Я наотрез отказался заезжать в магазин, в котором так любила мучить меня Сильвия. Кевин довёз нас до маленького уютного ателье у самой границы Центрального района; здесь работал его двоюродный брат. Портной по имени Томас, как две капли воды похожий на Кевина, только чуть старше, с пышной рыжей бородой и широкой тёплой улыбкой, встретил нас в дверях и закидал вопросами: «С какой целью приобретаете костюм?», «Это для премьеры «Жизель»?», «Какой предпочитаете цвет: чёрный или тёмно-синий?», «Какой формы лацкан?», «Пуговицы или запонки?», «Итальянский или английский стиль?», «Галстук или бабочка?», «Лакированная или кожаная обувь?»

– Э-э-э… – произнёс я, борясь с диким желанием спрятаться за широкой спиной Кевина. Скэриэл выглядел таким же сбитым с толку и поэтому мало чем мог мне помочь.

– Том, полегче, – рассмеялся Кевин, удобно устроившись на высоком стуле у входа. – Им всего лишь нужен костюм на вечер.

– На вечер?! – Том расстроенно посмотрел сначала на брата, затем на нас. – Но костюм шьётся не менее четырёх недель. Три недели, если всё делать в спешке. Мне нужно снять мерки, создать лекала, раскроить ткань, а крою я вручную! Это вам не бездушный автомат. А ещё всё сшить… Не меньше трёх недель.

В конечном счёте мы потратили час на поиски подходящего смокинга для Скэриэла, и большую часть времени Томас мучил нас лекцией по истории костюма. Под конец мы уже могли похвастаться тем, что понимали разницу между пикообразным и прямоугольным лацканом, были осведомлены о том, что белые смокинги лучше для летнего периода, а значит, сейчас уже неактуальны, и если руки растут из жопы, то бабочка-самовяз – это дохлый номер.

Наконец мы с облегчением сели в машину. Теперь, глядя на Скэриэла, любой мог решить, что он истинный ценитель моды. На нём был чёрный смокинг в итальянском стиле с шалевыми лацканами, белоснежная рубашка с запонками, чёрная бабочка-самовяз (потому что у Кевина руки растут из нужного места и он вызвался нам помочь), лакированная обувь без лишних элементов и белый шёлковый платок-паше, показавшийся нам со Скэриэлом абсолютно бессмысленным клочком ткани.

– Моя голова забита всеми этими терминами, но я уверен, к завтрашнему утру не вспомню ничего из того, о чём рассказывал Том, – поделился со мной Скэриэл, и я с ним горячо согласился.

Последние пятнадцать минут в ателье мы спорили, кто оплатит покупки. Я считал, что должен сделать это сам, потому что пригласил Скэриэла на постановку и в ответе за непредвиденные расходы. Смокинг со всеми вытекающими дополнениями обошёлся в кругленькую сумму, ателье, пусть и на границе Центрального района, всё равно оказалось местом дорогим, и я был против того, чтобы Скэриэл взваливал на себя такие траты. Тем более первоначально я думал, что мы закажем смокинг по его меркам, а это как минимум утраивало стоимость покупки. Кто ж знал, что заказывать одежду в ателье нужно заблаговременно. Всем этим обычно занималась Сильвия.

В свою очередь, Скэриэл парировал, что покупки для него, и, следовательно, он должен оплатить их из своего кармана. По мнению Лоу, я и так много на него трачу – что, конечно же, абсурд – и ему неудобно сидеть у меня на шее. От последней фразы я чуть было не оскорбился. Так бы мы и спорили, как два упёртых барана, но Кевину и Томасу, видимо, надоел наш детский спор; они взяли всё в свои руки. Кевин отвлёк Скэриэла разговорами о Запретных землях, а Томас в это время подвёл меня к кассе, где я молниеносно воспользовался банковской карточкой. Конечно, Скэр негодовал, но быстро сменил гнев на милость.

– Спасибо, – тихо проговорил он, когда мы подъезжали к его дому. – Но тебе не нужно было этого делать.

– Это того стоило, – улыбнулся я. – Мы с Габриэллой заедем через час. По дороге купим букет.

На этих словах и попрощались.

* * *

Стоя в главном холле Малого театра, мы, как полагается, оставили верхнюю одежду в гардеробе. Мой тёмно-синий итальянский смокинг с заострёнными лацканами, сшитый на заказ два месяца назад, дополняли классическая шёлковая сорочка с воротником-стойкой и шейный платок. Если бабочка-самовяз казалась жёсткой насмешкой над нашими кривыми руками, то чтобы красиво повязать шейный платок, нужно было по меньшей мере продать душу дьяволу. В нашей семье шейные платки больше всех обожал Гедеон. Он с лёгкостью отличал аскот и пластрон от классического фуляра, виртуозно – словно заклинатель змей! – управлялся с этим аксессуаром и мог за долю секунды сотворить изысканный узел. Но, к счастью, Сильвия тоже владела этим талантом. Боюсь, попроси я помощи у Гедеона, он бы меня удавил.

Габриэлла в пышном белом платье вприпрыжку наматывала возле нас вот уже пятый круг, отчего начинала кружиться голова. Иногда она замирала и вытягивала одну ногу назад, при этом вставая опорной на полупальцах. Я знал, что это называется арабеском: Габриэлла последние два дня беспрерывно говорила о Жизель и пыталась станцевать её партии. Мои познания в балете сводились к трём словам, которые я был ещё в силах выговорить: арабеск, аллегро и адажио. Хотя французский я изучал, но бросаться балетными терминами не решался.

У меня в руках был увесистый букет красных роз, который я планировал послать в гримёрку Леону.

– Что это? – спросил Скэриэл, держа в руках тонкий белый конверт, протянутый мной минуту назад. Он поднёс бумагу к лицу и, уловив цветочные нотки, удивлённо изогнул бровь. – Ты его надушил?

– Это открытка Леону, – ответил я запоздало, пытаясь удержать букет и проверить наши места на билетах. – В цветочном салоне намудрили. Я сказал, что букет нужен для балетной постановки, и забыл уточнить, что дарю его не девушке.

– Можно прочитать? – хитро улыбнулся Скэр.

– Валяй. Там ничего такого, – пожал я плечами. – Надо будет букет с конвертом передать в гримёрку.

– Мы не будем дарить лично? – спросил он, доставая открытку.

«Леон,

мы с радостью насладимся твоим выступлением,

Готье, Габриэлла и Скэриэл

P.S. не знал, какие цветы ты любишь, поэтому решил по классике выбрать розы»

– Я не хочу его тревожить перед выступлением. – Вспоминая панические атаки Леона, я не желал добавлять ему стресса появлением с Лоу. – В зал цветы нельзя проносить. Наилучший вариант – передать через капельдинера.

– А капельдинер это?.. – прищурился Скэриэл.

– Работник в театре, билеты проверяет и за порядком следит.

– А меня точно пропустят? – остановившись, взволнованно проговорила Габриэлла.

– О чём это она? – удивился Скэриэл.

– На вечерние спектакли не допускаются дети до десяти лет, – ответил я, взглянув на наручные часы. До начала оставалось ещё полчаса.

– Биби, но тебе ведь восемь! Идёшь против закона? Ай-ай-ай, – принялся дразнить её Скэр.

– Готье! – Габриэлла театрально захныкала.

– У нас места в ложе, успокойтесь. Я думаю, Леон предупредил.

– Прям как в «Анне Карениной»? – радостно спросил Скэриэл.

– Ага, – кивнул я и направился в сторону лестниц. – Только предупреждаю, это не прямо лучшие места. Пойдёмте.

– Буду представлять себя офицером русской кавалерии, – восторженно продолжил Скэриэл.

– Да хоть светской дамой, – усмехнулся я.

– А когда начнётся «Жизель»? – спросила Габриэлла, перепрыгивая через ступеньки.

– Биби, ты не знала? – Скэр изобразил такое глубокое удивление, что даже я обернулся. – Кевин сейчас заберёт тебя домой. Тебе же нет десяти лет.

Я выдохнул и продолжил свой путь наверх.

– Не-е-е-ет, – проныла Габриэлла за моей спиной.

– Габи, не слушай его, идём, – проворчал я. – Тебя впустят. Скэр просто дурачится.

После того как Габриэлла победно уселась на своё место и показала Скэриэлу язык, я обратился к капельдинеру с просьбой передать букет Леону. Но не прошло и десяти минут, как он сам тихо, незаметно вошёл к нам.

– Привет. – Он скромно улыбнулся мне, но при виде Скэра сделал шаг назад. – Рад, что вы пришли. Спасибо за цветы.

Он предстал перед нами в белом трико, рубашке с пышными рукавами и балетных туфлях, стилизованных под охотничьи сапоги из диснеевских мультфильмов. Светлые пряди были уложены назад, а лицо светилось белизной от пудры. Голубые глаза он аккуратно подвёл плотным чёрным карандашом. Я готов был поклясться, что даже его губы сейчас ярко-алого цвета. Он выглядел так, словно решил нарядиться вампиром на вечеринку по случаю Хеллоуина.

– Это такой яркий макияж, просто на сцене всё равно плохо будет видно, – принялся оправдываться Леон из-за того, что мы долго и неловко рассматривали его.

Габи подбежала, обняла его и восторженно проговорила:

– Ты похож на принца!

– А ты будешь моей принцессой? – радостно спросил он, поднимая её на руки.

Мне вдруг захотелось растащить их по углам. Я впервые столкнулся с ревностью старшего брата. Габриэлле было только восемь, но я уже предвидел, как буду, словно разъярённый бульдог, отгонять от неё всех кавалеров.

– Привет, Леон. – Скэр первым влез в их сказочную идиллию. – Отлично выглядишь. Значит, ты у нас граф Альберт?

– А? – Леон посмотрел на него в замешательстве, как будто не ожидал, что полукровка умеет разговаривать. – Да, верно…

Он растерянно отпустил Габи, всё не отрывая от Скэра внимательного взгляда. Было видно, что его сильно впечатлил полукровка в смокинге.

– Я посмотрел постановку на «Ютьюбе» и теперь в предвкушении. – Скэриэл, явно стараясь быть вежливым, даже руки убрал за спину.

– Надеюсь, не разочарую, – смущённо проговорил Леон.

– Не принижай себя! – возмутился я. – Ты прекрасно танцуешь.

– Спасибо, – улыбнулся он, – и за цветы ещё раз спасибо. Я люблю розы.

– А кто твой любимый танцор? – Кажется, Скэриэл упорно хотел пообщаться с Леоном. – Нижинский, Ле Риш, Нуреев, Барышников или Полунин?

Совру, если не скажу, что в ошеломлении уставился на него. Я уверял Леона, что Скэриэл ничего не знает о балете, а он умудрялся завести разговор о танцорах.

– Вацлав Нижинский, – тихо ответил Леон и с недоумением посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Это шутка такая?»

– Он прекрасный танцовщик, жаль, что с ним не сохранились видеозаписи, которые показали бы его талант в полной мере.

– Да, верно, – невпопад согласился Леон. – Дягилев запрещал съёмки.

– Потому что считал, что балет – слишком сложное искусство, чтобы смотреть с экрана, – ответил Скэриэл с такой интонацией, что я почувствовал себя лишним на этом празднике жизни.

Внизу партер уже был полон. Я подумал о том, что Леону пора уходить, ведь скоро начало представления. И вообще: ещё чуть-чуть – и Леон найдёт в Скэриэле родственную душу, что, конечно же, будет самой большой бессмыслицей в мире. Да у ворона с письменным столом больше общего, чем у Скэриэла с Леоном!

– Кажется, тебе нужно идти, – сказал я, привлекая их внимание.

Леон как будто очнулся ото сна и огляделся по сторонам. Габриэлла держала его за руку и пританцовывала, представляя себя Жизель.

– Да, точно, – неловко пробормотал он, осторожно выпутываясь из цепких рук. – Был рад с вами повидаться. Пожалуйста, не ждите меня после окончания. За мной приедет дядя.

– Мистер Кагер? – спросил я, разглядывая огромный зал. – Он здесь?

– Обещал скоро приехать. До встречи. – Леон помахал рукой и испарился, так же неожиданно, как и появился.

Нахмурившись, я посмотрел на Скэриэла.

– Что? – произнёс он, кося под дурачка, как будто это я сейчас чуть не довёл Леона до экстаза парой фраз о танцорах.

– Ты не говорил, что разбираешься в балете.

– Ночью немного подготовился, – пожал он плечами.

Мы уселись на свои места. Музыканты в полном составе ждали дирижёра: с левой стороны оркестровой ямы – группа первых скрипок, с правой – вторых, в середине – виолончели и альты.

– Есть какие-нибудь негласные правила, которые я могу здесь не знать? – шёпотом спросил Скэр.

– Не хлопать до конца второго действия, – тихо ответил я, а про себя подумал, что уже не уверен в познаниях Скэриэла. Быть может, он больше моего разбирается в театральном этикете и только водит меня за нос.

Вскоре на сцене появился Леон – граф Альберт. Он танцевал, притягивая восхищённые взгляды. Следом появилась хрупкая Жизель, и Габриэлла восторженно выдохнула. Леон парил по сцене, заигрывая с партнёршей. Он лучезарно улыбался, отвлекал её от попыток уйти домой, и вскоре они слились в танце. К концу первого действия произошло непоправимое: Жизель умерла, не в силах вынести предательства графа Альберта.

Когда начался антракт, мы спустились в буфет за водой. Скэриэл убедился, что Габриэлла отошла на достаточное расстояние, и, взяв меня под руку, отвёл в сторону.

– Это… Это было потрясно! – выпалил он. – Как у него это выходит? Он плюнул на все законы физики.

– Леон учился с детства. – Я сделал пару глотков воды. – Это всё годы тренировок.

– Ты был прав, он хороший актёр, – чуть тише добавил Скэриэл. – И это меня немного беспокоит.

– Ты о чём? – непонимающе спросил я.

– Панические атаки, боязнь прикосновений, то, что его травят в лицее, так ещё и Нижинский.

– А что не так с Нижинским?

– Он сказал, что его любимый танцор Вацлав Нижинский. Если ты не знал, полукровка Нижинский всю жизнь страдал от гнёта своего чистокровного импресарио, Дягилева. Он не мог пойти против человека со связями и влиянием.

– Где тут связь? Я не понимаю, о чём ты? – недовольно спросил я, мельком взглянув на Габриэллу. Сестра рассматривала выставку фотографий в холле.

– Это только мои мысли, но присмотрись повнимательнее к Кагеру. Вдруг у него где-то есть свой Дягилев, который доводит его, – мрачно прошептал Скэриэл.

– Это как-то всё притянуто за уши. – Я скептически посмотрел на него. Поискал ехидство или шутливость в голосе и мимике, но Скэр только тревожно смотрел в ответ.

Я задумался. Когда на занятиях нам разрешали выбрать любую тему, Леон часто брал рефераты, эссе и проекты про искусство и балет. Из его выступлений я помнил, что у Нижинского была неустойчивая психика, ему поставили диагноз «шизофрения».

Скэриэл был сейчас сама серьёзность. Его нахмуренные брови и сжатые губы говорили сами за себя. Мне не нравилось, в какое русло свернула наша беседа, я отказывался воспринимать эти домыслы всерьёз. Да, у Леона целый ворох проблем, но он не жалуется, хотя у него с самого детства довольно непростая судьба.

Его родители погибли во время падения Октавианской империи. Тогда нашу страну вообще охватил хаос, никому нельзя было верить, и никто не знал, что будет завтра. Первым скончался император Лукиан Бёрко – неожиданно, ведь он был довольно молод. Его сын Паскаль был несовершеннолетним, а трон передавался только по мужской линии. Советники и министры не знали, что делать, волнения нарастали. А вскоре низшие, внезапно взбунтовавшись, напали на императорскую семью и убили всех оставшихся членов династии: императрицу Северину, её старшую дочь Паулину и Паскаля. Ходили, правда, слухи, что выжил ещё один принц, новорождённый, но в них мало кто верил. Так или иначе, после всех потрясений главы чистокровных семей, приближённых к императору, объединились и создали Совет старейшин – чтобы восстановить хоть какой-то мир в стране. Под их властью мы и прожили шестнадцать спокойных лет.

Прозвенел звонок, предупреждающий о скором начале второго действия.

– Мы можем встретить мистера Кагера. Это его родной дядя, он начальник полиции в Центральном районе Ромуса, – прошептал я Скэриэлу, спустившись на пару ступенек, и подошёл к Габриэлле. – Габи, идём. Скоро начало.

Я протянул ей руку, но сестра не отреагировала.

– Смотри. – Она указала на фотографию. – Это Леон.

Я пригляделся; Леон в образе комичной перчаточной куклы стоял на носочках, высоко подняв руки в нелепых чёрных рукавицах. Чёрно-белое фото выглядело устрашающим. Леон олицетворял собой жалкую и слабую игрушку, чувства которой безжалостно растоптали. Надпись гласила: «Леон Кагер, шестнадцать лет. Балет «Петрушка» Вацлава Нижинского. Композитор: И.Ф. Стравинский».

Я взял Габи за руку, и мы вернулись на свои места, но теперь мне трудно было сосредоточиться на сюжете «Жизели». Там, на сцене, Леон страдал, оплакивая любимую, метался, упрашивал виллис[5] пощадить его, но был уже обречён. А я обдумывал слова Скэриэла: они всё-таки зародили во мне сомнения. А вдруг… вдруг Скэр прав? Может, что-то печальное происходит с Леоном в жизни, поэтому ему так легко удаются трагические, замученные персонажи? Он, как Винсент Ван Гог, мастерски переносил свою боль в искусство. Неужели я был слеп? Только взглянув на Леона, Скэриэл уже что-то заподозрил, в то время как я, учась с ним бок о бок четыре года, не видел ничего дальше своего носа. Я что же, настолько плохой друг?

– Ты в порядке? – шёпотом спросил Скэриэл, от которого не укрылись мои внутренние терзания.

– Да.

Не мог же я сейчас сознаться в том, за что себя казню.

– Хочешь выйти? – не унимался он. – Прогуляемся в холле.

Я кивнул; повернувшись, шепнул Габриэлле, что нам нужно в уборную – коллективный поход в туалет ещё никогда не был таким мучительным для меня, – и попросил её не уходить без нас. Но увлечённая балетом Габи даже не расслышала мои слова.

В холле было прохладно, пусто и тихо. Я уверенно прошёл вдоль коридора в сторону больших окон, Скэриэл в полном молчании последовал за мной. У окна я остановился, осмотрелся и юркнул за плотные шторы.

– Что ты делаешь? – Скэр отодвинул тёмную ткань и вопросительно посмотрел на меня.

– Хочу от всех скрыться.

– Мы можем просто уйти.

– Хм… прости, – выдохнул я после недолгой паузы. – Не знаю, что на меня нашло. Иди досмотри постановку, я здесь немного посижу и вернусь.

– Шутишь? – обиженно бросил он и юркнул за штору следом. – Если совершать глупые поступки, то вместе.

Мы замолчали. Скэриэл задумчиво смотрел в окно, на вечерние улицы. Какое-то время я просто вглядывался в него – волосы, зачёсанные назад, открывали скуластое лицо; чёрный смокинг, казалось, делал плечи ещё шире, ноги – длиннее, а талию – тоньше. Затем, вздохнув, я уставился на свои ботинки и после паузы тихо проговорил:

– Возможно, ты прав насчёт Леона.

– С чего ты взял? У меня богатая фантазия, не стоит верить моим словам, – судя по весёлому тону, Скэриэл очень старался разрядить гнетущую атмосферу.

– Я уже не знаю, чему верить. – Я устало присел на широкий подоконник.

– Послушай, Готи. – Скэриэл повернулся ко мне и наклонился. – Ты не должен ни в чём себя винить.

– Я не… – я хотел было оправдаться, но Скэр меня перебил.

– Последние полчаса ты только и делал, что испуганно смотрел на Леона, словно он обвинил тебя во всех смертных грехах. Хватит, Готи. Если твоему другу правда нужна помощь, давай ему поможем.

– А если ничего такого с Леоном не происходит и мы просто накрутили себя? – Мой голос дрогнул.

– Тогда это будет наилучшим исходом для всех нас. – Скэриэл улыбнулся и присел рядом. – Я бы хотел, чтобы всё плохое, что я замечаю, оставалось только плодом моего больного воображения.