Эдвард достал очередную репродукцию – орёл, расправивший крылья, устремил взгляд вверх; рисунок сделан чёрным мелом – и показал Скэриэлу, сидевшему напротив. Тот довольно произнёс:

– Это точно Питер Пауль Рубенс. Кажется, «Капитолийский орёл»… Дай-ка подумать. – Он закусил губу, напряжённо рассматривая картину, затем неуверенно добавил: – Могу ошибаться, но, кажется, тысяча шестисотый год, он тогда ещё в Италию переехал. Помню, что Рубенс много упражнялся в графике.

Одобрительно кивнув и заглянув в раскрытую энциклопедию по истории искусства, Эдвард прочитал:

– Тысяча шестьсот первый – шестьсот второй. Почти верно.

– Нет. – Скэриэл раздражённо нахмурился. – Мне нужно ещё раз повторить. Ни черта не могу запомнить даты.

– Не будь так строг к себе. – Эдвард взял следующую репродукцию: корабль, тёмное море, огромные волны.

Скэриэл отмахнулся.

– Так, это сто процентов Рембрандт Харменс Ван Рейн.

– Почему? – наконец подал голос я.

Я наблюдал за тем, как Эдвард помогает Скэриэлу заучивать названия картин, вот уже целый час. А ещё час до этого слушал, как Скэриэл пытается выучить наизусть первую песнь «Илиады» Гомера. Они повернулись ко мне. Скэриэл с улыбкой объяснил:

– Просто это единственный пейзаж с морем у Рембрандта. А ещё эта картина была украдена в тысяча девятьсот девяностом году, и до сих пор неизвестно, где она находится.

– Не отвлекайся, – с шутливой суровостью одёрнул его Эдвард. – Как называется картина? Когда была написана?

– Дай мне секунду. – Скэриэл пристально вгляделся в репродукцию. – Вроде «Христос во время шторма на каком-то там море».

– Вспоминай название моря.

– Да я пытаюсь, – пробурчал Скэриэл, недовольно глянув на него исподлобья.

– Ты сам просил быть строже, – хмыкнул Эдвард. Похоже, он откровенно веселился.

– Всё, что я помню, это то, что сейчас это не море, а озеро в Израиле!

– Это не ответ, – улыбнулся Эдвард, снова заглядывая в энциклопедию. – Могу дать подсказку.

– Никаких подсказок, – проворчал Скэриэл. – Я сам.

Он терпеть не мог, когда ему помогали. Эдвард считал, что у Скэриэла в самом разгаре кризис «я сам» – по-другому это называется кризисом трёх лет. Он учился как одержимый, с остервенением брался за новый материал. Пытался семимильными шагами догнать чистокровных, узнать всё о литературе, поэзии, искусстве, истории. Но в то время, как отпрыскам чистокровных с детства прививали тягу к прекрасному – им были доступны музеи, театры, галереи, репетиторы, лучшие школы и лицеи, – Скэриэл мог рассчитывать только на своё упорство. И он не позволял себе даже усомниться в успехе.

– Может, Галилейское? – предположил Скэриэл.

– Верно! – отозвался Эдвард.

– Картина «Христос во время шторма на Галилейском море» Рембрандта. А когда написана… – Скэриэл обречённо вздохнул и устало потёр виски. – Ни малейшего понятия.

– Тысяча шестьсот тридцать третий год, – закончил за него Эдвард и сочувственно предложил: – Может, сделаем перерыв?

– Да, – кивнул он. – Мне нужно, чтобы ты заехал в книжный. У Готье этих книг нет.

– Подготовил список? – спросил Эдвард, вставая из-за стола.

Скэриэл порылся в кармане и протянул помятый лист, вырванный из блокнота.

– «Самоучитель по латинскому языку»? – Эдвард вопросительно изогнул бровь.

– Бери всё, что будет в магазине. Готье и близнецы записались на латынь, я тоже за неё возьмусь, чтобы к поступлению в Академию не отставать по уровню.

– Понял. – Эдвард продолжил читать список. – «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Грозовой перевал» Эмили Бронте, «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Энн Бронте. Почему так много?

– Оливия любит сестёр Бронте. Мне нужно с ней подружиться. – Скэриэл поднялся. – А то мы с ней даже толком не разговаривали. – Он направился на кухню, на ходу обратившись ко мне: – Хочу кофе. Джером, будешь?

– Нет. – Я поднялся, желая только одного – закурить.

– Не уходи далеко, – бросил мне Скэриэл. – Пока Эдварда не будет, проверишь, как я выучил начало «Илиады».

– Ладно, – уныло согласился я.

– Скэриэл, – начал Эдвард, обеспокоенно всматриваясь в его лицо, – сколько ты спал ночью? Четыре или пять часов – это не сон. Ты только вчера вылез из-под капельницы.

– Да я в полном порядке, – лучезарно улыбнулся Скэриэл. – Кофе взбодрит.

Эдвард покачал головой и направился к выходу. Он всегда был недоволен, когда Скэриэл пренебрегал сном и отдыхом. Да, он не заболевал, но уставал и изматывал свой организм.

– У Рембо есть прекрасные строчки на эту тему – называется «Спящий в ложбине», – хитро добавил Скэриэл. – Хотите послушать?

– Ну, давай, – согласился Эдвард, накинув пальто и снова развернувшись к нам.

Я его интереса не разделял. Всё, что так любил Скэриэл, было для меня абсолютно непонятным. Каждый раз, когда он заводил разговор о художниках или древнегреческих мифах, уходил в исторические дебри, предавался философским размышлениям, цитировал поэтов, я чувствовал себя самым ничтожным тупицей во всём мире; в такие минуты в моей пустой голове ветер одиноко гонял перекати-поле. Мои познания в поэзии были равны нулю, и я не стремился это как-то исправить.

Зато мне нравилось смотреть, с каким удовольствием Скэриэл выступает.

Спит молодой солдат, открыв по-детски рот И в клевер окунув мальчишеский затылок, Спит, бледный, тихо спит, пока заря встаёт, Пронзив листву насквозь, до голубых прожилок[10].

Эдвард слушал, стоя в холле, и не сводил со Скэриэла внимательного взгляда. На его лице заиграла улыбка, как будто он действительно был родным дядей, наблюдающим за тем, как племянник декламирует стихотворение из школьной программы.

Согрей его, земля, в своих горячих травах! А ты, цветочный дух, ноздрей его не тронь: Он спит. И на груди его ладонь – Там, с правой стороны, где два пятна кровавых.

– Скэриэл! – поморщился Эдвард.

Тот заливисто рассмеялся, по достоинству оценив реакцию.

– Это правда стихотворение о сне, – попытавшись унять смех, проговорил он. – О нескончаемом спокойном сне, к которому мы все когда-нибудь придём.

– Джером, не слушай его, – мрачно посоветовал мне Эдвард, выходя из дома.

– У Рембо есть другое стихотворение, ещё лучше этого, называется «Срам»! – крикнул ему вдогонку Скэриэл. – Тебе точно понравится! «Покуда не взрежет нож тот череп, в котором мозгов…»[11]

– Упаси боже, я не буду это слушать! – Эдвард захлопнул дверь, оставив нас.

Довольный Скэриэл лёгкой походкой вернулся на кухню. Поставил турку на минимальный огонь и потянулся к верхнему шкафчику за кофейными зёрнами.

– Давай по чашке кофе? Это настоящий кофе, а не тот, что в пакетиках, который ты привык пить, – дружелюбно предложил он.

– Хорошо. – Его весёлое настроение передалось и мне. – Какие планы на завтра?

– О, – Скэриэл обернулся; его улыбка на мгновение померкла, и лицо стало озадаченным. – Забыл тебе сказать. Завтра ребята придут к нам готовить проект по Французской революции.

– Ясно. – Настроение моментально упало.

– Не хандри, – повернувшись к плите, произнёс он. – Можешь побыть с нами, если хочешь.

– Я буду с Эдвардом на втором этаже.

– Он сегодня вечером уедет к Ноэлю. – Скэриэл на секунду замер, упоминание Ноэля далось ему с большим трудом.

Я промолчал. Скэриэл больше не пытался со мной заговорить.

* * *

– Я сейчас рехнусь! Ещё раз. – Закрыв книгу, Скэриэл процитировал по памяти первые строчки:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал…[12]

Он сбился ближе к середине первой песни «Язва. Гнев».

Грозно взглянув на него, отвечал Ахиллес быстроногий:

«Царь, облечённый бесстыдством, коварный душою мздолюбец!»

– Мздолюбец, – недовольно повторил Скэриэл, затем добавил сам себе: – Почему нельзя просто сказать «взяточник»… Наверное, это как-то испортит рифму или стиль…

Я ничего не ответил.

Иногда он ворчал, если материал отказывался задерживаться в голове дольше, чем на десять минут. Скэриэл быстро всё схватывал, но и у него были неудачные дни, когда мозг не воспринимал заученное. В такие моменты Скэриэл становился зверски раздражительным, и я предпочитал не попадаться под горячую руку.

– Нет, я не могу так. Надо закурить.

Он поднялся с дивана, пятернёй зачесав волосы назад, и направился к столу. Без особого интереса я взял «Илиаду» и стал листать. Я не мог понять и половины слов, тем более уловить ритм повествования. Скэриэл вернулся с сигаретами и выбил мне одну из пачки.

– Ты в последнее время тихий. – Он уселся на диван, поджав под себя ноги, и закурил. – Что-то случилось?

– Нет. – Я отложил книгу в сторону.

– Тебя что-то беспокоит? – Скэриэл всё так же внимательно разглядывал мой профиль, отчего я смутился и опустил голову, пряча глаза за длинной чёлкой.

– Просто… – Я неловко почесал шею; под этим пристальным взглядом было неуютно, как будто Скэриэл читал меня как открытую книгу. – Ты мне ничего не рассказываешь о своих делах, как продвигается общение с чистокровными, как… – Я поднял глаза, поймал взгляд Скэриэла и сбился с мысли. – Ну, и как всё остальное тоже.

Он усмехнулся, выпустил сигаретный дым и придвинулся ближе.

– Я ничего не скрываю, Джером. Ты можешь задавать любые вопросы. Дела под контролем, с чистокровными тоже всё в порядке, мы на этапе активного сближения, и Готье мне очень в этом помог.

Я нахмурился при упоминании Хитклифа. Ничего не мог с собой поделать. Из всех знакомых чистокровных его я ненавидел больше всего. Скэриэл незаметно придвинулся ещё ближе и почти прошептал мне на ухо:

– Смотри, что я заметил. – Он прикоснулся ладонью к моему плечу. – Реагируешь, как преданный пёсик, – закончил он, а затем захихикал: – Даже я этого не ожидал.

– Что? – удивлённо спросил я, тут же отпрянув.

– Это побочные эффекты от клятвы на крови. – Он выпустил дым в сторону. – Раньше клятвой связывали людей. Так появлялись союзники, не способные на предательство.

Я ссутулился, попытался отодвинуться, сгорая со стыда.

– Заметил недавно, но убедился, когда ты держал меня за руку. – Скэриэл вернулся на своё место. – Когда я под капельницей лежал.

– Ты тоже это чувствуешь? – совладав с голосом, вымолвил я.

– Да, – кивнул он. – Этого эффекта могло и не быть. Насколько я помню, в одной книге говорилось, что если люди до ритуала не испытывают привязанности друг к другу, то она не возникнет и после. Я, конечно, не стал бы на сто процентов верить книге, потому что там много всякого бреда написано, но мне было интересно, какая будет реакция у тебя.

Он рассуждал о чувствах, как учёный рассуждает о формуле. Я, испуганный тем, что мог как-то выдать себя, до последнего скрывал правду: в этой жизни у меня нет никого дороже Скэриэла. Моя привязанность к нему, моя готовность ему помогать и идти за ним, куда бы он ни позвал, действительно граничили с самой настоящей собачьей преданностью. А он спокойно говорил об этом, словно мы обсуждали прогноз погоды.

– Ты догадывался о том, насколько ты мне дорог, до клятвы? – собравшись с силами, напрямую спросил я.

Сигарета тлела в руках. Я затянулся только один раз.

– Да, – беззаботно ответил Скэриэл, затушив свою. – Но я не изверг, Джером. – Он серьёзно посмотрел на меня. – Я не играю с твоими чувствами, или что ты там мог себе надумать.

– Я ещё ничего не думал, – тихо проговорил я в ответ, тоже затушив сигарету.

Скэриэл настолько хороший актёр, что сложно усомниться в его искренности. Если он врал, то делал это так виртуозно, что его словам невольно верилось. Я никогда не понимал его до конца, даже если он честно отвечал на самые каверзные вопросы. Он был манипулятором, прекрасно игравшим на чужих чувствах. Но я не раз задавался вопросом, кто из нас более мерзок? Он, который дурит людей, пользуясь ими, или я, знающий о его способностях, но всё равно следующий за ним?

– Вот и хорошо, потому что мы связаны клятвой, чувствами и долгом. Ты моя правая рука, я без тебя не смогу в Запретных землях.

– Почему именно я?

– А почему нет? – с довольной усмешкой парировал он.

– И всё же… ответь.

Он задумчиво убрал упавшую прядь за ухо, потом всмотрелся мне в глаза.

– Ты ответственный, выполняешь все поручения, несмотря на то что ненавидишь центр и боишься постовых. Я могу тебе доверять, и это не из-за клятвы. Ты преданный. У тебя была сотня возможностей уйти до того, как мы совершили ритуал, но ты всегда оставался.

– И теперь я никуда не уйду, – мрачно закончил я, рассматривая свои руки.

Клятва на крови не позволит мне покинуть Скэриэла.

– Тебе и не нужно уходить. Твой дом здесь.

«Теперь мой дом там, где ты», – хотелось мне добавить, но я промолчал.

– Иди сюда, – проговорил Скэриэл, протягивая ко мне руки.

Я неловко застыл, затем всё-таки подался навстречу. Мы обнялись.

– Получше? – шепнул он мне на ухо.

– Да.

– Так что тебя беспокоит? – повторил он недавний вопрос, глуше и настойчивее.

– Ничего.

– Но я же вижу, что это не так, – мягко отозвался Скэриэл.

Он мастерски вил из меня верёвки.

– Я злюсь… – собравшись, произнёс я, – когда ты уходишь к чистокровному. Ты проводишь с ним слишком много времени.

– Джером, ты должен понимать, что Готье нужен нам, – устало выдохнул он, как будто объяснял прописные истины.

Скорее нужен тебе. Я закусил губу.

– Ты и ему предложишь клятву на крови?

– Пока не знаю. Не в ближайшее время. Сейчас очень сложно сказать, что будет дальше. Его отец запретил нам дружить.

– Разве это проблема для тебя? Ты можешь заразить его, – проговорил я, сам толком не понимая, что несу.

Скэриэл отпрянул, крепко сжав мои плечи. Его брови сдвинулись.

– Ты думаешь, это так легко – убить кого-то? – выдохнул он. – Смерть Уильяма Хитклифа только ухудшит ситуацию. Если Готье потеряет отца, то его и Габриэллу, как несовершеннолетних, отдадут под опеку родственникам. Гедеон не сможет один их вытянуть. Есть большая вероятность, что Готье придётся переехать, и тогда весь мой план пойдёт насмарку.

– Прости, я не подумал об этом…

Но Скэриэл уже мрачно отсаживался от меня.

– Я знаю, что тебе не нравится Готье, но не наделай глупостей, – оборвал он. – Вся семья Хитклиф важна для того, чтобы мой план сработал.

– Кто-то… – неуверенно начал я. – Кто-то уже пытался заказать его отца?

Скэриэл кивнул и медленно улёгся, устроив голову у меня на коленях. Я нерешительно дотронулся до его волос, отчего он зажмурился, как довольный кот.

– И что ты сделал?

– Соврал, что выполнил задание. Заказчик думает, что Уильям Хитклиф умрёт через год или полтора.

– Но что будет, когда обман раскроется?

– К этому времени сам заказчик умрёт, – улыбнулся Скэриэл.

Мы сидели на диване, никуда не спеша. Этот момент казался мне очень уютным, тёплым, личным. Словно мы стали ещё ближе.

– Ты не боишься, что кто-нибудь узнает о том, что ты не выполнил задание?

– Если узнают, то убьют меня. Пуля в лоб или нож по горлу, – сонно проговорил Скэриэл. – Я не бессмертный. Но мне, как падальщику, не страшно умирать. И на моей могиле можно будет написать: «Прекрасный лицом, гнусный душою», как Карамзин писал про Фёдора Басманова, – зевнул он и добавил: – Это приближённый Ивана Грозного.

Я в очередной раз не понял, о ком он говорил, но вряд ли он собирался читать мне лекции. Кажется, отсутствие полноценного отдыха давало о себе знать, и Скэриэл проваливался в сон.

– Лицо у тебя правда красивое, как у Басманова, – с лёгкой завистью проговорил я.

– И душа у меня правда гнусная, – усмехнулся он, не открывая глаз.