В ноябре Биджика заболела. Матрёна проведывала бабку, приносила ей еду, меняла бельё.

— Эх, Биджика! — сетовала Матрёна. — Всех лечишь, а себя не можешь!

— Видно, срок мой пришёл, — бабка, кряхтя, перевернулась на бок.

— Сколько ж тебе лет, если твой срок уже пришёл!

Бабка начала беззвучно шевелить губами:

— Выходит, что 65 лет мне. Я родилась в апреле 1879-го. Правильно я посчитала?

— Правильно, — ответила Матрёна, она хорошо считала в уме. — Но это не повод помирать.

— Устала я от жизни, дочка! Ох как устала! — снова запричитала бабка.

Это было на неё не похоже.

— Если уж ты собралась помирать, старая, может, расскажешь напоследок о свой молодости, о своём милёнке.

— Ишь ты, какая любопытная! — глаза у бабки заблестели. — Может, и расскажу. Пойди к буфету, достань маленькую стеклянную вазочку.

Матрёна достала маленькую вазочку из прозрачного стекла. Она представляла собой женскую руку с обручальным кольцом, которая держала ёмкость для ландышей. Матрёна хорошо знала эту вазочку, такие ещё называли подбукетниками; по весне бабка ставила в неё ландыши, летом — полевые цветочки, а в холода прятала в буфете и никогда не разрешала играть с ней детям.

Бабка осторожно взяла вазочку в руки и погладила её:

— Знаешь, что это такое?

— Вазончик, — ответила Матрёна.

— Это не просто вазончик. Он выпущен на Мальцовском стекольном заводе в память о погибших в Русско-японской войне 1904-1905 годов. Я купила его много лет назад в память о погибшем женихе. Бабка замолчала, по её морщинистым щекам покатились слёзы.

— И ты до сих пор плачешь о нём? — поразилась Матрёна.

— А как же мне не плакать? — бабка вытерла слёзы. — Он же мой единственный, незабвенный.

Женщины помолчали.

Сады мои да сады зелёные,

По тем по садам а я всё ходила,

Да цветы, о, алые а я всё срывала,

Да во шёлков платок а я завязала,

Да на высокой да терем а я узносила,

Да три нядели ды я а я не глядела,

Да на читвертаю а я поглядела.

Были цветы алые, а теперь они все повяли,

Тольки остался ж да один цветик поалея.

Да были ж друзья милые,

А теперя ж они мне все постылые,

Тольки остался один дружочек милея.

— Я родилась в бедной семье. Нас было двенадцать детей. А мой отец умер, когда мне было шесть лет. Но мне, да и всем нам, повезло со старшим братом: он был очень способным и трудолюбивым. Местный батюшка заметил его и устроил как исключительно талантливого ученика в школу-интернат в Белгороде. А потом мой брат поступил в учительскую семинарию и окончил её с отличием. После этого он вернулся в слободу и стал работать в школе.

В царское время это была почётная должность. Брат получал приличное жалованье — такое же, как и земский врач. Носил добротные костюмы, у него были часы-луковица на цепочке. И ещё ему дали служебную квартиру при школе. Невест у него было хоть отбавляй. Но он дал себе зарок, что не женится, пока не даст образование всем младшим братьям и сёстрам. И сдержал обещание. Всем дал образование. Я окончила женское училище и работала экономкой в большом имении. Я тогда была ловкая, весёлая, красиво наряжалась, благо деньги у меня были. И матери тоже помогала, как и старший брат. Мы все, как только устраивались на работу, начинали помогать матери.

Мой будущий муж, Никита Ширяев, тоже был родом из Томаровки и тоже из бедной семьи. Его забрали служить в Императорский флот. А летом 1903 года он приехал на побывку к родителям. Тут-то мы с ним и встретились. Я была уже перезрелой девкой по деревенским меркам. Но сама так не думала. В те времена женщины хотели быть эмансипированными, мечтали получать образование, работать. Как и многие тогда, я не стремилась замуж.

Я помнила Никиту сопливым пацаном. А тут выходит такой красавец! Когда я увидела его в парадной мичманской форме — в белом кителе с кортиком, — влюбилась с первого взгляда. И он в меня тоже. Хотел сразу прислать ко мне сватов. А я решила не торопиться со свадьбой. И всё, что у нас с ним было, — это несколько счастливых летних дней.

Бабка замолчала и закрыла глаза.

— А потом, что случилось потом? — Матрёна тронула её за руку.

Бабка встрепенулась.

— Потом началась Русско-японская война, и Никиту направили служить во вторую Тихоокеанскую эскадру на броненосец «Ослябя». Японцы потопили «Ослябю» во время Цусимского сражения. Я уже потом прочитала, что на том корабле служило 28 офицеров и 750 нижних чинов. Среди них был и мой Никита.

— И никто не выжил? — ужаснулась Матрёна.

— Никто. На «Ослябе» не выжил никто. Это было страшное сражение. Много наших кораблей было потоплено.

— А как ты жила потом? Почему не вышла замуж?

— У меня и мыслей не возникало больше о замужестве. Мой Никита был единственным мужчиной, с которым я хотела бы связать свою жизнь. После его смерти в моей жизни были одни сплошные похороны. Сначала умерла мать, за ней два моих младших брата Коля и Боря — все от воспаления лёгких. Потом от туберкулеза умерла сестра Наташа — такая красавица была! Ей бы жить и жить. Портниха. Обшивала всё село. За Наташей ещё одна сестра, Мария, умерла в родах, а с ней и её сыночек. Ещё одну мою сестру, Ульяну, разбил паралич, и муж её бросил. Я ухаживала за ней до самой её смерти. Тогда-то я и зачастила в церковь, стала общаться со старцами. Посчастливилось разговаривать даже с отцом Иоанном Кронштадским[17].

— Это кто? — удивилась Матрёна.

— Вот видишь, ты даже не знаешь о нём! А это был великий человек и великий праведник. Даже память о нём вытравили эти проклятые большевики.

— Тише, тише! — заволновалась Матрёна, как будто кто-то мог услышать их разговор.

— Не шикай на меня! — рассердилась бабка. — Так вот, отец Иоанн много важных наставлений оставил верующим. У меня была его книга «Моя жизнь во Христе». Пришлось её сжечь, когда большевики занялись богоборчеством. Но многие изречения отца Иоанна я помню наизусть. Он говорил, что «день есть символ скоротечности земной жизни»[18]. А про дьявола говорил, что «это такая ядовитая пыль, которая постоянно носится в мысленной атмосфере нашей и садится едко на сердце, изъедая и сверля его»[19]. Или вот: «жизнь сердца есть любовь, смерть его — злоба и вражда на брата»[20].

Помолчав, бабка продолжила:

— Когда я глубоко уверовала, проявились мои целительские способности. Я стала лечить людей. Так мне старцы повелели. Сказали, мое призвание — жить в миру и исцелять людей. Хотя я подумывала уйти в монастырь. Но началась Первая мировая война, и я пошла работать в госпиталь сестрой милосердия. Потом произошло две революции — февральская и октябрьская. А потом началась гражданская война. Революции и войны унесли всю мою семью, всех оставшихся братьев и сестер: тех, кого не убили на фронте, унёс тиф. Так я осталась одна. Вернулась в слободу и начала лечить людей. Вот и вся моя история.

Женщины вздохнули.

— Так ты до сих пор веришь в Бога? — осторожно спросила Матрёна.

— А в кого ещё верить? — ответила вопросом на вопрос Биджика. — Неужто в советскую власть?