Я проснулась оттого, что на меня пристально уставился безымянный кот. Его большие круглые глаза сияли, как две луны, ловя утренний свет, просачивающийся сквозь занавески.

Я подняла руку. На несколько секунд он задумался, а затем медленно подался вперед и потерся своей мягкой головой о мою ладонь. По какой-то необъяснимой причине я почувствовала себя лучше. Кот снова потерся о меня и устроился на кровати, взбивая одеяла. В интернете я прочла, что это называют «приготовлением кексов». Это показалось мне до странного уместным. Судя по его усердию, он точно испек бы парочку, если бы мог.

Я скользнула на пол.

– Фурия?

Маленькая собачка выскочила из-под кровати и, прыгнув на меня, начала облизывать лицо. Я обняла ее.

– Кто хорошая собачка? Фурия – хорошая собачка!

По крайней мере, Фурия любила меня. Что бы я ни делала, она считала меня величайшей хозяйкой в истории Вселенной. К сожалению, я не могла просто остаться тут и играть с ней весь день напролет.

Я встала, почистила зубы, приняла душ и переоделась в свою рабочую одежду и синюю мантию. Все действия выполнялись словно на автопилоте. Сон помог моему телу, но не всему остальному. Я чувствовала себя измученной, эмоционально и умственно выжатой.

– Главный зал, пожалуйста.

На экране появился вид на главный зал. Боевой капеллан и шаман сидели на полу на расстоянии примерно пятнадцати футов друг от друга. Они разговаривали. Их лица не выглядели враждебными. Тела трех вампиров оказались помещены в стазис-камеры, которые очень напоминали гробы и породили множество легенд о земных вампирах. Тело Руаха было завернуто в несколько слоев ткани с ритуальными рунами.

Я спустилась вниз. Оба религиозных деятеля решили отправить трупы за пределы планеты. Руга, шаман, хотел, чтобы Руах был похоронен вместе со своей семьей. Одалон написал послание Дому Мееров. Он зачитывал его мне, пока мы шли по саду, а тачка с телами следовала за нами.

«С прискорбием сообщаю, что лорд Бенеджер и рыцари Уриэль и Корсарад пали жертвами Турана Адина, на которого они напали, когда тот вошел в обеденный зал во время банкета».

– Как трусы, – добавил Руга слева от меня.

– Пали жертвами?

Вампиры считали себя хищниками, а не добычей. Это считалось грубым оскорблением.

– Именно так, – улыбнулся Одалон, обнажая клыки.

«Их сопротивление длилось всего несколько мгновений, и, несмотря на наши самые отважные усилия, спасти их не удалось».

Смех так и рвался наружу, так что мне пришлось зажать рот рукой, чтобы не фыркнуть.

«Даже вмешательство отрокарского воина не смогло ничего изменить, поскольку они погибли в течение нескольких секунд после своей злополучной атаки».

Я взглянула на Ругу.

Шаман пожал плечами:

– Это не я придумал.

Одалон ухмыльнулся.

«Я совершил обряд отпущения грехов, прошел через Завесу и простоял на страже положенные часы. Могу лишь надеяться, что моих лет служения Всевышнему мыслями и действиями, а также крови моего тела и крови моих врагов, пролитой на плодородных полях сражений во имя Святой Анократии, будет достаточно, чтобы направить души ваших рыцарей в рай. Также прикладываю запись инцидента с лордом Бенеджером».

Я усмехнулась:

– Итак, насколько усердно ты молил Всевышнего позволить им попасть в рай?

– Ровно настолько, насколько того требовала моя честность. – Одалон улыбнулся. – Так что думаешь насчет послания?

– Это самое милое письмо в стиле «Забирайте своих обесчещенных мертвецов и проваливайте», какое я только слышала, – сказала я ему.

– Я помогал его написать, – вставил Руга.

Я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Слева, на балконе, стоял Туран Адин. Когда я проектировала комнаты для остальных, то позаботилась о том, чтобы из всех окон виднелся фруктовый сад. Но, прыгнув вниз со своих балконов, все оказались бы в разных местах. Так как Туран Адин одним лишь присутствием сводил с ума всех вокруг, его балкон выходил сюда, на посадочную площадку. На нем были доспехи и накидка. Несмотря на поднятый капюшон, становилось очевидно, что смотрит он прямо на нас.

Руга тихо зарычал. Одалон взглянул на Турана Адина, и на мгновение на лицах обоих – и отрокара, и вампира – появилось одинаковое выражение.

– Это существо меня беспокоит, – сказал Руга.

– Не только тебя, – ответил ему Одалон.

– Из-за того, как он сражается? – предположила я.

– Нет, – ответил Руга, поморщившись. – Потому что он в отчаянии.

– Мы все в отчаянии, – сказал Одалон. – Никто не хочет возвращаться в Нексус.

– Да, мы в отчаянии, но все еще надеемся, что война закончится.

– Это правда, – вздохнул Одалон. – Там царит тьма.

Я взглянула на него.

– Настоящий духовный наставник – это больше чем священнослужитель, – сказал Одалон. – Мы – связующее звено между смертным и божественным. Мы посвящаем себя служению, и это включает в себя не только духовные, но и эмоциональные потребности нашей паствы. Нас выбирают и привлекают к своему делу благодаря нашей эмпатии.

– Мы похожи, – добавил Руга. – Мы стремимся заглянуть в душу человека и залечить раны.

Это объясняло, почему они нашли общий язык. Поместите двух эмпатов в одну комнату на несколько часов, и рано или поздно они, естественно, попытаются понять чувства друг друга.

– Когда я смотрю в его душу, – сказал Руга, оглядываясь на Турана Адина, – то вижу сражение.

– Отчаяние – это катализатор, который заставляет нас действовать, – начал Одалон. – Оно мобилизует все оставшиеся у нас резервы, чтобы спасти от опасности. Вот почему мы собрались здесь, на саммите. Мы в таком отчаянии, что готовы вести переговоры с нашими заклятыми врагами. Это заставляет нас идти на пределы возможного.

– Отчаяние – это огонь, – добавил Руга. – Оно ярко пылает, но должен оставаться какой-то дымоход, отдушина.

– Дымоход? – спросил Одалон. Его брови поползли вверх.

Шаман закатил глаза.

– Ладно. Отчаяние, проявляемое этим существом, – это, по сути, длительное состояние «бей или беги». Если адреналин – это реакция на непосредственную опасность, то отчаяние – результат восприятия будущей угрозы. Оно активизирует организм, заставляя его искать пути к спасению до того, как опасность действительно проявится, что приводит к сложному каскаду гормональных реакций. Ускоряется обмен веществ, активируются многочисленные железы, появляются навязчивые мысли и так далее.

Я остановилась и ущипнула себя.

– Понимаю, – сказал мне Одалон. – Я был в шоке, когда узнал, что у него ученая степень по микробиологии.

– Это нездоровое состояние, – продолжил Руга. – Мы не созданы для того, чтобы долго находиться в отчаянии.

– Скорее это кратковременный метаболический всплеск, – добавил Одалон. – Организм будет стремиться сбросить накопленный потенциал. Например, при сильном стрессе возможна паническая атака.

– Туран Адин в отчаянии, но еще – в ловушке, – сказал Руга. – От него исходит паника. Возвращаясь к моей предыдущей метафоре: если отчаяние – это огонь, то его пламя бушует внутри каменной печи. Я не знаю, что удерживает его там, где он есть, – долг, дисциплина или убеждение, что он борется за праведное дело, – но, что бы это ни было, оно породило глубокий конфликт в его душе.

– Он не сможет долго терпеть такое давление, – сказал Одалон. – Его тело и душа отчаянно хотят вырваться, но разум держит их в плену. Он устал и подсознательно ищет выход. Когда он поймет, что есть только один путь к отступлению, то воспользуется им. И покончит с собой. Через шесть месяцев.

– Я бы поставил восемь, но да, – согласился Руга.

– Это делает его невероятно опасным, – сказал Одалон, потому что ему все равно. У него нет инстинкта самосохранения, кроме базовых рефлексов.

– Он никогда не покончит с собой напрямую. Скорее попытается умереть в бою, – добавил шаман. – И не хотел бы я оказаться на поле боя, когда он решит, что это его последний день.

– Это ужасно, – пребывала в шоке я.

– Война вообще ужасна, – сказал Одалон. – Она разрушает людей.

– Война на Нексусе особенно ужасна, – добавил Руга.

– Почему? – спросила я.

– Современная война в каком-то смысле милосердна, – ответил Одалон. – Наши технологии позволяют наносить высокоточные удары по стратегическим объектам. Если жертвы и есть, они умирают быстро.

– Уничтожение высокоплотными лучами занимает всего три десятых секунды, – сказал Руга. – Это смерть, необратимая и невосполнимая, но смерть без страданий. Вот только на Нексусе современное оружие не работает. Орбитальные бомбардировки невозможны из-за природных аномалий, мешающих точному наведению. Стрелять по врагу артиллерией бесполезно.

– У нас случались самопроизвольные взрывы оружия, – добавил Одалон. – А в первый год войны зафиксирован случай, когда снаряды исчезли и через тридцать минут появились над тем Домом, который их выпустил.

– Помню-помню, слышал об этом, – ухмыльнулся Руга.

– Это война лицом к лицу, и там применяется жестокое оружие, – сказал Одалон. – Вначале, когда ты молод и глуп, кажется, что это будет славно. Ты представляешь себя героем прошлого, прорезающим ряды врага. Потом понимаешь, каково это – сражаться на мечах шесть часов подряд. Первый час, если ты выживешь, будет захватывающим. Запах крови опьяняет. На второй час ты ранен, но продолжаешь идти. На третьем часу ты понимаешь, что насытился кровью и хочешь покончить с этим. Хочешь покинуть поле боя. На четвертом часу начинаешь замечать лица тех, кого убиваешь. Слышишь их крики, когда отрубаешь им конечности. Это уже не абстрактный враг, а живое существо, которое ты разрываешь на части. Оно умирает от твоей руки прямо у тебя на глазах. На пятом часу ты истекаешь кровью и давишься рвотой, но продолжаешь идти вперед, мучая тело и душу. А на шестом наконец падаешь, благодарный за то, что выжил, или просто оцепеневший. Все вокруг тошнотворно пахнет кровью. Тебе больно, но ты стараешься держать глаза открытыми, потому что если закроешь их – можешь увидеть лица тех, кого убил. Поэтому ты смотришь на поле боя и осознаешь, что все равно ничего не добился, и, пока медик зашивает раны, ты понимаешь – завтра все по новой.

Это повергало в ужас.

– Хорошо сказано, – похвалил Руга.

– Спасибо, – поблагодарил Одалон.

– Мы стали безнадежно цивилизованными, – изрек Руга. – Мы не приспособлены для такой войны. Думаю, к такому не приспособились бы даже наши предки. Они умирали гораздо легче, чем мы, поэтому одно долгое сражение могло решить ход войны. Теперь, чтобы убить одного из нас, требуется гораздо больший урон, поэтому каждый вечер все, кто еще дышит, оказываются в восстановительных капсулах, а через несколько дней снова выходят в бой. Бесконечная битва. Бесконечная война.

– Бесконечные страдания.

Теперь я поняла, почему лицо Арланда так менялось, когда он об этом упоминал.

– Да, – согласился Руга. – И теперь надежды на мир нет.

– Я бы не сказал, что надежды нет, – возразил Одалон. – Это слишком категорично.

– Твои люди напали на торговцев, а мои – на команду арбитра, – вздохнул Руга. – Запомни мои слова: это начало конца.

Пока мы шли от посадочной площадки, Туран Адин вдруг спрыгнул со своего балкона. Он сделал это очень непринужденно, словно падение с тридцатиметровой высоты – это просто спуск по лестнице. Вампир и отрокар по бокам от меня потянулись за своим оружием.

– Мы можем пройтись? – спросил он меня тихим хрипловатым голосом.

– Конечно. – Я посмотрела на двух священнослужителей. – Прошу нас извинить.

Какое-то время Одалон и Руга колебались.

– Как пожелаете, – сказал наконец Одалон. – Мы пойдем впереди.

Они зашагали дальше. Я подождала, пока они немного отойдут, и повернулась к Турану Адину:

– Вы хотели обсудить что-то конкретное?

– Нет.

Возможно, ему просто нужна была компания.

– Я собиралась немного посидеть в любимом месте, чтобы собраться с мыслями. Не хотите ли присоединиться?

Он кивнул.

Я повела его налево, мимо яблонь, к старой, сильно разросшейся живой изгороди. Первой пробралась через узкий просвет и подождала его. В центре полянки, окаймленной живой изгородью, располагался небольшой пруд. На поверхности плавали листочки кувшинок, а по мелководью осторожно передвигались два крупных карпа – один оранжевый, другой белый с красными крапинками. У пруда стояла деревянная скамейка. Я села на один край, он – на другой.

Мы сидели тихо и наблюдали за карпами кои.

– Это вы сделали? – спросил он.

– Да. В детстве моей обязанностью было ухаживать за садом. Здесь, в Техасе, это сложнее из-за нехватки воды, но гостиница собирает дождевую воду.

– Красиво, – восхитился он.

– Спасибо. Надеюсь, летом удастся все доработать. Хочу посадить тут цветы и повесить гамак, чтобы приходить сюда с книгой и читать…

Он вскочил со скамейки и скрылся из вида. Только что он был рядом, а в следующее мгновение я осталась одна. Судя по магическим сигналам, он с нечеловеческой скоростью возвращался в гостиницу – вскочив, залез на стену, добрался до балкона и скрылся в своей комнате.

Что я такого сказала?

Я еще минуту-две просидела одна, но спокойствие, которого я жаждала, так и не пришло.

В голове зазвенела магия. Отрокары подавали мне сигнал из своих комнат, еще и в конюшнях что-то происходило.

Я вздохнула, встала и сперва направилась в конюшню. Внутри Нуан Сама, племянница Нуан Си, которая помогала Хардвиру чинить машину офицера Маре, сидела на корточках возле одного из ословерблюдов. На скамейке расположился и наблюдал за ней Джек. По просьбе Нуан Си я разрешила ей каждый день приходить в конюшню и ухаживать за животными. Обычно ее сопровождал кто-то из команды арбитра.

– Что случилось? – спросила я ее.

Она пригладила лапой свою голубую с кремовым шерстку.

– Тан-тан плохо себя чувствует.

Ословерблюд смотрела на нее большими темными глазами.

– Она больна?

– Нет. Она просто старая. – Нуан Сама вздохнула. – Думаю, это ее последняя поездка. Я прихожу ее навестить, когда могу, но она… Иногда животные просто стареют.

– Могу ли я что-то сделать, чтобы ей стало легче?

– Можно ли увеличить подачу кислорода в конюшни? – спросила Нуан Сама, поднимая на меня взгляд.

Уж в чем в чем, а в этом я могла ей помочь.

– Двадцати трех процентов хватит?

– Идеально. Спасибо! Так ей будет легче дышать.

– Готово.

Хоть кому-то я помогла. День еще не окончательно потерян.

Гостиница снова подала мне сигнал. Отрокары были очень настойчивы. Я вывела на ближайшую стену экран. На нем появилось лицо Дагоркуна.

– Ханум просит вас разделить с ней утренний чай.

Я не хотела пить с ней чай. Не хотела играть в политику и напрягать мозг. Больше всего мне хотелось пойти на кухню и выпить чашечку кофе. Понадобится подкрепление.

– Спасибо. Я сейчас поднимусь.

Я махнула в сторону экрана, вызывая крытый балкон, на котором Кальдения любила завтракать. Ее Светлость сидела в своем любимом кресле, одетая в изящное платье-кимоно, расшитое золотыми и красными цветами.

– Доброе утро, Ваша Светлость. Не хотите ли составить мне компанию на утреннем чае у ханум?

– Конечно, хочу. Я сейчас спущусь.

Я убрала экран и вышла из конюшни, чтобы встретиться с Кальденией у лестницы.

* * *

В покоях отрокаров было необычайно тихо. Дагоркун с мрачным лицом вновь вывел нас с Кальденией на балкон и встал позади своей матери, которая, облаченная в свободную накидку, сидела на ярких подушках. На этот раз в круглой яме для костра горел огонь, от которого поднималось облако пряного дыма. Я узнала запах – трава джева. Отрокары жгли ее на удачу перед дальним путешествием. Ханум, нахмурив брови, смотрела на пламя. Она не обратила внимания на присутствие Кальдении. Я села на круглый диван.

– Вы уезжаете?

– Завтра вечером.

– Почему?

– Переговоры провалились, – ответила ханум и прищурилась. – Сейчас о мире не может быть и речи.

– Не понимаю, – мягко сказала я. – Что изменилось?

– Мы были опозорены и унижены.

Вампиры тоже, но говорить об этом прямо – не лучший ход.

– Первой начала Святая Анократия.

Ханум вздохнула:

– Да, но теперь мы оба находимся в уязвимом положении. Мы – вот здесь, – пояснила она, опуская ладонь параллельно земле. – А торговцы – здесь. – Она подняла другую ладонь на несколько дюймов выше.

– Торговцы хотят мира. Без мира нет прибыли, – возразила я.

– Все не так просто, – сказал Дагоркун.

– У нас демократия, – добавила ханум. – Все присутствующие здесь мужчины и женщины – выдающиеся воины. Они – лучшие из лучших, и они возглавляют определенные части Орды. Если бы мирный договор был заключен, в этом решении поучаствовал бы каждый отрокар, каждый добавил бы к нему вес и ценность своей репутации. Именно их репутация и честь сделали бы наше соглашение обязательным. Моим людям был отдан простой приказ: ни за что не прибегать к насилию, пока они находятся под этой крышей. Руах не подчинился. Это плохо отразилось на его командире. И на мне.

Дагоркун поморщился.

– Я прибыла сюда для переговоров, но не смогла контролировать людей под своим командованием. Из-за этого мы как делегация уже не едины. Решение о мире – очень важное и серьезное – должно приниматься единогласно. А теперь, когда моя честь запятнана, я нуждаюсь в единогласном решении больше, чем когда-либо. Без него договор не будет иметь веса для остальной части Орды.

К нам подошел отрокар с подносом, на котором стоял чайник с четырьмя чашками. Он поставил его на стол, быстро кивнул и ушел. Дагоркун стал разливать темно-красную жидкость по чашкам. Ханум наблюдала за ним с бесстрастным лицом. Она так хотела, чтобы мирный договор увенчался успехом. Мое сердце разрывалось от жалости к ней.

– Есть ли хоть какая-то надежда на мир? – тихо спросила я.

Ханум покачала головой.

– Не люблю оставаться в долгу, – ровным голосом заявила она. – Поэтому перед уходом я прошу назвать цену за наш проступок.

Я отхлебнула чая.

С пола балкона поднялось облачко тумана, и в его зыбкой дымке я увидела слабый контур призрачного вора.

Мои мышцы напряглись. Тело закоченело, как будто обратилось в сталь, и я рухнула на пол. Воздух исчез. Я пыталась вдохнуть, но не могла. Легкие казались валунами, неспособными расшириться ни на миллиметр.

– Дина! – крикнула Кальдения, кинувшись ко мне.

Я не могла на нее посмотреть – глаза не двигались.

Яд… Меня отравили.

Гостиница вопила. Ее деревянные стены скрипели и стонали, пытаясь меня ухватить. Я оттолкнула ее своей магией. Нет! Если она коснется меня, яд распространится по дому. Я не могла убить «Гертруду Хант».

– Ты ее отравила! – зарычала Кальдения, раздирая воздух острыми зубами.

Дыши, дыши, дыши… Мое тело отказывалось повиноваться.

Я умираю…

Балкон подо мной раздвинулся. Я провалилась сквозь него вниз и приземлилась на кухонный стол, прямо между Джорджем, Софи и Джеком. Мою окаменевшую спину пронзила боль. Надо мной, сквозь дыру в ткани бытия, кричала Кальдения:

– Ее отравили!

– Дина! – воскликнула Софи.

Я увидела Турана Адина. Он стоял рядом, а потом вдруг исчез.

Я не могла вздохнуть. Губы не шевелились.

В поле моего зрения появилось лицо Джорджа – бледное, с широко открытыми глазами. Кончик его трости светился, отображая информацию, прокручивающуюся с головокружительной скоростью.

Мне не хватало воздуха…

– Только не снова! – взвыл Орро. – Нет, нет, нет…

– Исправь это, – процедила Софи сквозь зубы. – Исправь это сейчас же, Джордж. Это уже слишком.

– Я не могу. Это не входило в план.

– Сделай что-нибудь!

– Я пытаюсь, – прорычал Джордж. – В базе данных нет данных об этом яде.

Вот и все, – мелькнуло у меня в голове. – Вот так я умру.

Гостиница изгибалась вокруг меня, протягивала свои корни.

Нет!

– Дом может исцелять! – крикнула Кальдения. – Пусть он ее исцелит!

– Нет! – рявкнул Джордж. – Если гостиница установит с ней связь, яд может распространиться.

Спасибо. Спасибо, что заботишься о «Гертруде Хант».

Я направила свою магию наружу, позволив ей коснуться стен. Я тебя люблю. Ты самая лучшая. С тобой все будет хорошо.

Дерево трещало, как будто что-то внутри гостиницы разваливалось на части.

Ш-ш-ш-ш. Все будет хорошо. С тобой все будет в порядке.

Жаль, что я не смогла найти своих родителей. Жаль, что я не смогла увидеть Шона в последний раз…

Свет угасал. Я даже не могла опустить веки. Неужели я умру с открытыми глазами…

Передо мной возник Туран Адин. Рядом с ним появилась мохнатая мордочка Нуан Си.

– Ты даешь мне слово? – спросил торговец.

И все поглотила тьма.