Продолжая работать над проектом по Французской революции, мы переместились в дом Скэриэла. Там было просторно, а главное, не было ни моего отца, ни брата, ни слуг. Леон воспринял эту весть с тревогой, словно я предложил не сменить обстановку, а полуголыми устроить ночной шабаш в лесу. Близнецам же не терпелось побывать у Лоу. Начитавшись книг, они ожидали увидеть маленькое непримечательное жилище на отшибе района, что-то в духе русских крестьянских изб до отмены крепостного права. Вид обычного двухэтажного дома явно не оправдал их ожиданий.

В первый визит мы столкнулись только с Джеромом. Хозяин из него оказался никудышный: встретил он нас угрюмо, проворчал что-то себе под нос и поднялся на второй этаж. Больше мы его не видели и не слышали. Леон при виде Джерома заметно занервничал, зато Оливер ещё долго донимал меня расспросами. Пришлось его разочаровать, ведь я дружил только со Скэриэлом. Джером меня, мягко говоря, недолюбливал. Уверен, будь у него возможность закинуть меня в бочку, поджечь и скатить с обрыва, он, не раздумывая, воспользовался бы ею. Учитывая обстоятельства нашего знакомства, я не ожидал другого. Я держался с ним мирно. Если бы Джером предпринял хоть малейшую попытку сблизиться, я бы тут же ответил взаимностью. Но он меня сторонился, поэтому и я к нему не лез.

Сегодня мы собирались у Скэриэла во второй раз. Дома были Джером – снова ускакал на второй этаж, как только мы переступили порог, – и мистер Лоу, тот самый Эдвард, с которым до этого я ни разу не общался. Он оказался худым, крепким, среднего роста мужчиной лет тридцати пяти, с приятными чертами лица, и встретил нас радушно: предложил напитки, угостил сэндвичами. Мы обосновались, как и прежде, в гостиной, чтобы никого не беспокоить. Вскоре мистер Лоу покинул нас, уехав по делам.

Стоя в центре гостиной, я декламировал речь Дантона. Оливер уселся на диван и с лицом главного театрального критика тут и там вставлял «Не верю!» тоном Станиславского. Оливия и Леон изображали остальных участников якобинского клуба. После долгих раздумий мы выбрали речь Дантона 1791 года про бегство Людовика XVI. Она была актуальной и для Октавии, где после падения императора Бёрко многое изменилось к лучшему (хотя после истории с Джеромом я в этом усомнился). А ещё речь была короткой – этот факт радовал меня больше всего, так как запоминание больших текстов не входило в список моих талантов.

Оливер подготовил сценарий, и каждый из нас репетировал свою роль. Оливия поднялась и задала вопрос: «Что будет делать Национальное собрание, если вернётся король?» Леон поднялся следом и торопливо изрёк: «Король всегда остаётся королём. Он неприкосновенен!» Оливер с лицом истинного знатока французской истории одобрительно кивнул. Я расправил плечи и громко, уверенно проговорил: «Человек, носящий звание французского короля, поклялся охранять конституцию – и после этого бежал! И я с удивлением здесь слышу, что он до сих пор не лишён короны»[7].

– Нет, Готье, больше гнева! – крикнул Оливер, вставая. – «…и после этого бежал!» Разозлись. Ты должен быть в бешенстве от самой мысли, что кто-то ещё поддерживает короля.

– Хватит, Оливер. – Оливия опустилась на стул, потирая виски. Даже она не скрывала, что придирки брата её страшно раздражают.

– Из вас троих хорошо играет только Леон. Не зря он на сцене выступает, – вынес вердикт Оливер.

Я был уже на взводе. Мы репетировали полчаса и дальше этих строчек не заходили, потому что наш новоиспечённый критик вечно был недоволен.

– Благодарите бога, что мы не ставим «Илиаду» Гомера, – устало проговорила Оливия. – Уверена, мы бы все тут даже предварительный кастинг не прошли.

Леон рассмеялся, немного разрядив напряжение. Я сел рядом с Оливером и выдохнул, стараясь вернуть самообладание, чтобы не ляпнуть что-то резкое.

– Просто я хочу хорошо выступить, – проворчал Брум.

– Смею тебя заверить, что это общее желание. – Леон улыбнулся, разминаясь. – Я читал «Илиаду» в детстве, уже не помню всех деталей.

Он был одет в лёгкую бежевую сорочку и тёмные брюки. Повернувшись, Леон поднял руки, и лёгкая ткань приподнялась, открывая полоску бледной кожи.

– Только не это, – внезапно выдала Оливия, поворачиваясь к близнецу. Казалось, упомянуть «Илиаду» и «читать» в одном предложении при брате было всё равно что бросить вызов богам Олимпа.

– Это легко исправить. Давайте перечитаем Гомера и обсудим его? – дружелюбно предложил Оливер, меняясь на глазах. – Я готов говорить об Ахиллесе сутки напролёт.

– Кажется, я открыл ящик Пандоры, – добродушно выдал Леон, наблюдая за ликующим Оливером.

– Прости за сравнение, но ты один в один Скэр, когда дело доходит до Александра Македонского, – усмехнулся я.

– Это неудивительно. Ахиллес и Александр. Да мы со Скэриэлом почти братья! – Оливер поднялся, активно жестикулируя.

– Не вижу связи, – возразил Леон. – Насколько я помню, они даже жили в разное время.

– О, мой дорогой друг, позволь мне приоткрыть завесу тайны, – театрально продолжил Оливер. – Мать Александра Македонского, Олимпиада, была из славного рода Ахиллеса…

– Пожалуй, я оставлю вас. Я слышала эти истории уже сотню раз. – Оливия поднялась и поправила юбку.

Она подмигнула мне, покидая комнату. Оливер закатил глаза. К нашему с Леоном удивлению, прежде чем скрыться, Оливия повернулась и показала брату язык.

– Женщины, – хмыкнул Оливер. – При всей моей любви к сестре, от девчонок так много проблем.

Леон бросил на меня удивлённый взгляд так, чтобы Брум не заметил. Я решил не лезть с расспросами. Меньше всего хотелось сейчас обсуждать чьи-то предрассудки.

– Так вот, Леон. – Оливер поставил стул напротив Кагера и по-хозяйски уселся. – Александр Македонский был родственником Ахиллеса. В шесть лет его воспитателем назначили Лисимаха. Так себе воспитатель, но он знал наизусть «Илиаду». Это было его главным достоинством. – Оливер понизил голос, побуждая нас слушать внимательнее. – Лисимах называл Александра молодым Ахиллом. Когда Александр вырос, его самой любимой книгой была «Илиада», а любимым героем – Ахиллес.

– А Гефестион стал его Патроклом, – дополнил я.

– О, так ты в курсе! – радостно воскликнул Оливер.

– Скэриэл постоянно об этом болтает.

– Это всё довольно занятно, – с улыбкой ответил Леон, – но давайте закончим. – Он посмотрел на свои наручные часы и добавил: – У меня скоро репетиция.

После упоминания «Илиады» Оливер стал более сговорчивым, репетиции прошли мирно, и главное, мы закончили с речью Дантона. Оливия пребывала в хорошем расположении духа: радовалась, что мы наконец осилили сценарий. Собираясь, Оливер процитировал Гомера:

«Радуйся, милый Патрокл, хотя бы в жилищах Аида!

Делаю всё для тебя, что раньше тебе обещал я!»[8]

Леон то и дело лез в свой телефон. Обычно он так не делал, но сегодня не проходило и десяти минут без проверки уведомлений. Один раз я поймал Леона за тем, что он со смущённой улыбкой с кем-то переписывался.

– Когда Скэриэл вернётся? – внезапно спросил Оливер, накидывая пиджак.

– Не знаю, обычно он уезжает на неделю, – пожал плечами я. – Должен через пару дней появиться.

– Я бы с ним обсудил македонского царя, – проговорил он, пропуская сестру вперёд.

Выходя из дома, Оливия обернулась и добавила, смутив близнеца:

– Он часто говорит о Скэриэле, а ещё… – Оливер торопливо зажал ей рот. Она со смехом пробубнила что-то через ладонь.

– Оливия, врать нехорошо, – наставительно добавил Оливер, мягко подталкивая её вперёд.

Поставив брата в неловкое положение, она хитро заулыбалась. Близнецы сели в машину, подъехавшую пару минут назад. Оливия помахала нам с Леоном из окна.

– Кажется, Оливеру понравился Скэриэл, – довольно произнёс Леон рядом.

Машина выехала со двора и медленно покинула улицу.

– Ещё бы, там такая связь, – усмехнулся я, очерчивая рукой в воздухе мнимые образы двух героев. – Ахиллес и Александр.

Леон повернулся ко мне.

– Как продвигается твой латинский?

– Не особо. А ты почему не записался? Близнецы тоже ходят на латынь. Оливер ждёт не дождётся текстов по античной культуре.

– Репетиции занимают много времени. – Он посмотрел вдаль в ожидании машины, которая должна была появиться с минуты на минуту. – Готовим «Щелкунчика» на Рождество. Приглашу вас всех на премьеру.

– Спасибо, – улыбнулся я.

Леон потянулся за телефоном, и при виде нового сообщения на его лице появилось глупое выражение. Наверное, так я выглядел со стороны рядом с Оливией. Встретившись со мной взглядом, Леон тут же смутился.

– Прости, я просто, – он неловко указал на телефон, – рассказываю Скэриэлу про балет.

Так всё это время он переписывался со Скэриэлом? Который с самого утра ничего мне не писал? Появилось такое чувство, будто меня предали, но тут же я мысленно дал себе оплеуху. Что за драму я тут устраиваю? Они оба мои друзья, и их общение должно меня радовать. Но в итоге всё, что приходило на ум, это: «Когда они обменялись номерами?» и «Когда они успели так спеться?»

Вечером я планировал съездить в музей, на выставку Рубенса. Мы уже посмотрели её со Скэриэлом, поэтому сегодня целью моего посещения в первую очередь была встреча с Оскаром. Я решил, что музей – самый безопасный вариант для нас обоих. Никто ничего не заподозрит. Я часто посещаю музеи, картинные галереи и библиотеки, а Кевин предпочитает в это время ждать меня снаружи.

О том, что два года назад на меня у музея напал журналист, я больше не вспоминал. Первое время Кевин всюду меня сопровождал, боясь, как бы это не повторилось, но всё было тихо и мирно. В итоге, к нашему общему облегчению – Кевин не мог по достоинству оценить искусство, а я уставал от его постоянного нахождения за спиной, – я попросил снова встречать меня у здания. Мы заранее договаривались, во сколько он за мной заезжает, так у Кевина появлялось несколько свободных часов.

Скэриэлу я про свои планы ничего не рассказал. Я давно уже заметил, что он плохо относится к Оскару, да и пару недель назад Скэр ясно дал понять, что считает абсурдным само желание с ним общаться после случившегося в клубе.

Мы условились встретиться на скамейке напротив картины «Охота на львов» в малом зале. Обычно там немного людей, потому что не все доходят до дальних помещений. В назначенное время я приехал к зданию. Через полтора часа выставка закрывалась, поэтому посетителей было ещё меньше, чем я предполагал.

Оскар ждал меня на скамейке. Он сгорбился и спрятал лицо в ладонях, как будто его мучила мигрень. Я остановился шагах в десяти, не смея подойти ближе. Оскар был в помятом костюме, на голове – ни следа укладки. Он словно только что проснулся после знатной попойки.

– Оскар, – тихо позвал я.

Он вскочил на ноги, как будто я протрубил в рог за его спиной.

– Привет, Готье, – неловко сказал он. – Как ты?

На эту дежурную фразу я даже не успел ответить, потому что следом он добавил:

– Гедеон всё ещё злится на меня?

Злится? Я не знал, что сказать. Для начала он мог бы извиниться за то, что бросил меня в тот вечер в клубе. Я был в бешенстве. За долю секунды Оскар сумел разозлить меня.

– Да, – всё, что я смог вымолвить.

– Жаль. – Он уселся на скамейку и жестом предложил сесть рядом.

Пришлось так и сделать вопреки дикому желанию развернуться и оставить его здесь. Повисла напряжённая тишина, разбавляемая шумом редких посетителей.

– Как ты после… – Я не знал, как закончить фразу.

«После того как мой брат вмазал тебе»?

– Нормально, пришлось полежать в больнице. До сих пор не могу есть твёрдую пищу, – с усмешкой проговорил он. – У Гедеона хорошо поставлен удар. Я был удивлён.

– За что он тебя так?

– За тебя. – Оскар посмотрел на меня всё с той же усмешкой, как будто мы тут обменивались шутками. – Я бы тоже врезал другу, если бы он без разрешения забрал моего младшего брата в клуб.

Ты забыл добавить «и бросил его там». Но это детали.

– Тогда зачем ты позвал меня в «Яму»? – спросил я то, что мучило меня всё это время.

– Готье, видит бог, я не замышлял ничего плохого, – ответил Оскар теперь серьёзно. – Я хотел провести с тобой время, и мне показалось, что мы классно посидели в ресторане. Но в тот день у меня появилось неотложное дело. Я не хотел заканчивать с тобой вечер, ведь правда было здорово. Гедеон в этом плане зануда. Он не любит Запретные земли и никогда бы не повёл туда младшего брата. Мне просто хотелось развлечь тебя. Ведь в начале было весело, правда?

– Ну да, – нерешительно ответил я.

– Но потом меня задержали, и, когда я вернулся, тебя уже и след простыл. Я был в панике. Искал тебя повсюду. Где ты был?

– У друга.

У друга, спасшего меня от Билли. Столько вопросов вертелось на языке. Почему ты так со мной поступил? Почему хотел подставить? Но я молчал. Что меня сдерживало? Возможно, страх получить честные ответы.

– Понятно, – кивнул он и продолжил: – Ну а дальше ты всё видел. Я в крови, «Скорая». Не самое моё приятное утро.

– Гедеон запретил к тебе приближаться.

– Он имеет полное право требовать такое. Но вот ты здесь, – проговорил он, указывая на меня. – Знаешь, все считают тебя послушным сыном и примером для подражания, но ты дружишь с полукровкой, слышал, он приходит к тебе по ночам. И ты уже был в клубе в Запретных землях.

О таком я не думал. Мне вдруг представилась возможность взглянуть на себя со стороны. Я всегда считал, что хорошо справляюсь с ролью послушного сына, правильного брата, примерного ученика. К слову, много чего Оскар не знал: я не сдавал Джерома, который находился в Ромусе незаконно. И я планировал ещё раз отправиться в Запретные земли со Скэриэлом. Не самые достойные поступки для внесения в личное дело.

Был ещё один вопрос, который не давал мне покоя, но который я уже не боялся озвучить.

– Прости, но почему вы поссорились с Гедеоном?

– Хотел бы и я знать, в чём виноват.

– Это как? – удивился я.

– Мы напились. – Оскар рассмеялся, заметив, как я опешил. – Да, твой брат не такой уж святой, каким хочет казаться. Напились сильно, настолько, что я ничего не помню, что говорил и творил. А вот Гедеон помнил. После той попойки он и смотрит на меня как на врага. И даже не даёт возможности объясниться!

Последнее Оскар произнёс так громко, что привлёк внимание посетителей.

– Это странно, – только и мог я сказать.

– Не то слово. Поэтому… – Оскар наклонился ко мне чуть ближе и понизил голос, – я хотел бы попросить тебя помирить нас.

– Не думаю, что это в моих силах, – неуверенно ответил я, отстраняясь. – В последнее время он ходит мрачнее тучи.

– Что случилось? – нахмурился Оскар.

Удивительно. Секунду назад он выглядел так, словно готов броситься на колени и просить о помощи, но, услышав, что у Гедеона, возможно, проблемы, мигом превратился в грозное оружие, способное преодолеть все преграды и защитить моего брата.

Тут меня осенила идея. Оскар и Гедеон – друзья детства. Возможно, Оскар знает Люмьера?

– С этим как-то связан его друг детства – Люмьер.

Теперь растерялся Оскар.

– Уолдин? Люмьер Уолдин в городе?

– Наверное… Я знаю только это имя. Он был у нас в гостях.

Оскар резко поднялся.

– Мне нужно поговорить с Гедеоном, – произнёс он и зашагал к выходу.

– Что? – После секундного промедления я бросился за ним. – Зачем?

Оскар повернулся ко мне так быстро, что я чуть не врезался в него.

– Где сейчас Гедеон?

– Не знаю, – недовольно выдал я.

Хотелось ещё бросить: «Какого чёрта ты решил, что он докладывает о своём местонахождении?»

– Иди домой, Готье. – Оскар положил тяжёлые ладони мне на плечи. – Спасибо, что пришёл. – Сказав это, он развернулся и торопливо направился к выходу.

Я медленно вернулся к скамейке, сел и посмотрел на висящую на стене картину. Рабочий день музея подходил к концу. Я остался один в малом зале. Только я и большая картина Рубенса. Не хотелось домой, в сердце нарастало беспокойство: вдруг упоминание Люмьера было лишним и повлечёт ещё больше проблем?

Кевину я так и не написал. Молча вышел из здания музея и побрёл по улице. Бесцельно бродить, как полукровка – когда ещё удастся такое провернуть. Я шёл, не разбирая дороги. Прошло несколько минут или полчаса, я не знал. В голове настойчиво билась единственная мысль: «Я всё испортил».

Какой-то высокий парень вдруг перегородил мне дорогу. Не поднимая головы, я попытался обойти его, но незнакомец, словно играя, снова встал на пути.

– Младший брат Гедеона Хитклифа, верно? – спросил он.

На нём было лёгкое тёмное пальто, больше похожее на военный мундир.

– Возможно, ты уже слышал обо мне. Я – Люмьер Уолдин, – произнёс он дружелюбно и протянул руку для пожатия.