В тот июльский вечер Ханс вернулся поздно, Матрёна уже спала. Он растормошил её.

— Утром мы выступаем! — взволнованно произнёс он. — Это наша последняя ночь, Марта!

Сон слетел с неё в одно мгновение. Внутри у неё всё задрожало.

— Нет! — закричала она. — Нет, я этого не перенесу! Как же так? — она закрыла лицо руками, слёзы катились у неё градом.

— Не плачь, не плачь, — обнял её Ханс. — Я обязательно вернусь за тобой. Обещаю, Марта! Запомни этот день. Двадцатое июля 1942-го. Когда мы с тобой снова встретимся, мы вспомним этот день и посмеёмся над нашими слезами и страхами. В нашем распоряжении четыре часа. Я сейчас быстренько соберусь, подожди немного.

Матрёна перестала плакать и молча наблюдала, как Ханс складывает свои вещи: рубашки, серые кители с малиновыми петлицами, бриджи с такими же малиновыми лампасами, высокие сапоги, аптечку, бритвенные принадлежности… Он что-то говорил ей, стараясь ободрить. Но она не улавливала смысла сказанного. Звуки его голоса доносились будто из другой реальности. Матрёна вспомнила слова Ханса о том, что каждое мгновение имеет свою цену. И подумала, что оставшиеся им часы и минуты слишком дороги, чтобы проплакать их впустую.

— Всё готово! — бодро отчитался Ханс и, раздевшись, забрался в постель. — Теперь я весь твой.

Она прижала его к себе.

— Подожди, — он потянулся за презервативом, но не нашёл его. — Смешно, кондомы закончились, улыбнулся он.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Обойдёмся без них.

Невозможность любви придавала их чувствам особую силу, сжигала изнутри. Они дарили друг другу немыслимые прежде ласки, обретали друг друга каждое мгновенье — и каждое мгновенье умирали. Надеясь на лучшее, они понимали: обещанной встречи может и не быть — и прощались навеки.

В последнюю минуту, когда штабной автомобиль уже сигналил у ворот, Ханс снял с руки дорогие швейцарские часы и вложил их в руку Матрёне.

— Возьми, будешь отсчитывать по ним дни и часы до нашей встречи. И помни: не каждая пуля попадает в цель. Я вернусь!

Она стояла босая на крыльце и смотрела ему вслед, стараясь запомнить его образ. У калитки он обернулся и помахал ей рукой. «Ушёл, как Лоэнгрин, — подумала Матрёна. — Теперь надо не умереть от тоски».

Выйду я, да я, девушка,

Выйду я да на улицу,

Я на улицу на широкую,

Я на мураву на зелёную.

Соберу себе карагод

Супроти своих ворот,

Супроти батюшки,

Супроти родимого.

Батюшка у ворот стоить,

Родимый на меня глядить.

Да он глядить, поглядае,

Играть в волю не давая.

А я, млада, игралива,

Уходом уходила,

Светло платье уносила.

Государь мой батюшка,

Государь мой родимый.

У меня игра недоиграна,

Песенка недосказана.

Да не довоженный таночек[15],

Не забавленный дружочек,

Да не дудками,

Да не гудками,

Не звонкими ладонями,

Не чистыми поговорами.