Матрёна тяжело переживала разлуку с Хансом. От тоски у неё временами опускались руки, но надо было тянуть лямку. Матрёна по-прежнему работала в офицерской столовой, немцы никуда не уходили, и оставалась надежда, что однажды Ханс вернётся.

Через некоторое время после его отъезда Матрёна почувствовала неладное: внезапные приступы дурноты, головокружение. Сначала списывала всё на жару и сильные душевные переживания, но, когда однажды утром её вырвало после выпитого залпом стакана молока, она поняла, что понесла.

Сначала Матрёна не хотела ничего говорить матери. Но потом подумала, что та всё равно заметит перемену в её физическом состоянии, и решила признаться сразу.

Вечером после работы она присела на кровать Никитишны:

— Мама, мне нужно сказать тебе что-то важное.

Никитишна повернула к ней измученное болезнью лицо:

— Ну, говори.

— Я беременна.

Мать аж подскочила:

— Как это — беременна? От кого?

— От того немецкого офицера, который нам всё это время помогал. Ханс, ты его знаешь.

— От немчуры?! Да как ты могла!

— Мы все живы благодаря ему, — попыталась объясниться Матрёна.

Но мать в приступе ярости схватила её за руку и впилась в неё ногтями:

— Ах ты, продажная девка, я тебе сейчас все патлы-то повырываю!

С искаженным от злобы лицом Никитишна потянулась руками к волосам дочери, но та увернулась и отскочила. На её руках виднелись глубокие царапины от материнских ногтей. Когда мать злилась, с неё мгновенно слетал налёт интеллигентности, и она начинала изъясняться, как необразованная деревенская женщина.

— Продалась немчуре, всех нас опозорила: меня, отца, мужа, детей! — кричала она. — Как людям в глаза смотреть теперь?! Стыд-то какой! Курва!

Вдруг Никитишна начала с рыданиями рвать на себе волосы.

— Мама, мама, не надо! — Матрёна бросилась к ней, но та оттолкнула её от себя, продолжая в бессилии рвать волосы и царапать себе лицо.

Матрёна с ужасом смотрела на измождённую женщину, истерзанную болезнью, и сострадание боролось в ней с ужасом. «Если родная мать так реагирует, что же будут говорить чужие люди!» — она вдруг ясно представила себе безрадостную перспективу.

Никитишна внезапно успокоилась и твёрдо сказала:

— Иди немедленно к бабке Биджике, она поможет вытравить плод.

— Не пойду! — так же твёрдо ответила Матрёна. — Я не хочу умереть, как Альбина, из-за неудачного аборта. Если я умру, что будет с детьми, с тобой?

— Ой, горе мне!

Мать снова принялась рыдать, но в её голосе не было прежней злобы. Это были слёзы человека, в бессилии смирившегося со своей судьбой.

— Мама, мамочка, — бросилась к ней Матрёна.

— Как же мы будем теперь жить? — причитала мать.

— Как-нибудь проживём.

— А этот твой Ханс — он вернётся?

— Вернётся, мамочка.

— А как убьют его? А как наши придут, да и Пе-труха вернётся?

— Не трави душу!

Женщины обнялись и долго так плакали, пока с улицы не прибежали дети.

Прахади-ка да моё скучная время,

Ой, да скучная время,

Да время прахади поскоряй,

Ой, да скучная время,

Да время проходи-ка поскоряй.

Паскаряи, да паскаряй

Ну да, ох, да, ох, сохня-вяня

Да травка, да в поле

Вот как без дождя.

Эх, рас ы два, да сохня-вяня травка,

Ох, толькя, ох, она оты без дождя,

Без дождя, она без дождя,

Рас э два, да, ой, да когда дождик опадет,

Рас эдва, ои, да тогда травка,

Да травка, эх, да толькя она воздохнет,

Воздохнет травка, воздохнет.

Ну-ка ши, да, ох, стоит плача,

Да плача, ох, девка,

Яна она пад окном,

Рас э два, ои, да,

Ой, да, стоит плача

Ох, девка она под окном.