Между тем у Настёны разгорался роман с Владиком. Тот постепенно шёл на поправку, к нему возвращались силы и стать. Но некоторые раны, несмотря на все старания Настёны, заживали у него медленно.

— Владик, ты видишь, что больничные лекарства плохо помогают. Давай я позову местную знахарку, бабку Биджику. Она тебя быстро на ноги поставит.

— А если я не спешу выздоравливать? — Владик ущипнул Настёну за зад. — Если мне нравится тут с тобой бездельничать?

— Ты шутишь?

— Конечно, шучу!

— А мне так хочется с тобой в Москву поехать…

— Ещё надоест тебе столица. Там шум, гвалт, народ бегом бежит куда-то. И все ездят на метро.

— А это что такое?

— Это такая железная дорогая под землёй, и по ней ходят поезда.

— Страшно, наверно, под землёй ездить?

— До чего же ты глупая. Ничего в этом страшного нет. Ты в тоннеле была когда-нибудь?

— Нет. Я нигде, кроме Томаровки и соседних хуторов, не бывала.

— Я же говорю: глупая женщина! Всему-то тебя надо учить, — и Владик снова потянул её в кровать.

Биджика внимательно осмотрела раны Владика и вынесла приговор:

— Трофические язвы образовались. Неприятная штука. Иногда годами не заживают.

— Мне такой расклад не подходит! — Владик был недоволен.

— Если к весне заживут — это будет чудо, — констатировала бабка.

— Возьмёшься за лечение?

— Возьмусь, — ответила Биджика. — Только ты мне дай слово, что Настёну обижать не будешь.

— Разве я тебя обижаю, Настенька? — Владик повернулся к девушке.

— Ну что ты такое говоришь, Биджика! Владик меня никогда не обижает. Он меня любит.

— Лучше бы не любил, — пробурчала себе под нос бабка.

С этого дня Настёна начала лечить суженого по бабкиной инструкции: отварами, примочками и самодельными мазями. Мази были страшно вонючие, от примочек язвы начинали гореть огнём, Владик морщился, но терпел все экзекуции.

— Не понравился он мне! — поделилась с Матрёной своими наблюдениями Биджика. — Наглый, беспардонный, глаза блядским огнём горят.

— Да ну, мне так не кажется! — удивилась Матрёна.

— У тебя опыта нет. Ты смотришь на человека поверхностно и веришь ему. А я вижу в людях самую суть, глубину. И порой мне становится страшно от того, что я вижу в этой их глубине.

— И что же ты увидела у Владика?

— А то, что он водит Настёну за нос. Я думаю, что он женат и у него в Москве семья. Поэтому никуда он Настёну не заберёт. Бросит её, да и всё. И я этого очень боюсь.

— Ну не может же он так её обманывать! Она его на ноги поставила, можно сказать. Только за это он должен быть ей благодарен.

— А он и благодарен!

Матрёна вопросительно подняла брови.

— Он спит с ней. И этим расплачивается за её уход.

— Она ему ещё и одежду покупает. И обувь.

— Ну вот, о чём я и говорю! Он у неё всю энергию выпьет, все соки выжмет и уедет здоровенький к своей семье в Москву.

— Не может этого быть! — не верила Матрёна.

— А ты попроси Наташку Ширяеву — она же в госпитале работает, — пусть в карте его посмотрит семейное положение.

Наташка Ширяева принесла плохие новости: майор Владислав Афанасьев, тридцати двух лет от роду, москвич, оказался женатым человеком с двумя детьми.

— И кто ей скажет теперь об этом?

— Я не буду, — сразу отказалась Наташка.

— Я тоже не смогу, — Матрёна была ужасно расстроена.

— Ладно, сама скажу ей, как только будет подходящий случай.

Но подходящий случай так и не представился.

В нас во поле-поляне

Да на высоком кургане

Девушка траву жала.

Травушку шалковаю,

Высоку да зелёнаю

Ручкею золотою,

Золотой облитою.

Взле пути да путинушки,

Взле большой да дорожуньки,

Да там ехал молодец,

Да там ехал женатай,

Беленькяй кудреватай.

Бог помочь табе, девушка,

Бог помочь табе, красная.

Да не велел мне батюшка

Белиться, румяниться,

Всем женатым кланиться.

Он женатай сукин сын,

Он к жане домой придёт

И с жаною спать ляже,

Всё жане порасскаже.