Занятия по управлению тёмной материей просто убивали меня. Я бы написал пять эссе и сделал не один проект, если бы это позволяло избежать практики. Она – мой злейший враг.

Вообще первый экзамен на владение тёмной материей – по-другому его называют Церемонией огня – чистокровные сдают в одиннадцать лет. В этом возрасте мы уже способны извлекать большие тёмные сгустки. Но их важно не только извлечь, но и направить. Вначале тёмная материя – это неконтролируемый клуб дыма. Он быстро испаряется и не может причинить вред. Но в школах и лицеях уже учат контролировать материю, делать её густой и плотной, а в высших учебных заведениях можно научиться преобразовывать её в твёрдую субстанцию. С виду она так и остаётся сгустком тёмного дыма, но её разрушительная сила возрастает во много раз.

Чего греха таить, мой первый экзамен был кошмарным посмешищем. В то время я абсолютно не умел управлять своей силой. Не то чтобы сейчас я справлялся с лёгкостью, но в первый раз я чуть не спалил кабинет. Вспоминать стыдно, а забыть сложно. Хотел бы стереть позор из своей памяти, но одноклассники из числа тех, с кем я не дружу, любят напоминать о том дне.

– Ребята, Хитклиф идёт! У кого огнетушитель?

– Хитклиф, не переживай, в этом кабинете есть пожарные датчики.

– Внимание! Уберите с дороги всё, что легко воспламеняется!

Прошло пять лет, но я помню всё, как будто это было вчера. На экзамен я шёл восемнадцатым, и меня трясло от страха. От меня требовалось всего лишь погасить три свечи на старинном канделябре. Справилась бы даже Габриэлла, но в тот день, готов поклясться, я мог упасть в обморок просто при виде канделябра. Дети передо мной быстро справлялись, и, к моему ужасу, очередь таяла с колоссальной скоростью.

Я встал напротив канделябра, метрах в пяти от него. Всё, что было нужно – сконцентрироваться, извлечь тёмную материю и направить сгусток на чёрное пламя. Это не обычный огонь, иначе всё было бы значительно проще. Чёрное пламя олицетворяет переход во взрослый мир, где чистокровные учатся усмирять тёмную материю. Затушить такое пламя невозможно, если не сосредоточиться на цели.

Я так перенервничал, что направил сгусток ниже и сбил канделябр. Тот отлетел на добрые два метра в сторону и попал на стол мистера Авреля, нашего преподавателя. Удивительно, но даже в этот момент чёрное пламя не потухло, так что, могу вас заверить, даже сбив канделябр с подставки, технически я не сдал экзамен. Зато на столе находились табели, журнал посещения – одним словом, бумага. Финал ясен: всё это загорелось. Я оцепенел. Дети завизжали, бросились к выходу. Мистер Аврель громко призывал к спокойствию, но мы его уже не слышали. Были и те, кто с восторгом наблюдал за чёрным огнём: «Вот это да! Вау!» – Я слышал, как кто-то за спиной истерично рассмеялся. Огонь стремительно сжирал бумагу и уже занялся деревянным столом. Я стоял как заворожённый, не в силах что-либо сделать. Не каждый день видишь, как возгорается церемониальный огонь. Особенно если это твоих рук дело. Тем временем большинство детей всё-таки разбежались. Мистер Аврель извлёк материю и накрыл огонь плотным тёмным сгустком. Едкий запах гари проник в каждую щель. Я закашлялся и позорно выскочил из кабинета. Стоит ли говорить, что потребовалась не одна неделя для восстановления документов. Пересдавал экзамен я через месяц вместе с теми, кто пропустил ранее назначенную дату. Наученный горьким опытом, мистер Аврель поставил канделябр посреди кабинета, и в радиусе пяти метров не было ни одного клочка бумаги.

Практические занятия проходили два раза в неделю по три часа. Я был в числе отстающих, среди таких, как Мартин Кидж. От этого факта моя самооценка то и дело пробивала дно Марианской впадины. Наверное, будь я единственным отстающим в классе, переживал бы не так сильно.

Однажды он попытался заговорить с Оливером, что уже звучало как самая провальная затея года. Больше очарованный Оливией, я не всегда обращал внимание на поведение её брата, хотя они повсюду ходили вместе. Оливия была доброжелательна со всеми, отчасти из-за этого многие юноши верили, что она заинтересована в ком-то из них. Но Оливер держался иначе: почти ни с кем не разговаривал, намеренно игнорировал попытки одноклассников с ним подружиться. Я не раз замечал его скучающую мину, когда Оливия снова оказывалась в центре внимания. Помимо того что про близнецов ходили грязные слухи, добрая половина девушек в лицее не оставляла попыток покорить сердце Оливера.

– Вот мы опять с тобой здесь, – глумливо проговорил Мартин, тыча в меня острым локтем.

Что за ужасная привычка?

– Ага. – Я пребывал в унынии.

В кои-то веки Мартин оказался хоть в чём-то прав. Мы оба снова завалили практику по тёмной материи. Занятие близилось к концу. Леон, сидевший за первой партой, повернулся и смущённо улыбнулся мне, словно то, что я сидел в конце класса, было его виной. Я улыбнулся в ответ, но, сдаётся мне, мой оскал ещё больше расстроил Леона. Близнецы тоже справились с заданием, но Леон превзошёл их. А вот мне оставалось позорно делить последнее место с Мартином. В такие моменты я жалел, что близнецы Брум учатся в моём классе. Думается мне, я бы не так переживал за эти унизительные минуты, не будь Оливии в кабинете.

– На сегодня всё! – объявил мистер Аврель. – Пожалуйста, тренируйтесь на территории лицея, но не дома! Это небезопасно. Мой кабинет всегда открыт для дополнительных занятий. Все свободны.

Одноклассники принялись шумно собираться. Практика по тёмной материи была последним уроком. Я не спеша закинул в рюкзак учебники, помахал Леону, на что он показал мне большой палец вверх и прошептал: «У тебя всё получится».

Я кивнул на прощание Оливеру и улыбнулся Оливии. Оливер, к моему удивлению, выходя, подмигнул мне; Оливия одарила тёплой улыбкой, от которой меня бросило в жар.

Вскоре кабинет опустел, и я осмелился подойти к мистеру Аврелю, чтобы в который раз попробовать сдать практику. Мне был жизненно необходим зачёт. Я знал: в Академии Святых и Великих занятия по тёмной материи считаются одними из важнейших.

– О, мистер Хитклиф, – довольно проговорил он, увидев мою одинокую фигуру. – Хотите испытать удачу?

– Да, если можно, – ответил я неловко.

– Отчего же нет, я рад, что вы стараетесь. – Он дописал что-то в журнале, поднялся и установил напротив меня два металлических кольца, которые успел убрать в конце занятия.

Я выдохнул, вскинул руки и пристально посмотрел на кольца. Извлечь материю, сформировать лук и стрелу, а затем направить её – вот что мне предстояло сделать. Задание будет зачтено, если стрела не потеряет форму и пройдёт сквозь кольца.

Извлечь материю было самым лёгким этапом. Я долго не мог сотворить лук, чего уж там говорить о стреле. У других на это уходило секунд двадцать, Леон творил дымные фигуры моментально – в такие минуты у меня бежали мурашки по коже. Мне требовалось минимум тридцать секунд, что считалось довольно слабым показателем.

– Мистер Хитклиф, вы слишком напряжены, думайте только о том, как выглядят стрела и лук, – подсказывал мистер Аврель сзади.

Я вовремя прикусил губу, иначе мог ляпнуть что-то не очень лестное. Я не хотел обижать преподавателя: он всегда давал мне второй шанс.

Если то, что получилось, и можно было назвать стрелой, то только с натяжкой. Скорее это нечто походило на бревно. Но других вариантов у меня не было. Стараясь не нервничать – да кого я обманываю, – я произвёл захват и медленно натянул сотворённую тетиву, застыл, прицелился и выпустил толстое подобие стрелы. Тёмная материя миновала одно кольцо и растворилась в воздухе, не долетев до второго.

– Это лучше, чем было на уроке, – одобрил преподаватель.

Стоя к нему спиной, я скорчил рожицу, словно проглотил лимон. На уроке моя «стрела» даже не долетела до первого кольца. Хуже меня был только Мартин: он не смог натянуть тетиву, тёмная материя растворилась в его руках. Но Мартин из тех, кто не считает неудачу большой проблемой. В то время как я готов был провалиться сквозь землю, он только рассмеялся вместе с остальными.

Возвращался домой я в отвратительном настроении. По моему лицу было понятно, что я не в духе, и поэтому сообразительный Кевин молча вёл машину. В последнее время мы в дороге часто перебрасывались парой дружеских фраз, да и в целом наши отношения улучшились. Но сегодня я был рад и привычной гробовой тишине. Когда мы подъехали к дому, я торопливо покинул машину и направился к крыльцу. В холле меня встретила встревоженная Сильвия.

Я сразу понял: сегодня произошло очередное извержение вулкана по имени Гедеон Хитклиф. Повсюду валялись разбитые вазы, картины, два шкафа были разворочены в щепки – и это только начало хаоса. По гостиной словно пронёсся ураган. Перевёрнутый диван оказался в дальнем углу, но не это меня поразило. Диваном Гедеону уже никого не удивить. Моя челюсть готова была встретиться с паркетом, когда я осознал, что брат вышвырнул кресло в окно. Такое было впервые. Да что же его так разозлило?

В полной тишине Кэтрин подметала осколки, Фанни и Лора в дальнем углу собирали книги. Я огляделся, ища глазами диванный столик. Его остатки покоились в камине. Тут и там валялись осколки маминых фарфоровых фигурок. Я поднял маленькую белую голову – кажется, это был скворец. Прежде чем сердце защемило, я отбросил осколок и огляделся. Какой же кошмар. И как хорошо, что вчера я перенёс Килли наверх.

– Я позову Кевина, пусть он поможет с креслом, – выдавил я.

– Благодарю вас, господин Готье, но лучше вам подняться к себе. Мы его сами позовём, – ответила занятая Сильвия с тряпкой в руках.

Дверь в комнату Гедеона оказалась приоткрыта. Я подошёл ближе и долго не решался заглянуть, боясь столкнуться с ним. В комнате было тихо, я уже подумал, что Гедеона нет, но тут кто-то тяжело вздохнул. Уже не пытаясь обуздать тревогу, я сделал ещё шаг и заглянул в проём.

Гедеон лежал на кровати – без рубашки, со взлохмаченными волосами, спиной ко мне. Он выглядел обессиленным и одиноким: худой, сплошные острые углы, бледная кожа. Гедеон, всегда следивший за своей внешностью, предстал сейчас в ужасном виде.

Его комната тоже пережила погром. Весь пол был усыпан осколками, щепками; в порыве гнева Гедеон перевернул стул. Возможно, загляни я дальше, смог бы увидеть перевёрнутый или сломанный письменный стол. Я хотел проверить, целы ли рыбки, но не решался.

Кажется, Гедеон услышал меня: в следующую секунду, не поворачиваясь, он взмахнул рукой. Вихрь тёмной материи молниеносно захлопнул дверь, которая больно стукнула меня по лбу. Хорошо, что я не догадался придержать створку, а то остался бы без пальцев.

Потирая ушибленное место, я закинул рюкзак в свою комнату, убедился, что с Килли всё в порядке, и спустился на первый этаж. Нужно было улучить момент и у кого-нибудь выяснить, что именно произошло с братом в моё отсутствие.

Лора выносила пакеты с мусором. Я вышел вместе с ней во двор и дождался, когда она будет возвращаться. У двери я жестом остановил её.

– Не могла бы ты задержаться на пару минут?

– Я? Хорошо, господин Готье, – тихо ответила она, не поднимая глаз. – Вам что-то принести?

– Расскажи, что случилось с Гедеоном?

– Не уверена, что имею право на это. Вам лучше спросить у старших.

Я вздохнул. Лора была хорошо воспитана и знала, что, будучи младшей из прислуги, может тактично уйти от ответа. Даже сейчас Лора защищала личную жизнь одного из хозяев. Только Сильвия могла докладывать всё моему отцу.

– Я знаю, что ты не можешь рассказывать, но пойми, он мой брат, – горячо начал я, хотя сам не ожидал от себя такого порыва. – Я хочу ему помочь.

– Вам лучше спросить у старших, – повторила она, обращаясь больше к асфальту, чем ко мне.

– Гедеон к тебе хорошо относится, – не сдавался я. – Он бы помог тебе, поэтому сейчас ты должна помочь ему. Расскажи хоть что-то. Я был у него, и он так опечален. Молчит, – прошептал я упавшим голосом, надеясь её разжалобить, – и мучается в своей комнате.

Как один из хозяев дома, я мог не просить, а требовать рассказать мне всё, но тогда произошли бы две вещи, которых я избегал всеми силами: я бы потерял уважение Лоры и, что хуже, перестал бы уважать себя. Лора ничем не отличалась от меня, а я предпочитал относиться к людям так, как хотел бы, чтобы они относились ко мне. В других чистокровных семьях прислугу из числа полукровок могли оскорблять и бить, но это считалось в высшем свете признаком плохого тона.

Лора сцепила руки в замок и закусила губу; я чувствовал, что её выдержка трещит по швам.

– Я не хочу, чтобы господин Гедеон страдал, – произнесла она и впервые посмотрела на меня.

Мы никогда не общались так близко, лицом к лицу. Она тут же испуганно опустила глаза.

– Лора. – Я впервые назвал её по имени. – Пожалуйста, расскажи, что произошло.

И она наконец решилась, быстро заговорила, теребя подол передника:

– Днём приезжал молодой человек, незнакомец, чистокровный. Попросил позвать господина Гедеона и сказал, что он его друг детства.

– Гедеон был дома?

– Да, он сразу спустился к гостю. И был очень удивлён. Я бы сказала, шокирован. Потребовал, чтобы вся прислуга ушла из дома.

– Долго они общались?

– Около получаса. Гость уехал на машине. И господин Гедеон впал в отчаяние.

– Ты помнишь, как звали гостя?

– Я не уверена, он произнёс имя быстро.

– Попробуй вспомнить, – настаивал я.

Лора замешкалась, посмотрела на меня и произнесла полушёпотом:

– Кажется, его звали Люмьер.

Поблагодарив, я отпустил её и попросил никому не рассказывать о нашем разговоре.

Люмьер. Это имя ничего мне не говорило. Я надеялся, что, узнав, как звали таинственного гостя, пойму, почему Гедеон опять чуть не разрушил дом. Но нет, мои надежды не оправдались.

Брат не выходил из комнаты несколько часов. Я занимался уроками, которых опять задали катастрофически много. Голова разрывалась. В этом году я записался на факультатив по латыни: помимо того что я давно горел желанием изучать этот мёртвый язык, он вполне мог помочь мне набрать недостающие баллы для поступления в Академию Святых и Великих.

Гедеон с первого курса учил французский и латынь, на третьем можно было взять ещё один язык, и он выбрал арабский. Брат справлялся играючи; мне же приходилось усердно заучивать грамматику и лексику, чтобы сказать хоть что-то путное на занятии. Сейчас, сидя с двумя текстами по латыни, я боролся с посещавшими голову уже не такими радужными мыслями. Быть может, я слишком много на себя взял? Потяну ли я это?

Пока я находился в этом полуобморочном состоянии, мне пришло сообщение, от которого сознание прояснилось, а волосы на голове зашевелились.

«Пожалуйста, давай встретимся и поговорим. Оскар В.»