На площадке между этажами я притормозил, упёрся ладонью в перила и честно спросил себя, зачем мне вообще сдался второй этаж. Лестница у нас в общаге всего в два пролёта, а в тот вечер я одолевал её как горный перевал, с передышкой. Тренер в клубе гонял меня на выносливость со знанием дела, короткими сшибками одна за другой, пока в глазах не поплыло, а под конец выдал своё ласковое «ну чего ты, две минуты остались». Две минуты я, между прочим, выстоял. Спасибо тем полувдохам, что по ночам выцарапываю у собственных лёгких. Ребро на сшибках отзывалось уже глухо, откуда-то издалека, потому что в кармане треников грелась медяшка со знаком, честно отрабатывая свои три рубля. Обратно, правда, я тащился примерно с энтузиазмом мокрого мешка. Сумка с формой оттягивала плечо, костяшки на правой саднили, и весь мой план на вечер умещался в два слова: дверь, кровать.

Сложенный вчетверо листок так и лежал в кармане треников со вчерашнего утра. «Есть люди. Хотят поговорить. Сегодня в шесть.» В шесть я никого не искал, никуда не шел, и не потому, что забыл или струсил. Кто в первый раз пришёл по чужому свистку, тот потом ходит по свистку всегда, а мне с этими людьми, чую, ещё торговаться. Да и Дронов, закрывая моё дело, отдельно просил не попадаться, и открывать ему папку обратно ради чужого «поговорить» я не нанимался. Захотят — придут сами. Не захотят — значит, и товар им не нужен… Вряд-ли конечно, не такие это вроде люди. Значит скоро ждать гостей надо будет…

На втором этаже я свернул за угол. Коридор был занят, и я сбавил шаг.

От дальней лестницы, той, что выводит прямо во двор, навстречу мне шла Полина. Куртку она так и не запахнула, шарф болтался намотанный кое-как, а телефон несла в опущенной руке, экраном вниз. Ботинки на ней были те самые, на толстенной подошве, в которых она обычно грохочет так, что этажом ниже по её шагам можно сверять часы. Сейчас она ступала в них осторожно, будто боялась разбудить весь корпус. Волосы у неё были растрёпаны ветром, рыжая прядь прилипла к щеке у самого рта, а она её так и не тронула. Вот эта прядь меня и кольнула раньше, чем я успел сообразить почему. Та Полина, которую я знаю с сентября, смахнула бы её машинально, между делом, не переставая при этом тараторить про котлеты по четвергам.

Эта молчала.

Едва она вскинула голову и увидела меня, лицо у неё дрогнуло знакомо. Полина попыталась включить свой обычный свет, то самое «ДОБРОЕ УТРО, ВТОРОЙ ЭТАЖ» на полную яркость. Попыталась и сорвалась на полпути.

— Приве-ет… — выговорила она севшим голосом.

— Привет.

И всё. Ни «привет-привет-привет», ни новости, которая рвётся наружу и требует слушателя сию же секунду. В сумку мою нос она не сунула, про сбитые костяшки и про то, где я пропадал, тоже промолчала. Полина проскользнула мимо к своей двести восьмой. Разминулись мы в узком коридоре на расстоянии вытянутой руки.

Тут-то я её и прочитал, хотя, честное слово, не собирался.

Диагностикк я давно слушаю вполуха и высовываться ей не даю, иначе каждый встречный разворачивается перед тобой историей болезни, так что к концу недели ты сам просишься к лекарю. Я смог адаптировать восприятие, чтобы игнорировать все толпы людей вокруг. Только человек в остром состоянии пробивает любой глушитель. За те две секунды, пока Полина шла мимо, я успел снять с неё ровно то, что даёт в госпитале беглый осмотр перед сортировкой. Кортизол стоял у верхней границы, а это гормон долгой, вязкой тревоги, которую жуют час за часом. Адреналин, наоборот, откатывал после пика. Острое случилось раньше, ещё там, на улице, и уже прошло. Плечевой пояс у неё был стянут в тугой жгут до самого затылка, и от жгута тянуло выше, к горлу, сжатому спазмом. Слёзы подступали к самому краю. Горло вдобавок сушило, потому что с утра она, похоже, не сделала и глотка воды. Пролиться им она всё-таки не дала. Накатило это где-то во дворе или ещё дальше по дороге, а она дотерпела до двери и закрылась наглухо, на одном упрямстве…

Поймав себя на том, что стою вполоборота посреди коридора с сумкой на плече и смотрю ей вслед, я заставил себя отвернуться.

Дверь двести восьмой затворилась за ней мягко, почти беззвучно. Полина дверями хлопает, потому что в ней слишком много всего сразу и это всё выплёскивается наружу шумом. А сейчас створку она довела до щелчка руками, тихо. Свернулась там внутри и, похоже, просила её не трогать.

У своей двести седьмой я остановился, зажав ключ в кулаке.

Тянуло меня постучать и спросить, а как раз этого делать было нельзя. Под грудиной к вечеру набралось процентов двадцать. Хватило бы одного, чтобы распустить ей этот жгут за пару минут, разгладить, приглушить фон. Уснула бы спокойно, а утром списала бы всё на «отпустило само». Умею, делал сотни раз, в палатках и на обочинах, с людьми, которых ломало покрепче…

Ровно поэтому я и держал ключ на весу, не донося его до замка. Полезь я сейчас с расспросами и горячим чаем, Полина задраит последний люк и уйдёт ещё глубже, теперь уже от стыда, что кто-то увидел её раскисшей.

Так что я не постучал.

Полоска света под её дверью горела ровным жёлтым, а через минуту погасла. Куртку она наверняка скинула прямо на пол, и упала не разбирая постели. Девять вечера… А ложится Полина обычно ближе к двум и до тех пор успевает посмотреть полсериала и перекричаться с половиной этажа. Откуда я знаю? Сам до поздна сижу над травами, либо своим же телом…

Коридор остался при одинокой дежурной лампочке. У соседей за стенкой бубнил телевизор, мимо меня прошлёпал в душ парень с тазом, а в дальнем конце, на кухне, грызлись из-за сковородки. Я слушал этот простой общажный вечер и делал у себя в голове короткую запись, как всегда делаю с тем, чему не пришло время. «Запомнить. Расспросить как-нибудь потом, когда сама захочет говорить. Не дожимать.» Жалости во мне при этом не было ни на грош, и слава богам. Жалость Полина учуяла бы через дверь. Что у неё сегодня стряслось? Я не знал и лезть с расспросами собирался меньше всего.

Ключ я всё-таки провернул и вошёл к себе.

Дима спал поперёк кровати, телефон лежал у него на груди и ещё светился; я забрал его и переложил на тумбочку, чтобы к утру не сел. Под окном возились коты, так что я сунулся к стеклу пересчитать. Все пятеро на месте. Шпрота, тощий наш новобранец, успел отвоевать себе место между дымчатым ветераном и старым серым полосатым завхозом с белым пятном на груди. Вид при этом имел совершенно наглый для своей комплекции. На нём я и успокоился. Мокрую футболку стянул через голову, лёг поверх одеяла и долго слушал коридор. За двести восьмой всё будто вымерло: ни музыки, ни ночного трёпа по телефону на весь этаж. Тишина оттуда давила тяжелее, чем Полинин ор в трубку подружке в час ночи…

Утром дверь двести восьмой была всё так же закрыта. Задержался я возле неё на пару секунд дольше, чем следовало бы… Потом я потопал вниз. На сегодня в расписании стояла промежуточная защита проектов, и её никто не отменял.

Модульная система в ЭОЦ-17, как мне растолковали ещё в сентябре, устроена просто: шесть недель ты копаешь свою тему как умеешь и где хочешь, а на середине и в конце выходишь к комиссии и доказываешь, что не бездельничал.

Тему мне утвердили ещё в начале, и хватило для этого куратора, ведомости и одной клеёнчатой тетрадки. Сегодня спрашивали уже не за намерения, а за то, что из них выросло, — и спрашивал не один взъерошенный энтузиаст, а целых трое.

Порядок, к которому я и не думал придираться, потому что спрашивают тут за итог, а где ты его высиживал, никого не волнует. Кто-то паял, кто-то писал код, парень с четвёртого этажа целыми неделями клеил из фанеры мост. Весь модуль я возился с травами и мазями под легендой про мальчика, который с детства увлекается фитотерапией и много читает. С утра я выпросил у Димы его чайник, пообещав вернуть в целости, три кружки сгрёб на общей кухне и перемыл, а мешочек со сбором набил ещё накануне ночью, когда на кухне уже никого не было и некому было любопытствовать, что это я тут развесил над столом.

Защиту устроили в большой аудитории главного корпуса, где парты спускаются амфитеатром к кафедре. Пока я шёл по проходу вниз, первым делом пошарил глазами по стене и высмотрел розетку сбоку от кафедры, у самого плинтуса, с болтающейся крышкой. Годится, чего уж. Место я занял в середине спуска, откуда вся сцена внизу видна как на ладони. Оттуда и принялся разглядывать длинный стол, за которым сидели трое. Наш куратор, взъерошенный человек лет сорока, который помнит три сотни формул и ни одного имени, а рядом двое приглашённых, седоватый и молодой, оба со стопками бумаг и уже заранее терпеливые, ведь впереди двадцать одинаковых докладов подряд. Зацепился я и за доску над столом комиссии. Предыдущая группа оставила её исписанной формулами, до которых уже никому нет дела. Стереть их так никто и не удосужился, как не удосужился выключить проектор под потолком: тот время от времени принимался гудеть.

Студенты тянулись к кафедре по списку. Долговязый Серёжа выволок на защиту свою «платформу» для собак. Куратор слушал вяло.

Пока он слушал, на задних рядах шуршали пакетом, негромко ржали над чем-то в телефоне, а я тем временем пересчитывал лица за столом внизу. Один из троих в комиссии уже мой, прикинул я, двое пока нейтральны. В моём прежнем ремесле такой расклад назывался бы «треть совета за тебя». С ним я обычно заходил в кабинеты повеселее этого.

Передо мной защищалась Ника.

К кафедре она вышла ровным шагом, разложила распечатки стопочкой, край к краю, поправила указку параллельно столешнице. Волосы собраны так, что ни одна прядь не выбилась, блузка застёгнута под горло, серёжки на месте, серебряные звёздочки, вдетые по уставу. Перед первой фразой Ника щёлкнула ручкой. Один раз. По её шкале это означало полный штиль. Честно говоря, за неё я в тот момент был спокоен: тонула она только в шторм, а тут всё шло по её плану до последней запятой.

Тема у неё забывалась уже на второй фразе, какая-то организация чего-то самостоятельного в учебном процессе, зато сделано всё было безупречно. Выводы вытекали из задач, задачи из цели, тайминг сходился секунда в секунду, и при всём желании я не нашёл, за что тут зацепиться. Идеальный проект по идеальному шаблону, хоть в методичку вставляй как образец.

Комиссия кивала ровному и ожидаемому, как кивают исправной ведомости, а куратор поставил галочку. Стоило седому обронить дежурный вопрос про источники, как Ника отчеканила исчерпывающий ответ, с номерами страниц. Молодой промолчал. За весь её доклад он так и просидел, уткнувшись в свои бумаги. Она собрала распечатки, поблагодарила сдержанным кивком и села в первый ряд, прямая, с видом безупречно исполненного долга. Высокий балл, честный, заслуженный.

И скучно до зевоты… Недели две назад она за такую же работу получила от куратора «очень аккуратно». Я до сих пор помню, как у неё окаменела спина. Аккуратно. Слово, от которого хочется выть.

— Денисов, — прочитал куратор по списку и споткнулся, потому что имя моё, как обычно, попытался вспомнить и, как обычно, не вспомнил. — Который… а, неважно. Прошу, прошу.

Я спустился к кафедре с сумкой и с электрическим… в общем, с чайником, куда я налил воду ещё перед парой. Штука эта до сих пор кажется мне неприличной роскошью: кипятит воду сама, без огня и котелка, знай только втыкай в розетку! По аудитории пробежал недоумённый шумок, а седой в комиссии приподнял бровь.

Слайд у меня был ровно один. Я щёлкнул пультом, и на экране возникла фотография моего подоконника: календула, ромашка, сушёная живокость и банка цветочного мёда. Графики и выводы, вытекающие из задач, я оставил другим докладчикам.

Правило, которого я держался с первого дня, гласило: на двадцать процентов выше ожиданий и ни капли сверху. Сегодня я собирался его нарушить, и нарушить сознательно. Первая строка рейтинга — это повышенная стипендия, а повышенная стипендия — это мёд, творог и мясо, то есть ровно то топливо, на котором я по ночам строю себе тело. Восемь тысяч ценою в ребро я уже попробовал и остался при мнении, что рёбра ресурс сложновозобновляемый. Значит, платить придётся не рёбрами, а риском.

Успокаивал я себя тем, что чай есть чай, а плацебо в этом мире объясняет всё, чего наука объяснить не берётся. Как выяснилось часом позже, успокаивал зря.

— Проект называется «Стандартизация фитотерапии: от рыночного сырья к воспроизводимому результату», — объявил я, воткнув чайник в розетку у кафедры. — Письменную часть вы читали, пересказывать её вслух скучно и вам, и мне. Пока закипает вода, у меня есть минута. Кто из уважаемой комиссии сегодня плохо спал?

За столом переглянулись, седой хмыкнул в кулак, а куратор поднял руку, как школьник.

— Я, — признался он. — Всю ночь считал. И голова с утра…

— Тяжёлая, ватная, а к вечеру начнёт давить в висках, — подхватил я. — Классика. Вот с вас и начнём.

Из сумки я выудил мешочек, кружки и ложку, банку мёда поставил рядом. Вода набирала гул, а я тем временем объяснял: шалфей снимает мозговой туман после бессонной ночи, мята работает по сосудам и по спазму, чтобы к вечеру не давило в висках, ну а мёд идёт основой, вязкой и медленной, которая держит вытяжку, отдаёт её понемногу и заодно кормит уставший мозг быстрой глюкозой. Говорил я чистую правду, от первого слова до последнего. Недоговорено осталось ровно одно. Тонкий ручеек, распущенный по этому сбору ещё ночью. Та самая микродоза маны, которая превращает хороший травяной чай в чай, работающий быстрее и вернее, чем ему положено по здешней химии.

Когда чайник щёлкнул и затих, я засыпал сбор прямо в него, дал настояться, налил куратору кружку, размешал в ней ложку мёда и подал через стол. Он подхватил её рассеянно и вежливо, всё ещё не понимая, при чём тут вообще защита проекта, отпил, помолчал, прислушиваясь к себе, и отпил ещё.

— Так… — выдохнул он. — Стоп. Что это⁈

— Шалфей, мята, мёд, — ответил я честно. — Всё.

— Нет, подождите-подождите… — Он подался вперёд, и рассеянности в нём убавилось разом, зато прибавилось того самого восторга, который я уже видел у него над блокнотом. — У меня в голове прояснилось. Реально прояснилось, за минуту, я разницу чувствую! Так же не бывает, чай физиологически не успевает всосаться, а у меня уже… — Куратор покосился на кружку почти обиженно, будто она нарушила закон. — Денисов, да это же БУДУЩЕЕ! Функциональные напитки! Адресная нутрицевтика! Вы вообще понимаете, что вы тут сделали⁈

Прошлое, вообще-то. Лет на триста прошлое, если считать скупо, а если по-честному, то и на все пятьсот, потому что этот сбор в разных вариациях полевые лекари заваривали ещё тогда, когда прадеды здешних преподавателей под стол пешком ходили. Вслух я, разумеется, ничего такого не сказал. Лишь поблагодарил за высокую оценку и разлил остальным.

Дальше защита превратилась в чаепитие. Седой отпил, дежурное терпение с его лица сползло. Устроил он мне дотошный допрос про экстракцию и температуру заваривания, а я на каждый вопрос отсыпал подробностей, потому что тему эту знаю руками: тысяча заваренных котелков и ни одного учебника. Молодой, тот самый, что не задал Нике ни единого вопроса, исписал полстраницы и полюбопытствовал, можно ли собрать вариант под мигрень. Соберу, пообещал я и мысленно записал себе первого клиента с преподавательского стола. Куратор допил свою кружку, заглянул в неё с явным сожалением и, поймав себя на этом, слегка смутился.

Пока седой выспрашивал у меня про режим сушки, я успел глянуть в первый ряд. Ника сидела всё так же прямо, только руки у неё лежали на папке слишком уж ровно, ладонь к ладони. Ручку она не достала ни разу. Записывать за мной было нечего. Регламент я отработал по всем пунктам, кроме времени, а придраться к человеку, которого хвалит вся комиссия, не выйдет даже по методичке. Смотрела она при этом мимо меня, на кружку в руках у куратора. Внимательно, цепко, как на фокусника, у которого рукав уже оказался пустым, а карта всё равно нашлась.

Из-за кафедры я вышел на десять минут позже регламента, с пустым чайником и с приятным ощущением, что модуль отработан не зря. Проводили меня оживлённым гулом, какого не удостоился ни один доклад до меня. Куратор быстро писал, черкал, снова писал. По его лицу я понял, что баллы он мне выводит куда-то в ту область, для которой в ведомости, кажется, и графы не предусмотрено.

Пока остальные дозащищались, ко мне на ряд подсел сначала Серёжа со своей собачьей платформой и минут пять выпрашивал себе такого же чаю к сессии.

— Мне бы, знаешь, чтоб голова варила, — объяснял он, наваливаясь локтем на спинку передо мной. — Я ж перед защитой три ночи не спал, платформу чинил, а она всё равно па-аааа-дала.

На послденем слове он сильно зевнул.

Соберу, пообещал я и на него тоже. Следом девочка с задних рядов свесилась через спинку и спросила, правда ли шалфей помогает от горла, и попросила «только по-простому, без латыни». По-простому я и объяснил, благо латынь, чего уж, я и сам выучил две недели назад и до сих пор произношу её с осторожностью человека, несущего полное ведро. Интерсный язык, древний.

Рейтинг вывели на экран в самом конце, когда отстрелялись все. Ряды подались вперёд, сзади кто-то встал прямо на сиденье, чтобы разглядеть через головы, и на него зашикали.

Первая строка: Денисов. С отрывом. Мощным отрывом.

Вторая строка: Ника.

Я как раз закидывал на плечо сумку с так и не отмытым чайником и не без удовольствия думал, что вся эта возня с травами всё-таки окупилась, когда заметил, что Ника смотрит на экран молча и очень ровно. От её ровности по аудитории будто протянуло сквозняком. Мне за годы практики попадались разные люди у постели и весьма недобрые судьи в кабинетах, но староста нашей группы в ту секунду тянула на абсолютный ноль, на минус двести семьдесят три с копейками. Вроде это самая миниальная температура если слушать местных ученых.

Её вылизанный до последней запятой проект, за который по всем правилам полагался высший балл, проиграл чайнику и человеку с одним слайдом, который вышел к кафедре и заварил комиссии чаю.

— Слушай, — начал я, потому что молчать под таким взглядом было выше моих сил, а глупость из меня всегда лезет первой. — Я могу объяснить…

— Не надо, — обронила Ника.

Вполголоса. Злая Ника всегда понижает голос, и работает это похлеще любой ругани, в чём я убедился ещё на второй неделе знакомства… Она сложила распечатки в папку, папку в сумку, поправила ремень на плече одним выверенным движением. Я уже решил, что на этом всё, сейчас она развернётся и уйдёт по своим старостиным делам, оставив меня наедине с первой строкой рейтинга и с неуютным чувством, что победа вышла какая-то кривая…

Но она осталась. Встала напротив, глянула снизу вверх, потому что была на полголовы ниже, и глаз не отвела.

— Как ты это делаешь? — спросила она.

И я не сразу сообразил, что вопрос сменился. Все эти недели Ника спрашивала меня про другое: про пропуски, про пункт четыре точка два внутреннего распорядка да про котов, которых в общаге быть не должно, а их УЖЕ пять. Спрашивала как староста, по инструкции, с высоты правил. Сейчас правила из её вопроса выпали все до единого, речь шла про проект. Про то, как человек без единого графика выходит к кафедре и делает так, что вся комиссия пьёт у него с ладони, причём, судя по всему, легко, даже не вспотев. Заодно куда-то делось «вы», на которое она перевела меня после истории с медпунктом. Это я тоже отметил.

Я мог бы сострить, мог бы наплести про фамильный чайник, который передаётся по наследству вместе с секретом, как плёл бойцам в раздевалке про красный перец в мази. Но Ника спросила серьёзно, впервые за все эти недели, и отшучиваться в ответ мне не захотелось.

— Я хорошо знаю тему, — сказал я. Чистую правду, всю, какую мог себе позволить.

Ника молчала и будто взвешивала мой ответ на невидимых аптечных весах. Веса ему недоставало, и она это чувствовала, я видел как. «Хорошо знаю тему» не объясняло ни прояснившейся головы куратора, ни того, как чай нарушил физиологию прямо у неё на глазах. Настораживалась она сейчас точно так же, как Костя в раздевалке над баночкой тёплой мази, только острее, потому что Ника привыкла, чтобы мир сходился в столбик и давал понятный итог.

— Хорошо знаешь тему, — повторила она ровно, вернув мне мою же фразу.

И оглядела меня заново, медленно, внимательно, будто я вдруг перестал помещаться в отведённую мне графу.

— Денисов, — выговорила она наконец, всё так же тихо, и стояло за этим твёрдое решение. — Я хочу понять. Что. С. Тобой. Не. Так!

Сумку она закинула на плечо, шагнула мимо меня к выходу и уже от двери, не оборачиваясь, добавила:

— Рано или поздно, пойму.

Дверь за ней закрылась, в опустевшей аудитории остывал и гудел проектор, а я стоял между рядов с сумкой на плече. Грязный чайник упирался мне в спину сквозь тонкую ткань. Весь модуль староста писала на меня докладные, и, честное слово, так было куда спокойнее. А записка, оставшаяся лежать в кармане треников, вдруг показалась мне меньшей из сегодняшних проблем…

Женщины…