Осознание всей грандиозности предстоящей задачи застало меня врасплох прямо за дверью торговцев. Преодолев половину пути по винтовой лестнице вниз, я села на каменные ступени. Как, черт возьми, мне выпутаться из этой ситуации?

Я отчаянно, с силой попавшего в беду пятилетнего ребенка, желала, чтобы мои родители оказались рядом. Мне так нужен был совет. Мне так нужна была уверенность. Что мне делать, мама? Папа? Как мне с этим справиться? Они все хотят мира, но никак не могут решиться, и теперь Шон умрет на какой-то адской планете, сражаясь в войне, которая не имеет к нему никакого отношения. Он отдал свою жизнь, чтобы спасти меня. Смотреть ему в глаза – все равно что наблюдать, как поднимается пепел с погребального костра. Вампиры попрятались в своих комнатах, отрокары готовились к отъезду, а торговцы пытались меня отравить.

Как мне все это исправить?..

Мне надоело сдерживать гнев. Я была в ярости и так долго таила ее в себе. И те, кто довел меня до этого, – мои собственные гости. Они лгали мне; они взывали к моей доброте, а затем ею воспользовались; они оскорбили меня, обращались со мной как с дурой и в конце концов пытались убить. Мой долг – защищать их. Это была самая суть мой работы, но, ради всего святого, теперь я хотела обрушить гостиницу им на головы и похоронить под обломками. Это сделало бы меня счастливой.

В моей груди сжался плотный настойчивый комок боли. Из-за всех накопившихся переживаний в глазах стояли слезы. Я боролась с ними, сдерживая, но давление внутри никак не отпускало. Либо я расплачусь сейчас, либо сдержусь и сделаю это потом – возможно, в самый неподходящий момент.

Я была одна. Никто не мог услышать.

Я сделала глубокий прерывистый вдох и выдохнула. Плотина внутри меня прорвалась. Все напряжение и боль вышли наружу вместе с потоками слез. Я все плакала и плакала, и мои рыдания звучали как вой дикого зверя. Я плакала из-за того, что не знала, как мне поступить; из-за того, что я чуть не умерла; из-за гнева, разрывающего мою душу изнутри; из-за жертвы Шона; из-за желания вновь оказаться в объятиях родителей.

Постепенно рыдания начали утихать. Несмотря на усталость, я ощутила легкость. В голове прояснилось.

Из стены вытянулся тонкий завиток и коснулся моей щеки. Я посмотрела на него. На кончике тонкой веточки сформировался крошечный белый бутон, открывшийся в маленькую звездочку цветка с крошечными бирюзовыми тычинками в центре. До меня донесся слабый сладковато-медовый аромат.

Гостиница, бедняжка, пыталась поднять мне настроение.

Я вдохнула и окунулась в сладкий нежный аромат. Верно. Я – хозяйка гостиницы. Я повидала Вселенную и выжила в ней. Переживу и это тоже. И все исправлю.

Я погладила веточку пальцами и прошептала: «Спасибо».

Если бы только все вокруг были столь же чувствительными, как «Гертруда Хант». Гостиница всегда чувствовала то же, что и я…

Меня словно окатили ведром ледяной воды. Джордж, какой же ты ублюдок. Коварный, манипулятивный ублюдок.

Он знал. База данных арбитров была одной из самых обширных во всей галактике. Он провел исследование, все выяснил, а затем начал искать хозяина отеля, которого можно было бы использовать. Должно быть, сначала он говорил напрямую, вот почему все ему отказали. Ни один хозяин не стал бы этого делать, если бы его не приперли к стенке. А меня приперли.

Черт возьми, он еще во время нашего самого первого разговора в точности рассказал мне, что намеревается сделать. Просто тогда я этого не поняла, но теперь все встало на свои места.

Была ли «Гертруда Хант» достаточно сильной? А я сама?

Мне нужна была информация. Я видела подобное всего раз в жизни: когда моя мама использовала нашу гостиницу, чтобы заставить убийцу сознаться. Наверняка были и другие случаи. Я встала и спустилась в свою лабораторию.

Через два часа у меня уже были ответы. Хорошая новость – «Гертруда Хант» определенно достаточно сильна, чтобы справиться. Корни гостиницы уходили очень глубоко. Могло получиться. Но проходить все будет через меня. Я – самое слабое звено в этой цепи. Все получится, только если я продержусь достаточно долго. Мои книги не охватывали последние восемьдесят лет, но уходили назад на три века. И плохая новость заключалась в том, что четверо из шести владельцев гостиниц, которые за это время попытались сделать подобное, сошли с ума в процессе.

Шансы были невелики.

Я отчаянно искала другой путь. Любой, хоть какой-то. Но ничего не нашла. Либо это, либо провал.

Если и делать, то как можно скорее. Отрокары уедут завтра вечером, поэтому к тому времени все должно быть готово. Остальные гости тоже будут сопротивляться. Всех услуг, что они мне задолжали, не хватит. Мне требовалось восстановить свой авторитет и влияние, иначе они никогда не подчинятся. Сейчас я – хозяйка, которую отравили в собственной гостинице. Прямо как бармен, которому надрали задницу в его же баре. Нужно быстро разобраться с отравлением, всем об этом сообщить и тут же вывалить остальное, пока они в смятении и не могут задуматься о возможных последствиях.

Вопрос не в том, кто именно меня отравил. Я могу собрать всех торговцев, выключить свет, и виновный вспыхнет, как елочная гирлянда. Но это не столь впечатляюще. Вишенкой на торте должна стать истинная причина покушения.

Двадцать одно столетие назад Луций Кассий, цензор и консул Рима, спросил: «Cui bono?» – «В чьих интересах?» Каждое преступление совершалось потому, что кто-то хотел чего-то добиться, будь то деньги, слава или эмоциональное удовлетворение. Необходимо выяснить, кому была выгодна моя смерть.

Я взяла ручку и лист бумаги и начала записывать мысли.

Гости, которые жаждут мира, ничего не выиграют. Если я умру, переговоры прекратятся. Арбитр – в их числе. Его конечной целью также был мир.

Гости, которые хотят продолжения войны, тоже ничего не выигрывали. Переговоры и так в полном хаосе, а моя смерть, пусть и забила бы последний гвоздь в крышку гроба мирных переговоров, была сопряжена с риском. Началось бы расследование, и виновника изгнали бы с Земли до скончания веков. Зачем рисковать, когда саммит и так уже провалился?

У Святой Анократии не было причин желать мне смерти. Во-первых, я нравилась Арланду и леди Изур. Да, в первый день я помогла свершить наказание над Робартом, но сейчас у него появились куда более серьезные проблемы. И я не принимала непосредственного участия в битве во время банкета.

Отрокары были передо мной в долгу, но это не настолько обременительно, чтобы идти на большой риск, особенно так явно – подавая мне чай. Не говоря уже о том, что совместное чаепитие было священной традицией. Отравить его – все равно что плюнуть на их общественные устои.

Торговцы тоже были передо мной в долгу, и, что более важно, они хотели, чтобы Шон подписал новый контракт. Но Нуан Си никак не мог знать, что Шон предложит обменять свою жизнь на мою. За последние шесть месяцев мы почти не контактировали, разве что тогда, в магазине Вильмоса. Шон не связывался со мной, не присылал мне писем и никак не выражал своих чувств ко мне. Единственный способ, как Нуан Си мог узнать о возможном мотиве самопожертвования, – это если бы Шон сам сказал, что я ему небезразлична. Я была знакома с Шоном не очень долгое время, но за несколько проведенных вместе дней мы прошли через столько испытаний, что я хорошо поняла его внутренний мир. Он не стал бы делиться своими чувствами. Даже если бы он действительно любил меня, то держал бы это в секрете.

Я замолчала и крепко зажмурилась. Шон Эванс пожертвовал своей жизнью ради меня. Значит, он, вероятно, и правда меня любил. Ладно, с этим разберемся позже. Сейчас нужно было его спасти.

Я уставилась на лист бумаги. Если Шон не признавался Нуан Си в своей любви ко мне в задушевном разговоре – а Шон точно был не из таких, – то торговцы не получали выгоды от моей смерти. И даже если Шон каким-то образом выдал свои чувства, все равно не было гарантии, что моя смерть даст торговцам желаемый пожизненный контракт. А если бы я в итоге умерла и об их причастности стало известно, клану Нуан запретили бы появляться на Земле, а для них это ой как невыгодно. Убивать меня просто-напросто экономически нецелесообразно.

Я по-прежнему смотрела на листок. От моей смерти никто ничего не выигрывал. Я хозяйка гостиницы, нейтральная сторона. А не какой-то криминальный авторитет или бывший тиран, за чью голову назначена награда…

О.

Ладно. В этом был смысл.

* * *

Я зашла на кухню, одетая в свою хозяйскую мантию. Фурия выскочила из-под стола и запрыгала у моих ног. Она, должно быть, оставила Шона – он был один в своей комнате. Орро неподвижно сидел на стуле. Но едва он меня заметил, как мой мир потемнел, стал пушистым и теплым, а мощные лапы выдавили из моих легких весь воздух.

– Отпусти ее, дорогой, – крикнула Кальдения. – Раздавишь.

Орро отпустил меня, и я с хрипом втянула воздух. Квиллонские объятия явно не предназначались для людей со слабыми костями.

– Приятно видеть, как ты двигаешься, – сказала Кальдения.

Орро опустился на стул и отвернулся, внезапно смутившись.

– Вы сохранили чайник? – спросила я.

Ее Светлость приподняла брови.

– Я, по-твоему, дилетантка?

Она подошла к столику и приподняла металлический колпак, укрывающий подставку для торта. На подставке стоял чайник, наполненный рубиновым чаем.

– К сожалению, мы все еще не можем идентифицировать яд, – сказала Кальдения. – Орро предложил попробовать чай, но арбитр, конечно же, не позволил ему подвергать себя опасности. Однако ханум предоставила нам другой чайник, поэтому могу с уверенностью сказать, что между двумя жидкостями есть явные химические различия.

– Значит, отравили весь чайник сразу?

Как я и думала.

– Похоже, что так. Это было либо очень продуманно, либо крайне небрежно.

Или по неопытности, или от отчаяния.

– Спасибо.

– Я сделаю все возможное, чтобы помочь, дорогая.

Я отправилась к комнате Джорджа и постучала в дверь. Он открыл. За его спиной на диване сидели Софи и Гастон. Джек прислонился к стене в своей любимой позе – подпирая ее одной ногой.

– Я все знаю, – сказала я Джорджу.

В его глазах мелькнуло понимание.

– Это был единственный выход, – сказал он мне.

– Ты отвратителен.

– Придется мне с этим жить, – ответил он.

– Да, придется. Но вернемся к этому позже. Мне нужно знать, когда торговцев уведомили о том, что мирный саммит состоится здесь, в «Гертруде Хант».

– 2032 по стандартному году, – сказал он.

Стандартный галактический год состоял из пятисот «дней» по двадцать пять «часов» в каждом. «Дни» были разделены на четыре «сезона», каждый из которых длился сто двадцать пять дней. Первая из четырех цифр обозначала сезон, следующие три – день. По стандартному году сегодня было 2049-е число.

– Совсем впритык.

– Да, – подтвердил Джордж.

– Хорошо. Я вернусь через пару часов. Следите за порядком, пока меня не будет.

– Куда ты собираешься? – спросил Гастон.

– Хочу повидаться с торговцем оружием, – сказала я ему и закрыла дверь.

* * *

Магазин Вильмоса был островком спокойствия в хаосе Баха-чара. Вступая в его прохладное пространство, я почувствовала, как мягкая ритмичная мелодия ныне мертвой планеты окутывает меня, словно ароматный дым из курильницы. Горвар, огромный волкоподобный монстр Вильмоса, лежал на полу. Он раскинулся на шкуре с длинной золотистой шерстью, которая, без сомнения, когда-то принадлежала какой-то хищной твари. Горвар взглянул на меня своими оранжевыми глазами, но решил, что шевелиться не стоит – я не казалась ему достаточно серьезной угрозой.

Вильмос вышел из задней комнаты, вытирая руки тряпкой.

– Вы отправили его на Нексус.

– Я ждал этого разговора. Давай присядем, – ответил мужчина, указывая на полукруглый диван.

Я села.

– Вы сказали, что он – дело всей вашей жизни. А потом отправили умирать.

Вильмос проворчал что-то себе под нос. По его радужкам пробежал желтый отсвет.

– Я его не отправлял. Наоборот, пытался отговорить.

– Похоже, недостаточно усердно.

– А толку? Это же была невыполнимая работа. Она убивала всех, кто за нее брался. От такого его точно было не отговорить.

– Почему?

Вильмос вздохнул:

– Сложно объяснить.

– Ну уж попробуйте.

Старый воин наклонился вперед, его глаза потемнели.

– Солдатами не рождаются. Ими становятся. При определенном усердии солдата можно сделать почти из кого угодно. Они выполняют приказы, уважают субординацию и, когда того требует ситуация, готовы совершать героические поступки на благо общества. Но в глубине души эти солдаты надеются, что войны не будет. Если есть выбор, они предпочитают не вступать в сражение, а если бой неизбежен, то дерутся, чтобы поскорее вернуться домой. Шон не просто солдат. Он воин. Война для него столь же естественна, как для тебя – дыхание. Она притягивает его, словно пламя ночных насекомых.

Которые потом умирают, сгорая в огне.

– Но почему именно эта война? Почему не какая-то другая, у которой точно есть шанс закончиться?

– Потому что он хотел самую тяжелую работу из возможных. К тому же изначально срок был шесть месяцев. Он давным-давно мог вернуться домой.

Вильмос провел рукой по лицу.

– Что касается того, почему он это сделал, – на то есть много причин. Например, его родители. Он хотел доказать самому себе, что может им соответствовать – тем двоим, кто стольким пожертвовал, дабы привести его в этот мир. Если он выстоит в самой жестокой войне, то это будет означать, что их тяжелый путь того стоил. Он хотел, чтобы они им гордились. Но решающую роль сыграло его собственное эго. Он хотел доказать самому себе, что все его навыки и мощь чего-то стоят. Ты же хочешь быть настолько хорошей хозяйкой гостиницы, насколько это возможно. Вот и он хочет быть лучшим солдатом, каким только может.

Вильмос пожал своими массивными плечами.

– Я тоже оказался одной из причин. Я говорил ему прямо в лицо, что он – вершина моей работы. Такие ожидания сильно давят, но я уже так стар и глуп, что не замечал очевидного. Он хотел показать мне, на что способен. Шон не любит разочаровывать. А еще одной причиной была ты.

– Я?

– Я спрашивал его о привязанностях. Он сказал, что встретил девушку со звездной пылью на ладонях, а когда посмотрел ей в глаза, то увидел, как Вселенная смотрит на него в ответ.

– Он так сказал?

– Да. В его жилах течет кровь Ауула. Мы были воинами и поэтами, часто и тем и другим одновременно. Я спросил его, как он думает, дождется ли его та девушка, и он ответил, что не знает. – Вильмос вздохнул. – Как ты думаешь, что он почувствовал, когда встретил тебя? Если я назову какой-нибудь малоизвестный разумный вид, держу пари, ты сможешь назвать мне их любимый цвет. Ты разгуливаешь по улицам Баха-чара, заключаешь сделки с торговцами, открываешь двери на планеты за тысячи световых лет от нас и пользуешься сложными технологиями, словно среди них выросла – потому что так оно и было. А он не знал ничего, кроме того, чему научился на Земле. Вы были неравны.

– Но я никогда не хотела, чтобы он…

– Я знаю. Он тоже знает. Но все равно стремился быстро всему обучиться. И обучился. Если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы с бронированным вездеходом или лучевой пушкой, он все починит.

– Я не хочу, чтобы он чинил мой вездеход. Я хочу, чтобы он вернулся домой.

Вильмос снова провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть напряжение.

– Он тоже хочет вернуться. Но его создали специально, чтобы выдерживать осаду и защищать мирных жителей, а все, что он знал с рождения, – моральный кодекс родителей, военную подготовку и службу, – все это закрепило его внутреннюю программу. Этот идиот Нуан Си напичкал Нексус изгнанниками. В бункерах колонии прячутся целые семьи. Шон не может их оставить. Генетическая программа – это еще не все, но ее нельзя сбрасывать со счетов. В данном случае эта заложенная программа согласуется с его этикой. Это мощная мотивация.

– Шон Эванс не бросит того, кто нуждается в его защите.

Я поняла это, еще когда в нашем районе начались нападения.

– Да, – подтвердил Вильмос. – Это о том, чтобы поступать так, как он считает правильным. От него буквально зависят жизни живых существ. Он уже доказал все, что намеревался, и стал лучшим из лучших. Он продержался полтора года на планете, где опытные наемники умирали за несколько дней. У него нет сил, чтобы одержать победу, но он точно не собирается сдаваться. Шон – воплощение тех идеалов, которые мы закладывали в его родителей.

Я вздохнула:

– Недавно меня отравили, и он подписал пожизненный контракт, чтобы меня спасти.

Вильмос поморщился:

– Меня это не удивляет.

– А меня вот чертовски удивило. Вильмос, мы провели вместе неделю. Одну неделю. Да, мы флиртовали. Однажды поцеловались. Но откуда эта… преданность?

Старый оборотень внимательно на меня посмотрел.

– Что? – спросила я.

– Я пытаюсь найти способ объяснить это и не испортить отношения между вами. От меня и так уже достаточно вреда.

– Почему бы просто не сказать прямо?

Вильмос глубоко вздохнул:

– Ты еще молода. – Он сделал несколько неловких движений руками, словно пытался чем-то жонглировать и потерпел неудачу. – Просто… постарайся не воспринимать это как удар по своему самолюбию. Когда ночь длинная и темная, ты представляешь себе рассвет и ждешь его. Это поддерживает тебя и дает надежду. Во время войны ты копаешься в своих воспоминаниях и находишь то единственное, что привязывает тебя к дому. Вот кто ты для него. Ты олицетворяешь чистоту, мир и красоту. Ты – та, кто заплачет, узнав о его смерти. Это свойственно любому солдату. Как и космонавтам, и морякам дальнего плавания. Мужчины, женщины – не имеет значения. Все мы надеемся, что кто-то ждет нас дома. Это не всегда честно по отношению к другим, но так уж оно есть.

Горвар поднялся и подбежал к нему, а Вильмос потрепал большого волка по голове.

– Шон не дурак. Он понимает: ничего серьезного между вами не было, но верит, что если когда-нибудь сумеет выбраться с Нексуса, то шанс появится. Когда он пробивался сквозь темную ночь, покрытый кровью и без надежды на исход, то думал о тебе. Он представлял себе возвращение домой и твою улыбку. Ты – то, ради чего он продолжал бороться. Его причина жить. Ты держала его на плаву. Он не мог позволить тебе умереть, Дина. Я понимал, что надежды на ваше общее будущее невелики. Но надеялся, что в худшем случае ты сможешь его отпустить, оставив парню хоть кусочек сердца. Теперь все это неважно. Он отправится навстречу своей судьбе, зная, что уберег тебя от опасности, и будет этим доволен.

– Он никуда не отправится. Я собираюсь его спасти, – сообщила я.

С тем, что я должна стать для Шона рассветом, разберемся позже. Прежде всего нужно было сохранить ему жизнь.

– Ты не сможешь. – Глаза Вильмоса наполнились болью. – Единственный способ его спасти – добиться мира на Нексусе. Это невозможно. Я знаю, что арбитры стараются, но без толку. Они слишком долго были врагами. Вот почему Арбитражное управление передало это дело какому-то неопытному арбитру, о котором никто никогда не слышал.

Приятно осознавать, что это был первый опыт Джорджа. Я наклонилась вперед.

– Вы сами сказали, что у меня звездная пыль на ладонях и Вселенная в глазах. Я хочу спасти Шона. А потом уже решу, давать ли ему шанс. Нет смысла делить шкуру неубитого медведя.

Брови Вильмоса поползли вверх. Я встретилась с ним взглядом.

– Я не ангел, который заживит все его раны, я не его рассвет, и я не его идеальная возлюбленная, которая ждет, когда он вернется домой с войны. Он очень быстро поймет это – если еще не понял, – и тогда ему придется решить, хочет ли он все это отпустить или попробовать узнать настоящую меня. Но ничего из этого не произойдет, пока я не выдерну его из лап торговцев. Так вы поможете мне или как?

Вильмос долго на меня смотрел.

– Что тебе нужно?

Я протянула ему листок бумаги.

– За этого человека назначено большое вознаграждение.

Вильмос взглянул на имя и приподнял брови:

– Да.

– Мне нужно знать, было ли какое-то из объявлений снято после 2032 по стандартному году.

– Могу проверить.

– И мне нужен пси-усилитель.

Вильмос откинулся назад.

– Пси-усилитель должен подпитываться жизненной энергией.

– Я знаю.

– Это мучительно. Одна из самых страшных болей, какие только известны.

– Я в курсе.

Вильмос задумался.

– Ладно. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я тоже.

* * *

После жары Баха-чара прохлада гостиницы была как нельзя кстати. И я наконец-то могла перестать катить сумку. Пси-усилитель не должен находиться близко к коже, поэтому подручный Вильмоса упаковал его в большую сумку на колесиках. Она была громоздкой, а оттого легкой мишенью. Я протащила ее целую милю по улицам Баха-чара, опасаясь, что какой-нибудь предприимчивый вор попытается ей завладеть. Но я наконец-то дома. Я прошла по коридору, волоча за собой сумку, и открыла экран, чтобы связаться с Джорджем.

– Встретимся в большом зале.

Он кивнул.

Разговор обещал быть не из приятных, но меня это не волновало.

Я прошла в дальний конец зала. Где лучше всего?.. В сторонке? Нет, я бы хотела, чтобы они все встали вокруг меня. В конце концов я остановилась в центре, где на мозаичном полу был изображен фасад «Гертруды Хант», окруженный узорами из метел. Наверное, это самое подходящее место.

В центре появилось маленькое отверстие и стало постепенно увеличиваться, заглатывая кусочки мозаики. Ничего страшного, позже исправлю.

Джордж вошел в зал.

– Итак, это твое первое дело, – сказала я.

– Да.

Теперь дыра была шириной в три фута. Достаточно. Я подняла руку и подозвала один из крупных корней. Тонкие корни не годились – они капилляры, а мне требовалась толстая вена, прямой доступ к сердцу гостиницы. Это займет некоторое время.

– Это должно было стать твоей звездочкой на погонах? Первым заданием, которое ты выполнишь, не считаясь с последствиями для остальных?

– Звездочки – это для тех, кто ищет признания, – сказал Джордж. – Для меня признание не имеет значения.

– Похоже, люди для тебя тоже не имеют значения. Ты пришел сюда и попросил меня довериться. Ты притворялся, что ничего не знаешь о гостиницах и о том, как они работают. Затем ты систематически манипулировал событиями и подтачивал мою решимость, пока не довел до крайности.

– Ты бы не пошла на такое, если бы не впала в отчаяние, – сказал он.

– Да. Ты знал, что Туран Адин – это Шон, и знал про наше с ним прошлое.

– Верно. Был шанс, что его присутствие даст тебе тот самый последний толчок. Нуан Си постепенно впадал в панику. Его загнали в угол. И Святая Анократия, и Орда являются воинственными культурами, а лии – нет. Затянувшаяся война дается им тяжелее, чем остальным. Культ предков настолько укоренился в обществе лии, что они готовы убивать друг друга за привилегию заботиться о старших. Нуан Си наполовину изгнанник; его навязчивая идея объединить изгнанников в клан доминировала в его бизнес-стратегиях на протяжении последних двадцати лет. Он действительно неплохо замел следы, но если проанализировать его финансовые махинации с учетом его происхождения, то закономерность вырисовывается довольно легко. Когда он наконец получил права на Нексус, это, должно быть, стало для него триумфом. Наконец-то он смог объединить свой народ. Он опрометчиво быстро взялся за колонизацию – и это, возможно, оказалось его самым эмоциональным решением за всю карьеру. И вот все начало рушиться.

– Он подверг свой народ опасности.

Джордж покачал головой:

– Он думал, что поступает правильно. Но без мира не будет ни клана, ни святынь. Нуан Си хотел привлечь Турана Адина к переговорам, потому что он – их главное оружие. Мне просто нужно было дать ему повод. Поскольку переговоры сорвались, а старший сын ханум погиб на Нексусе в прошлом году, она не обошлась бы без осеннего фестиваля. Это был ее единственный шанс снова увидеть сына. Ради этого она была готова практически на все. Поэтому я сказал Робарту, что иногда люди не могут по-настоящему понять ситуацию, пока не увидят ее собственными глазами. Его многообещающий союз с Домом Мееров был непрочным; он был ослеплен горем из-за гибели возлюбленной. Дом Мееров понимал это и не очень-то доверял союзнику, поэтому, едва получив приглашение, ухватился за этот шанс и послал троих своих лучших рыцарей, чтобы сорвать переговоры, прежде чем Робарт опомнится.

– Когда?

Джордж приподнял брови:

– Что «когда»?

– Когда ты сказал это Робарту?

– На второй день саммита.

Я уставилась на него:

– Это было то семя, которое нужно было посеять заранее. Робарт – человек чуткий, с редким сочетанием благородства духа и врожденной веры в справедливость мира. Его инстинкты подсказывали ему, что, если он сделает все правильно и позаботится о том, чтобы окружающие поступали так же, жизнь ответит ему взаимностью и вознаградит за усилия. Он – более сложная версия пресловутого рыцаря в сияющих доспехах, который верит, что если убьет злого дракона, то спасет прекрасную принцессу, которая будет любить его вечно, и они заживут долго и счастливо в своем замке. Он так усердно трудился, пробиваясь сквозь пламя дракона, но вот его принцесса мертва, а замок пуст и заброшен. Он пришел к выводу, что жизнь – жестокая сволочь. Что она по своей сути несправедлива. Она отняла у него счастливое будущее и разрушила его, растерев в пыль. Эта правда оказалась для него слишком тяжелой; он эмоционально нестабилен, бросается из одной крайности в другую. Человек в таком состоянии не способен принимать быстрые обоснованные решения. Мне пришлось дать ему время переварить этот намек, пока его эмоции не улягутся. В то же время взаимодействие с противниками начало пробуждать в нем сочувствие. Он пришел сюда с желанием сжечь все и вся, а тут – сострадание к врагу. Этот внутренний конфликт был неразрешим, и он поступил так, как я и предполагал: обратился к своим союзникам, надеясь, что они оценят ситуацию и укажут ему правильное направление, развеяв все сомнения. Он пришел к неизбежному выводу: Мееры должны увидеть саммит собственными глазами.

Не верилось, что он и правда человек. Ни один человек не смог бы заранее все так просчитать.

– Остальное сложилось само собой, – сказал Джордж. – Отравление оказалось неожиданностью, но сыграло нам на руку. Будь у меня выбор, я бы не стал травить тебя, Дина. Это слишком рискованно. Ты нужна мне в заключительном акте этой драмы, и ты правда мне нравишься. Несмотря на всю мою безжалостность, я очень дорожу своими друзьями. Вот почему у меня их так мало. Я стараюсь не заводить дружбу.

– Потому что тебе, возможно, придется убить тех, кого знаешь?

Он кивнул:

– Да.

Из отверстия в полу высунулся толстый корень, обвитый сетью более тонких побегов. Я дала ему приподняться примерно на три фута и открыла сумку. Внутри лежал белый драгоценный камень: круглый, размером с футбольный мяч, сверкающий бриллиантовым огнем. Более тонкие корни потянулись к нему, подхватили драгоценность и, притянув к основному побегу, плотно обвились вокруг, образуя кокон. Пси-усилитель был установлен. Хотелось надеяться, что в ближайшее время «Гертруда Хант» с ним сработается.

– Я понимаю ханум, Робарта и Нуан Си, – сказала я, покачав головой. – Но все еще не понимаю тебя.

Джордж вздохнул, и его красивое лицо приняло смиренное выражение.

– Ладно. Я многим тебе обязан.

Он поднял свою трость и легонько постучал ею по полу. Из набалдашника вырвалась огромная проекция, занявшая почти половину зала. Зазубренные горы торчали из бесплодной серой почвы. Их желтые утесы, освещенные болезненно-зеленым солнцем, пронзали небо, словно впиваясь в инфицированную рану. Нексус. Жаркий днем, холодный ночью, уродливый в любое время суток, он скрывал в недрах огромные залежи минералов.

– Мне было пять лет, когда умер дедушка, – начал Джордж глухим голосом. – Он был пиратом, мечником и бродягой. Он рассказывал удивительные истории. Это был лучший дедушка, какого только можно представить. Наша мать умерла, отец бросил, так что остались только моя старшая сестра, Джек, я и бабушка с дедушкой. Так что я очень тяжело переживал его смерть.

На экране Джордж шел по опустошенному Нексусу. На нем были простые брюки и белая рубашка. Распущенные светлые волосы струились по плечам. Его лицо было безмятежным и таким красивым… Он казался почти ангелом, причудливым миражом, созданным планетой, желающей чего-то иного, кроме пустоши.

Голос Джорджа, мягкий и интимный, проникал глубоко в душу.

– Мне было так больно, что я призвал его обратно к жизни. Все думают, что мертвые восстают в виде безмозглых монстров. У некромантов, может, и так. Мертвые восстают без груза своих прошлых жизней, без разума и без боли.

Я почувствовала, что сейчас произойдет, и собралась с духом.

– Существо, которое вернулось, не было моим дедушкой. У него были клыки и когти. Оно пожирало бродячих собак. Но оно могло говорить и знало мое имя. Оно помнило меня. Оно помнило, как умер человек, которым оно когда-то было. Оно помнило боль от его ухода и оплакивало потерянную любовь.

Джордж на проекции продолжал идти. Обнаженные утесы расступались, и перед ним раскинулась огромная долина с неровным дном. Арбитр был там совсем один.

– Когда Арбитражное управление поручило мне это задание, я просмотрел все файлы и обнаружил, что не понимаю эту войну. Любой, кто хоть немного разбирался в стратегии и тактике, мог понять, что в ней не победить никому. Она пожирала ресурсы, время и жизни, и чем дольше это продолжалось, тем слабее становились все участники. Почему эти три нации, столь прагматичные, привыкшие взвешивать шансы в бою и торговле, бросаются друг на друга и годами погибают в войне, которую не выиграть? Почему они продолжают это бессмысленное кровопролитие, платя такую ужасную цену? В этом не было никакого смысла.

Джордж на проекции остановился. Его голубые глаза вспыхнули чистым белым светом. Он поднял правую руку, указывая пальцами вверх, словно когтями.

– Я не мог этого понять, поэтому отправился на Нексус.

Ветер шевелил его волосы, становясь все сильнее, трепал одежду.

– Видишь ли, – сказал он, и его нежный голос наполнился сожалением, – живые лгут. Они ничего не могут с собой поделать. Они лгут из добрых побуждений, из необходимости и из эгоизма. Но мертвые всегда говорят правду.

На экране у Джорджа под ногами разверзлась земля, как будто сухая корка пустынного Нексуса стала жидкой.

– И я пошел на Нексус и спросил у них.

Начали подниматься тела. Сотни гниющих трупов и скелетов протягивали к нему руки, словно в мольбе, и затем я услышала это. Приглушенный отчаянный вопль, исходивший от сотен существ одновременно, – настолько ужасный, что мне захотелось зажать уши руками и бежать.

– Говорят, у мертвых нет воспоминаний и они не знают боли.

Голос Джорджа был едва слышен, но каким-то чудом он казался громче, чем вопли мертвых.

– Но это не так.

Мертвые кричали все громче и громче, хватаясь за одежду его, умоляя. Джордж стоял в центре этого водоворота, его глаза были полны боли. По лицу текли слезы. Он плакал, и мертвые плакали вместе с ним.

– Теперь я их понимаю. Они сражаются, потому что не могут остановиться, – сказал он, и его голос каким-то образом донесся до меня, несмотря на вопли. – Они похоронили в этой земле своих друзей и возлюбленных. Она напоена их кровью, а взамен – ничего. Мысль о том, что те, кого они потеряли, погибли ни за что, слишком болезненная и пугающая. Это не война живых, Дина. Это война мертвых. Но поверь мне: мертвым все равно. Я могу обратиться к их последним воспоминаниям и чувствам, но они уже не те существа, которыми были при жизни. Это отголоски умирающего разума. У них нет души.

На экране из Джорджа вырвалась белая молния. Трупы мгновенно упали. Он остался один.

– Оставшиеся забыли, что они еще живы. Думают, что у них больше общего с павшими, чем с врагами. Ничто не может быть дальше от истины. Я знаю разницу между жизнью и смертью. Два живых существа с противоположных концов галактики имеют больше общего друг с другом, чем живые и мертвые из одной семьи.

Настоящий Джордж, тот, что сидел рядом со мной, коснулся своей трости, и проекция исчезла.

– Война с Нексусом должна прекратиться, – сказал он. – Но честным путем ее не остановить, потому что, если бы добрые намерения, сострадание и конструктивный диалог могли все решить, мир уже настал бы. Иногда, чтобы остановить что-то настолько ужасное, приходится совершить что-то столь же ужасное взамен, заплатив за это огромную личную цену. И этот ужасный поступок не может быть совершен ни одной из сторон конфликта. Они должны иметь возможность уйти чистыми, объединенными и невиновными, иначе мир не продлится долго. Кто-то должен напомнить им, что они все еще живы. Кто-то должен взять на себя вину и гнев, которые это вызовет. Я и есть этот кто-то. Я беру на себя полную ответственность за завтрашний день. Мне жаль, что ты тоже оказалась вовлечена. Несправедливо было тебя использовать. Никто никогда не узнает, что ты сделала или сколько это тебе стоило. Наши с тобой имена скоро забудут, но мы оба будем знать и помнить, что сделали и почему это было необходимо. Пси-усилитель работает на основе магии. Завтра я подпитаю его для тебя.

Он повернулся и ушел, оставив меня одну посреди мозаики пола.

Недавно я сказала Софи, что Джордж – безжалостен. Она ответила, что он одновременно и безжалостен, и сострадателен. Тогда мне показалось это противоречивым, но теперь я поняла. Противоречий нет. Джордж был беспощаден по отношению к самому себе. В конце концов, все, включая меня, стали бы искать кого-то, кого можно обвинить в боли и страданиях, которые ждали нас впереди. Нам нужна была мишень, и он охотно нарисовал бы на своей груди круги. Он взял все это на себя, потому что мертвые Нексуса плакали, когда он возвращал их воспоминания. Он возьмет на себя всю вину и унесет ее с собой, освобождая меня от ответственности за то, к чему принудил. Он даже сделал это минуту назад, сказав, что использовал меня.

Завтра нужно будет очень внимательно за ним следить. Он отдаст пси-усилителю все что сможет. Я не хотела, чтобы Джордж умер.