь, а дальше двор уходил в темноту, где стыли чёрные лужи и подрёмывали две забытые на ночь машины. Сбоку от крыльца, за углом, в тени, я разглядел человека. Шаг я сбил, сам не заметив как, лямку сумки стиснул до скрипа. Подобрался я весь раньше, чем успел что-то подумать. Пригляделся. Костя, плечом к стене, руки в карманах ветровки. Ушёл он с тренировки раньше меня, минут двадцать как, а теперь стоял тут и явно ждал, и раз уж он дожидается меня на улице, вместо того чтобы сказать всё в зале, разговор будет не про скакалку.

— Есть минута? — окликнул он.

Я подошёл и привалился к стене рядом. Кирпич холодил даже через куртку, снизу тянуло сыростью, а от общаг долетал чей-то хохот и хлопанье дверей. Костя всего этого будто не слышал, только вытянул из кармана сигарету, покатал в пальцах, прикуривать не стал. Вот это меня и насторожило. Значит, он и сам ещё колебался, как всё это мне выкладывать.

— Записку тебе на днях под дверь совали, помнишь? — Он смотрел мимо меня, в темноту двора. — «Есть люди, хотят поговорить». Ты не пришел.

— Не пришёл, — согласился я. Про ту записку я помнил все эти дни, просто выводов из неё делал не те, каких от меня ждали. Вдобавок, я и не знал куда идти…хотя возможно тут виновата память реципента. — Меня туда не позвали, меня туда вызвали. Разница есть.

— Для тебя есть. — Костя усмехнулся уголком рта, невесело. — Для них нету. Мазь твоя. О ней узнали.

— Так о ней полподвала знает. Народ у тебя языкастый.

— В том и беда, что растрепали не тому. — Он повернулся ко мне и глянул в упор, тяжело, всерьёз. Неторопливость с него слетела. — Слушай сюда. Бойцы попробовали и рады, им хватило. Тут люди покрупнее. Такие, которые, если им что понравилось, двести рублей на лавку в раздевалке не кладут. Они спрашивают по-другому.

Трещина в седьмом ребре, вроде бы уже забытая, вылечил же, но все равно отозвалась отдельно, для порядка. Я перебрал варианты и выбрал самый прямой:

— Поговорить хотят или купить?

— Сначала поговорить. — Костя пожал плечами. Этому пожатию я поверил больше, чем любым заверениям. — А дальше уж от тебя зависит. Как себя поставишь.

Вот на этом «от тебя зависит» я и задержался. Знавал я такие беседы ещё в прежней жизни, и сводились они всегда к одной развилке: либо ты полезен добровольно, либо тебя сделают полезным другим способом, и обходится это заказчику обычно дешевле…

Умный ход напрашивался сам собой. Отказаться, свернуть аптеку, дотянуть модуль тихим мальчиком с бабкиной мазью и не отсвечивать, свалить, в другом месте развиваться дальше. Умный, спору нет, только в голове у меня который день щёлкала другая арифметика.

Мёд по четыреста рублей за банку, а уходит теперь втрое против прежнего, потому что ночная стройка выпивает меня досуха и требует топлива. Мясо и творог, чтобы было из чего строить. Медь, воск и штихель, потому что здесь у меня по-настоящему работают руны, в отличии от заклинаний. Всё это стоило денег, а восемь тысяч, вынутые из подвала ценою ребра, разошлись почти мгновенно. Того, что осталось в кармане, хватало ровно на субботнюю закупку мёда, и на ней подвальный хвост кончался весь, до рубля… Круг замыкался наглухо. Тело растёт на мёде, за мёд платят рублями, а рубли идут либо из моих рёбер в подвале, либо вот из этого разговора у стены.

Рёбра, если по совести, ценее…

— Встречусь, — сказал я.

Костя приподнял бровь. Похоже, готовился он к другому ответу.

— Только на своих условиях, — добавил я. — Место выбираю я. Людей двое, не больше, и без сюрпризов за углом. Не согласны, значит разговора не выйдет, обойдусь как-нибудь.

Он разглядывал меня секунды три молча. Впервые за всё знакомство в глазах у него мелькнуло не то удивление, не то уважение. Уговаривать он, видимо, готовился испуганного пацана.

— На своих условиях, — повторил Костя, будто примеряя слова к тем, кому их придётся передавать. — Смелый ты… Или дурак. — Так и не прикуренную сигарету он сунул обратно в пачку. — Передам. Только учти, у них тоже условия найдутся.

Оттолкнувшись от стены, он шагнул в темноту и уже оттуда, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Позовут сами. Придёт от меня одно слово и адрес, и ты собирайся. Ждать они не приучены.

Домой я дотащился затемно, с гудящей головой, и спать лёг далеко не сразу.

Резерв под грудиной за день отстоялся и набрался до двадцати процентов, тёплое такое озерцо, второй вечер подряд с запасом. Сверху я добавил три ложки цветочного мёда, медленно, чтобы огонёк занялся ровно. Пока он расходился, я слушал, как укладывается дом. Дима спал лицом к стене и дышал глубоко, за окном притирался боками гарнизон, за стеной перестали ходить и хлопать дверьми. У меня одного только начиналась смена.

Я за эти недели пообвык изнутри. Раньше на каждую переделку меня скручивало кашлем и судорогой, будто изнутри вышвыривали непрошеного строителя, а теперь я терпел легко, вроде как договорился сам с собой, что чудак внутри знает, что делает. Работа от этого пошла ровнее, сразу по нескольким участкам понемногу: подтянуть волокно тут, уплотнить кость там, простегать связку в колене, добавить лёгким полвдоха. И мана, что важнее всего, стала уходить экономнее, потому что я научился отмерять точнее и не пускать целую струю туда, где хватит капли. Каюсь, добрая половина заслуги принадлежала тут справочнику в телефоне, по которому я днём между парами разбирал, как оно всё устроено по-здешнему, по-научному.

Там же, на последней паре, я вычитал новое слово. Ангиогенез. Красивое, учёное, а означает всего-навсего рост новых сосудов.

За него я ночью и взялся, впервые.

Логика тут лежала на поверхности. Мышце мало одного волокна, ей нужен кислород, а несёт его кровь по капиллярам, тончайшим ниточкам, что оплетают ткань частой сетью. Чем гуще эта сеть, тем больше кислорода доходит за один удар сердца и тем дольше работа идёт на ровном дыхании. Слабое место у меня как раз выносливость, из-за неё я на третьей минуте боя и хватаю воздух ртом. Подводит доставка.

Значит, будем тянуть новые трубы!

Ладонь я прижал к бедру, к широкой мышце, и повёл тепло вглубь, вдоль капилляров, к их слепым концам. Дальше пошли уговоры. Здесь, вот тут, кислорода мало, надо ветвиться и пускать побеги в обход. Ткань это умеет и сама, когда ей приходится туго, я только понукал её делать то же самое куда быстрее, чем отпущено природой. Заодно проговорил одними губами мудрёное название фактора, которым клетка зовёт сосуды на подмогу, и библиотека под черепом пополнилась ещё одной строкой.

Отзывалось всё это странно, совсем иначе, чем лёгкие или кость. Ни боли, ни гула, только тёплый расползающийся зуд, будто по бедру текла нагретая вода. Приятно даже… Под этот зуд я и повёл работу дальше, от мышцы к мышце, с передышками, а на самой грани ощущения чуялось, как ткань под ладонью прорастает незримым плетением.

А озерцо убывало, потому я и прислушался к счётчику под грудиной. Девять процентов. Ушла половина с небольшим, и это, между прочим, победа. Раньше такой объём вымотал бы меня в ноль, как в ту ночь с лёгкими, а теперь я делал вдвое больше за те же деньги. И ведь лежу теперь, прикидываю, куда бы приткнуть ещё процентик, вместо того чтобы радоваться чуду…

Мана на девяти, мёда, чтобы восстановиться к утру, впритык, а на днях меня позовут люди покрупнее, которым моя мазь зачем-то понадобилась…

Цепочка выстроилась сама и упиралась в разговор у стены. Денег на мёд взять больше неоткуда, а без мёда прокачка встанет вовсе. Сходилось всё ровно и намертво, не то что Никины правила, и от этой ясности мне стало почти спокойно.

Глаза я уже закрывал, когда под окном завозились громче обычного.

Я сполз с кровати и сунулся к стеклу. Внизу, там, где полагалось лежать ровному клубку из пятерых, громоздилась неправильная геометрия. Дымчатый ветеран задрал голову, заранее снимая с себя ответственность. А с краю, притёршись к боку старого серого полосатого с белым пятном на груди, свернулся ещё один. Маленький, рыжий, совсем котёнок, мельче даже Шпроты. Успел просочиться и записаться задним числом, по здешней их традиции.

Считал я долго и для верности дважды.

— Ну, — выдохнул я в темноту. — Шесть. А сколько их ещё будет?..