– Кто же та девица? – в нетерпении спрашивали слушатели.

– Никто не ведает. То ли Аглея-царевна, то ли Марфа-царевна – кто же знает… А может… и вовсе… Иродиада сама… – прикрыв рот ладонью, шептала баба Феодора, – Черная Царица адова, Сатаны служанка.

Дух захватывало от страха, но все понимали, почему в семье хранят эту вещь – уж очень дорогим выглядело зеркало, и без того редкая диковина: сразу видно, такой вещи только в царских палатах место. Так оно и лежало – и смотреть в него страшно, и избавиться – руки не поднимаются…

Ветер ненадолго утих, и сквозь закрытые ставни до слуха Ульянки донесся крик петуха – со двора бабкиного соседа, дядьки Ефима. Полночь! Ульянка вздрогнула и заторопилась: душа будто пустилась бегом. Упустит время, и все труды напрасны! Домна ее засмеет…

Дрожащими руками она передвинула свечу. Хотела перекреститься, но вспомнила: нельзя, гадание не выйдет. Такое уж это дело, не зря его отец Николай грехом называет.

– Суженый, ряженый… – зашептала, глядя, как отблески свечи ложатся на тусклую поверхность зеркала, – приходи ко мне… повидаться. Покажись… удалой молодец, какой ты хороший… что в свете нет!

Одновременно пыталась вспомнить, что надо сказать, когда жених покажется. Не вспомнила и отмахнулась: как будет время, так вспомнится. Главное, как увидишь его, не смотреть долго, а скорее погасить свечу. Иначе… иначе беда…

В тускло блестящем стекле отразился силуэт – по виду, женский. Поначалу Ульянка приняла его за собственное отражение – зеркало же, – но тут видение прояснилось, и она увидела вовсе не себя! Красивая девица с властным и немного хищным лицом, в золотом платье с самоцветным оплечьем, в высоком венце, с длинной черной косой, змеящейся по груди вниз, смотрела прямо на нее и видела ее через стекло. Ульянка ахнула от испуга, хотела отшатнуться, но тут же сообразила, кого видит. Царевну. Одну из прежних хозяек колдовского зеркала.

Поймав взгляд ее расширенных от ужаса глаз, царевна улыбнулась ей и подмигнула. Легким движением руки указала себе за спину, – смотри, мол, и ушла в сторону, открывая вид.

Поначалу в зеркале было темно, лишь мелькал отраженный огонек свечи. Сердце Ульянки стучало с болью, обрываясь – гость с того света приближается. Вот теперь все сбудется. Она увидит его в зеркале, а потом он явится и во плоти. Кто он? Знакомый или совсем чужой? Мельком подумалось: вот бы Иларион, сын Прокла из Ежова, парень красивый и справный, но эту мечту Ульянка сама сочла несбыточной: ей желать Илариона, это как дитяте мечтать о медовой коровке величиной с настоящую. Прошка с того конца села тоже неплох, толковый, старательный, не ветер в голове… И за Арсюшку из Свитони она пошла бы – знала его мало, но парень веселый, во всех играх молодецких заводила, с таким не соскучишься…

Пока ее мысль лихорадочно металась между желаниями, в оконце того света меж резных крашеных ставень совсем потемнело, а потом опять прояснилось. И все мысли исчезли: Ульянка различила в стекле движение. Теперь она уже и не смогла бы отвести глаза, даже если бы хотела: некая сила сковала ее и держала. Она ощущала себя во власти этой силы, и это было страшно, но зато взор ее, проникший за грань того света, ясно видел лесную дорогу между большими соснами…

Где же это? Такого бора вроде нигде поблизости нет… По дороге идут люди… какие-то бородатые мужики, одежда потрепана, лица угрюмые, движения усталые… Разбойники какие-то! Какие ж это женихи! В одном-другом лице она приметила что-то знакомое, но это были уж точно не те, с кем она хотела бы встать на рушник!

Мужики проходили один за другим и исчезали. Два, три… вот еще один, и сердце дрогнуло: этот был молодой парень, без бороды. Она ясно видела его лицо: обыкновенное, но даже вполне красивое. За спиной котомка, на поясе… сабля в ножнах. Сабля! Он что – солдат? Стрелец, боец…

Парень подходил все ближе, Ульянка уже могла разглядеть каждую черту его лица. Правильные черты, высокий лоб с морщинами, какие чаще видишь на лицах у пожилых, на лоб падает из-под шапочки клок светлых волос. Глаза округлые, небольшие, глубоко посаженные, над ними светлые брови крутой дугой. Ровный нос, в углах рта складки, что придают парню вид взрослого, опытного человека.

Ульянка смотрела, не в силах оторвать взгляд. Парень, совершенно незнакомый, был хорош собой, но сильнее красоты ее захватило убеждение: да, это он, ее суженый. Пусть она еще его не знает – они уже связаны.

Он все ближе. Она смотрит в зеркало, и оттого кажется, что эта дорога – у нее за спиной и парень приближается со спины. Шаг за шагом… вот вот-она услышит позади его шаги! Нужно отвернуться, погасить свечу, сказать… что-то сказать... чур меня… ну, еще немного! Ее тянуло к этому парню, хотелось к нему прикоснуться, заглянуть в глаза. Крикнуть: я здесь! Но подать голос Ульянка сейчас была так же мало способна, как взлететь.

Его лицо заняло уже почти весь квадрат зеркала в резной раме. И вдруг… парень, до того глядевший на дорогу, поднял глаза. Их взгляды встретились. Ульянка в первый миг обрадовалась, но тут же радость сменилась ужасом чувства, что она попалась!

Лицо парня, до того замкнутое и равнодушно-усталое, как бывает в долгой дороге, когда уже и не до разговоров, вдруг изменилось. Глаза распахнулись, в них загорелся гнев. Ульянка знала – нужно отвернуться и погасить свечу, но холод сковал жилы, она не могла двинуться.

Парень взмахнул рукой. Ульянка не успел увидеть, как он выхватил саблю из ножен – но эта сабля уже занесена над ее головой! Чувствуя, что сама себя затащила на гибель, она вскинула правую руку и невольно ухватилась за конец сабельного клинка, а второй рукой сшибла свечу со стола.

Обрушилась тьма; не удержав равновесия, Ульянка опрокинулась назад и упала со скамьи. Больно ушиблась и, слава богу, вернулась в явь.

Полежала в полной темноте, пытаясь понять, что произошло и с чем она осталась. Сердце бухало в груди так, что вот-вот могло проломиться наружу. В руке было зажато что-то плоское и твердое. С трудом сев и разжав пальцы, Ульянка обнаружила нечто похожее на обломок косы.

Пресвятая Богородица! Сабля! Сабля высунулась из зеркала и едва ее не зарубила! Говорят же: не смотри долго, это опасно! Глянула – и гаси! А она все таращилась… как та девка, которую чуть в лохани не утопили… Вот дело – стали бы ее родные искать да и нашли бы в бабкиной избе, на полу с разрубленной головой!

Наконец Ульянка собралась с силами, чтобы встать с пола. Положила обломок сабли на стол, стала складывать зеркало и снова ахнула: на гладкой поверхности стекла появилась трещина сверху вниз.

Ощупав ее дрожащими пальцами, Ульянка в темноте так испугалась, то чуть не заплакала. Зеркало с трещиной, говорят, совсем в доме держать нельзя – через ту трещину тот свет и выходит! Но что же она сделает? Не ее зеркало, не ей им распоряжаться. А сознаться отцу с матерью – да ни за что! Бежать отсюда поскорее, да и все!

Не смея больше зажечь свечу – как ни странно, в темноте Ульянке казалось безопаснее, – она сложила зеркало, завернула, мелкими шажками, прижав его к груди, отнесла в сундук, положила на дно, туда же сунула обломок сабли со стола и закидала бабкиными пожитками. Не особенно старалась уложить как было – да кто станет их проверять? Закрыла сундук, кое-как заперла и выскочила из бабкиной избы. С дверным замком едва совладала – от всего пережитого руки ослабели и не слушались. Только страх быть застигнутой придал Ульянке сил, и она успела вернуться домой, спрятать бабкины ключи опять за божницу и лечь.

Когда родичи, хмельные и веселые, вернулись от дядьки Дементия, Ульянка лежала на печке, забившись в глубину, и притворялась спящей. Мать только проверила, что последняя дочь на месте, и все тут же улеглись.

***

Утром Ульянка, едва проснувшись, ощутила боль в правой ладони. Сошла с печи умываться и при свете лучины обнаружила на ладони длинный кровавый порез. Когда заметила мать, пришлось соврать: мол, в сарае была, коса со стены сорвалась, чуть по голове не задела, отбила, не думая, вот, поранилась… Мать обмыла ладонь травяным отваром, велела идти к бабе Матрене – пусть пошепчет. Но Ульянка не решилась показываться на глаза сельской знахарке и, перевязав ладонь чистым лоскутом, понадеялась, авось так заживет.

Все случившееся ночью расплывалось в памяти. Она помнила и сама не верила, что ходила в избу бабы Федоры смотреть в зеркало царевны, что даже кого-то видела… но, вглядываясь мысленно в эти воспоминания, ощущала такую жуть, словно пихают ее в ледяную прорубь, и сама гнала память прочь и шептала запоздалое «чур меня…»

После Покрова снег начал идти чаще. Прошли Кузьминки7 – девичий праздник, но Ульянка, хоть и принимала участие во всех застояльях и играх, душой была как будто не здесь. На расспросы Домны она ответила, что гадать ходила, свечу зажгла, в зеркало царевны смотрела и красивого парня вроде видела, но помнит плохо. Про саблю даже и не заикнулась и сама старалась ее забыть. Пережитое в бабкиной избе ей казалось страшным сном, и даже глупо было принимать этот сон на веру. Но с тех пор она жила с одним чувством – ожиданием. А может, обреченностью. Это было странное ожидание: Ульянка твердо знала, что желанное ей сбудется, но радоваться мешало чувство неизбежности. Оно сбудется не по ее желанию, а по воле чего-то иного, куда более сильного. Она уже не может избежать той судьбы, что на себя накликала. Ульянка пряла на посиделках в избе теперь уже у бабки Матрены, куда все приносили то пару яичек, то репы, то каравай в уплату за пристанище. Она делала то же, что и все, но мысленно уже была не с подругами. Прежняя ее жизнь кончилась, призрачная сабля отсекла ее безвозвратно.

Близились Никольщины8, когда из Ежова принесли весть: ратники с войны возвращаются! Года три назад из волости забрали человек двадцать молодых мужиков – воевать с басурманами, и с тех пор от них не было вестей. Сказали, и ваши тоже есть. На войну ушел и Федор, младший дядя Ульянки, и теперь его жена, Акулина, бегала по селу сама не своя.

На Саввин день9 они и пришли в село: дядька Федор со шрамом возле глаза и еще трое. Двое были свои, а третий незнакомый.

– Это товарищ наш, вместе воевали, вместе домой пришли, – объяснил Федор изумленно взиравшим на него родичам, уже немного хмельным в честь близкого праздника. – Сирота он, идти некуда, я ему и сказал: давай со мной.

– Как тебя звать-то, молодец? – спросила тетка Анисья.

– Лукьяном. – Молодец взглянул на нее из-под клока светлых волос, упавших на высокий и широкий лоб. – А прозвание мне – Бездольный. Хожу по свету, сколько себя помню, может, здесь бог даст мне доли.

– Ну, живи, коли тебе бог повелел, – ответил ему дядька Дементий. – Нам работники пригодятся. Ты умеешь чего? Или только воевать?

– Всяким делом заниматься приходилось. За скотиной могу ходить, сбруи делать, пасти, ковал немного…

Родичи расспрашивали, Ульянка стояла за спинами отца и братьев. Парень ей приглянулся: грязный, усталый, видно, что жизнью побитый, он, однако, был недурен собой и смотрел уверенно. Вот он глянул мимо Сергея и Захара, взгляд его упал на Ульянку. Задержался и вроде как немного потеплел: девка-то она была красивая, коса русая до пояса, одета и причесана опрятно. Сердце оборвалось: хоть и говорит, что чужой здесь, но она где-то уже видела эти глаза – небольшие, глубоко посаженные, округлые, под светлыми бровями крутой дугой… Вновь накатило чувство неизбежности. Хочешь ты, не хочешь – звала судьбу, вот она явилась, отворяй ворота…

Назавтра пришли Никольщины, все село охватило веселье, ради которого даже Рождественский пост нарушается: нельзя не почтить Николу Чудотворца. Во всяком дому было пиво, брага, пироги. Молодежь набивалась в избу Матрены, и свои, и гости из ближних деревень, но за пряжу девки и не брались, а только делали себе наряды на Святки, пели песни да играли в разные игры. Как совсем стемнело, затеяли играть «в Тархана». Тарханом предложили быть Лукьяну, и тот легко согласился. Он, хоть и сдержанных повадок, оказался довольно общительным и ни от чего не отказывался – ни от любой работы, ни от веселья. Парни приволокли сани, девки – большую шубу, что осталась от рослого деда Митрофана. Лукьяна закутали в шубу и положили в сани лицом вниз, чтобы ничего не видел, «как мертвый». Сани поволокли от Матрениной избы по селу, остановились возле Захарова двора.

– Тархан, Тархан! – запели девки, плотным кругом облепив сани. – Куда усом поведешь, там невесту найдешь!

Высунув руки из-под шубы, Тархан вслепую повел ими вокруг себя – и ухватил Ульянку за ногу. Она взвизгнула и дернулась, но Тархан держал добычу крепко. Все вокруг смеялись, Тархан приподнялся, сбросив шубу, и увидел, кого поймал. По лицу его промелькнуло ликование, и Ульянке стало весело на сердце. Теперь на он стал вроде как ее «женихом» – это не настоящее обручение, но они имею право всю зиму водиться на играх вместе.

Лукьян выпустил ногу Ульянки, встал и подошел к ней.

– Ишь какой ловкий! – кричали вокруг. – Самую лучшую девку выцепил!

Другой парень повалился в сани и закутался в шубу, и нового Тархана повезли к следующему двору. Ульянка побежала следом вместе со всеми, но теперь Лукьян держался возле нее, и ей от этого было радостно.

В эту зиму они виделись часто: то Лукьян заходил в Сергееву избу, то Ульянка заглядывала к дяде Федору, где пришелец пристроился, но чаще они встречались на посиделках. Во всех играх с выбором они выбирали друг друга, в играх «в женитьбу» «батька с мамкой», не спрашивая, назначали их в пару друг другу и велели целоваться. Однажды, уже на Святках, Ульянка и Лукьян оказались зажаты в углу набитой людьми горницы.

– Хорошая-пригожая, – как недавно в игре, спросил Лукьян, наклонившись к самому ее уху. – Пойдешь за меня?

От его дыхания, касавшегося волос, у нее сладко замирало сердце.

– Дай подумаю! – не подавая вида, игриво ответила Ульянка. – Кто же меня отдаст за тебя – ты пришлый, у тебя нет ничего. Еще пока себе на хозяйство заработаешь, я поседею, как бабка Матрена!