Под новый год пришло письмо от Петра. Матрёна долго рассматривала бумажный треугольник, не решаясь его развернуть. Образ мужа стерся в её воспоминаниях, даже память о его грубости и пьяных драках стёрлась. Да что там говорить — Матрёна мысленно давно его похоронила. Иногда она думала о том, что лучше бы он не возвращался, тогда ей не пришлось бы заново строить отношения с ним и объясняться по поводу Андрейки. Но и жизнь без мужчины была очень тяжела. В доме всё сыпалось, рушилось, а чинить было некому. Да и детям был нужен отец.

Письмо было написано ещё осенью и долго где-то гуляло. «Здравствуй, жена! — писал Пётр. — Я лежу в госпитале. Ранение тяжёлое, чуть было ногу не отрезали. Но обошлось. Доктор говорит, буду теперь всю жизнь хромать. Писал тебе с фронта, но ответа не получил. Не знаю, жива ты с детьми или нет. Писал матери, от неё тоже нет ответа, жива ли она, живы ли мой отец и братья — ничего не знаю. Если получишь моё письмо, навести мою мать. Скучаю по тебе. Твой Пётр».

Матрёна в задумчивости отложила бумажный листок. Что-то нахлынуло на неё, вспомнила, как познакомились с Петром, как плясали на вечеринке, как ходили на свидания. Хотя нет — свиданий с романтикой и цветами не было. Пётр почти сразу сделал ей предложение. И она под давлением матери согласилась. Почему согласилась? Ведь не чувствовала к нему ни любви, ни даже большой симпатии. Но взяла и вышла за него замуж, потому что так велела мать. А он поспешил на ней жениться, видимо, потому, что ей достался хороший дом от отца. Пётр был средним сыном в большой семье, своего угла у него не было, поэтому долго не женился и в конце концов пошёл в примаки. Но вёл себя не как примак, а как хозяин: всеми командовал, всё контролировал и бил Матрёну, когда напивался.

В колхозе он тоже был не самым лучшим работником, его фотография никогда не украшала доску почета.

Ходили слухи, что Пётр изменял Матрёне, но мать велела ей не верить сплетням и закрыть уши, иначе, мол, семья развалится, а без мужика жить на селе тяжело. На домашней работе Пётр тоже не надрывался, чтобы заставить его что-то сделать по дому, нужно было приложить большие усилия и выслушать потоки брани.

«Может, война его изменила? — думала Матрёна. — Может, он стал добрее, сердечнее, и получится как-то наладить с ним жизнь?» Но умом понимала, что вряд ли какие-то обстоятельства могут изменить характер её мужа. Только после романа с Хансом она узнала, сколько радости может привнести в её жизнь мужчина. С Петром радости никакой не было. «Ладно, если ничего с ним не получится, разведусь, да и всё. Пусть возвращается к родителям».

Родители Петра жили сначала в Лахтенке — небольшом хуторе рядом с Томаровкой. До войны Матрёна с Петром иногда навещали их, но люди они были неприятные, и Матрёна всегда чувствовала себя не в своей тарелке, когда бывала у них. Свекровь, Екатерина Фёдоровна, постоянно отпускала язвительные замечания в адрес Матрёны и демонстративно не обращала внимания на внучек. Однажды после нескольких рюмок наливки она призналась Матрёне, что не любит девочек. Помимо Петра, у Екатерины Фёдоровны было ещё четыре сына; она всю жизнь прожила в окружении мужчин и признавала только их. Это была сильная, горделивая женщина — красивая, статная, белокожая, чернобровая, черноглазая, наполовину украинка, наполовину русская. Мужа и сыновей она держала в ежовых рукавицах и не признавала слабости в людях. В доме у неё всегда царили чистота и порядок, а в сердце был лёд. Матрёна про себя называла её Панночкой. Перед самой войной свекрови достался в наследство большой родительский дом в городе Грайвороне в пятидесяти километрах от Томаровки, куда она перевезла всю семью, а дом в Лахтенке продала. За время войны у Матрёны не было контактов со свекровью, она даже не знала, живёт ли та по-прежнему в Грайвороне. Но ехать было надо.

В Грайвороне Матрёну поразили прямые просторные улицы и богатство архитектуры: в городе сохранилось много старинных построек, в том числе купеческих домов. Грайворон был невелик, но отличался по виду от Томаровки. Все улицы города были сориентированы по сторонам света — в соответствии с розой ветров. Матрёна не знала об этом, как и о том, что в 1848 году в городе произошёл большой пожар, после чего Грайворон был отстроен заново, а в основу строительства был положен план Васильевского острова Санкт-Петербурга. На улицах Грайворона повсюду слышалась украинская речь — в городе тогда жило много украинцев. Увидев Грайворон, Матрёна поняла, почему свекровь так стремилась вернуться туда: это был красивый и близкий ей по духу город.

Свекровь встретила Матрёну, как всегда, холодно. Прочитала письмо Петра. Неожиданно всплакнула — раньше Матрёна никогда не видела её слез.

— Слава Богу, жив! Все мои сыновья живы, — Екатерина Фёдоровна перекрестилась. — Только муж погиб, Царство ему Небесное, — она снова перекрестилась.

— Я вам очень соболезную, — тихо сказала Матрёна.

Свекровь пристально посмотрела ей в глаза:

— Говорят, ты сына родила в отсутствие Петра?

— Да, родила, ещё в апреле 1942-го.

— Как назвала?

— Андрейкой.

— Почему не сообщила? Я бы приехала посмотреть на внука.

— Не до того было.

— А то люди разное говорят, что ты от немца ребёнка родила.

У Матрёны похолодело сердце:

— Люди что-то путают. Я проводила Петра на фронт в июле, а Андрейку родила через девять месяцев, в апреле, как положено.

— А я слышала, что ты в прошлом году его родила.

— Кто вам такое мог сказать? У Андрейки есть свидетельство о рождении. Там записано, что он родился 15 апреля 1942 года. Выдано в сельсовете. Три свидетеля подтвердили. Приезжайте, я вам покажу.

— Отцом Петра записала?

— Петра, а кого же ещё? — удивилась Матрёна.

— Хорошо, — согласилась Екатерина Фёдоровна. — Значит, ещё у меня есть внук от Петра. Придётся проведать его.

Но Матрёна по её глазам видела, что свекровь ей не поверила.

— Ты, наверно, голодная? — вдруг озаботилась свекровь. — Издалека же приехала, промёрзла.

— Нет, спасибо, я не хочу есть, я взяла в дорогу лепёшки, — Матрёна засобиралась.

Она хотела как можно быстрее покинуть дом негостеприимной Панночки.

— Тогда прощай, невестка! — поднялась из-за стола свекровь.

— Прощайте, Екатерина Фёдоровна!

Выйдя на улицу, Матрёна глотнула морозный декабрьский воздух, несколько секунд постояла и быстро засеменила к станции — начиналась метель. Панночка, неподвижно застывшая у окна, недобрым взглядом проводила исчезающую в снежных вихрях женскую фигурку.