– Зеркало-то есть! – зашептала Ульянка в самый платок склонившейся к ней Домны.

– Да ну! – Та вскинула на нее глаза. – Где?

– Вон там. – Ульянка показала наискось через улицу на пустую бабкину избу. – У бабы Федоры.

– Шутишь!

– Нет. Она мне показывала его, нам с Катюней. Давно, мы еще девчонки были. В ту зиму, кажись, как начали на младшие посиделки ходить.

– И никто из ваших его не забрал?

– Вроде бы нет. Я не слышала. Я знаю, где баба Федора его прятала. Пойти поискать…

– Когда же? На Святки?

Ульянка заколебалась. Гадать о женихах положено на Святки, еще можно на Аграфену Купальницу. Покров – единственный день за всю осень, когда это тоже можно делать. Когда девицы, нарядные, с утра идут в церковь, ставят к иконе свечу и просят: «Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня женишком». Потом стоят всей гурьбой на паперти, а старухи, матери женихов, рассматривают их и расспрашивают: а эта девочка чья, такая хорошенькая? Сегодня Ульянка впервые стояла там без двух сестер, и этот разрыв казался невыносим, как будто с каждым днем она отстает от них все сильнее. На что угодно решишься, лишь бы скорее и своя судьба сыскалась! А ждать Святок – когда еще они придут!

– Я сейчас пойду! – объявила она Домне, спеша сказать вслух и отрезать себе путь назад, пока не покинула ее отчаянная смелость.

– Да ну ты что! – Домна схватила ее за рукав.

– Самое время! – Ульянка показала на луну. – К полуночи.

– Тебя дома хватятся!

– Нет, мои все у дядьки Дементия гуляют. Я в полночь погадаю и домой, раньше их приду. Никто не узнает. Пойду сейчас ключи возьму, пока нет никого.

– Да ну ты что… – растерянно повторила Домна.

Не слушая, Ульянка толкнула калитку, мимо двух довольных ее появлением псов прошла на крыльцо, скрылась в избе. Домна постояла, покачала головой и тронулась восвояси. Подумала, не пойти ли и ей тоже, но только перекрестилась. Тетка Ирина рассказывала, у них в Иводи одна девка гадала, со свечой в воду глядела, а оттуда высунулась рука черная, мохнатая, да ее в лохань потянула – чуть не утопла, только и спаслась, что лохань сумела опрокинуть… И, говорила, тянет меня, а передо мной уж не лохань, а омут бездонный… Лучше век в девках просидеть, чем этакие страсти!

***

Старые бабкины ключи хранились за божницей – от ворот, от избы, от двух-трех сундуков. Жили богато, было чего украсть, и дед, Митрофан, позаботился, заказал замки еще старому кузнецу, деду Митрию. Ульянке даже не пришлось зажигать огня в избе, чтобы найти связку на кольце. С непривычки связка показалась очень тяжелой. Ульянка засунула ее за пазуху и поспешила вон, пока и правда кто из домашних не увидел.

Кожух на груди оттопырился, будто там курица. К счастью, перед избой никого не было, только у дальнего двора переговаривались двое. Даже Домна ушла, но Ульянка была тому и рада. Удастся ее дело или нет – лучше без видоков. А будет что рассказать – завтра и расскажет.

Прячась в тени у дворов, Ульянка вернулась к бабкиной избе. Пользоваться ключами ей никогда не приходилось, она только видела, как баба Федора иной раз отпирает сундуки, и примерно помнила, от чего какой ключ. Озиралась воровато, боясь, что пока будет подбирать ключ от ворот, кто-нибудь ее заметит. Но ей повезло: ворота оказались закрыты, но не заперты. Видно, кто-то из дядьев заходил и так оставил. Скользнув во двор и притворив за собой воротину, Ульянка перевела дух: теперь ее уже никто не застукает, кому здесь быть в такую пору. Даже не стала прислушиваться, как скрипит верея, на что похоже? И правда – вздор весь этот скрип, лай, куричье клевание.

Старый двор деда Митрофана был просторным – спереди изба с крыльцом и двумя оконцами, за ней более низкая клеть, дальше хлев и курятник, а вдоль них тянется длинный двор, где еще на памяти Ульянки было не пройти от разной живности. Теперь здесь ни одной живой души: даже мыши, пожалуй, разбежались, поживиться им больше нечем. Держась ближе к стене, чтобы не выходить на лунный свет, Ульянка подошла к крыльцу. Поднялась, стараясь ступать как можно легче, но все равно старые ступени заскрипели. «Мертвец!» – вспомнилось глупое гадание у Кириллова тына, и морозом пробрало. Казалось, кто-то невидимый ждет в тени на крыльце, прячась от лунного света, – невидимый и недобрый. Она сама скрылась в тень, стала подбирать ключ. Сноровки в этом деле у нее не было, ключи то не входили в тяжелый, холодный как лед навесной замок, то не поворачивались. Руки застыли от холодного железа, пальцы болели. Ульянка уже думала бросить это дело – ну не выходит! – и только упрямство держало ее на месте. Стыд какой – пошла смотреть в тот свет и не сумела войти в избу! Пусть об этом знает одна Домна, да и не перед подругой будет стыдно, а перед самой судьбой. Если она не доберется до дела, то утратит дух навсегда, даже и ждать женихов перестанет.

Ульянка прервала попытки, потерла пальцы, разминая и согревая, отдохнула немного, прислушиваясь, но в селе было тихо, только вдали перелаивались псы. Подул ветер, засвистел над кровлей, и Ульянка снова взялась задело.

Щелк! Замок, внезапно открывшись, выпал из петли, Ульянка не успела его подхватит, и он тяжело бухнулся на деревянный пол крыльца. Охнув, Ульянка спешно подняла его, будто этим могла унять сам шум. Подождала, замирая от страха: что если сосед, дядька Ефим, услышит, решит, что воры лезут в пустой двор, да и прибежит с дубьем и собаками, громко призывая Митрофановых сыновей…

Но никто не услышал – шум ветра поглощал все звуки. Ульянка торопливо потянула дверь, прыгнула через порог и закрыла дверь за собой.

Постояла, прижимая к груди замок, с которого свисала вся тяжелая связка ключей. На ощупь положила ее на край лавки. Ощутив себя в безопасности, перевела дух – уж если раньше ее никто не перехватил, то теперь бояться нечего. Даже если кто из домашних заметит, что ее нет, то подумают, что у подруг сидит, искать ее в пустом доме покойной бабки никому в голову не придет.

Отдышавшись, Ульянка собралась с мыслями. В избе, не топленной уже два года, застоявшийся воздух пах влажным и затхлым, но после ветра снаружи здесь казалось почти тепло. Надо света. Не в темноте же шарить по сундукам. Да и для гадания нужна свеча. До мелочей зная бабкино хозяйство, Ульянка легко нашла огниво, запалила сперва лучину, выбив искру в сажу на чело печи, а потом, когда избу осветил маленький огонек, отыскала и пучок слипшихся грязно-желтых свечей. Еще от бабки остались. Нужны свечи – лучина слишком быстро прогорает, не даст времени вглядеться…

Бабкины хорошие подсвечники забрала тетка Анисья, Дементьева жена, и Ульянка прилепила свечу к дощечке. Теперь сундук. Она медленно, внимательно оглядела два больших сундука на стене и укладку на лавке, под покровцем браного тканья. Стала вспоминать. Если бабка ничего не переменила, то должен быть вон тот сундук, дальний. Подошла к нему, поставила свечу на плоскую крышку – когда-то на этом сундуке спали дети Федоры – и присела рядом со связкой. Здесь дело пошло легче: замки и ключи на сундуках были поменьше. Всего с третьей попытки замок мягко щелкнул, и Ульянка почти уверенно вынула дужку из петли. Отложила в сторону и, поставив свечу на пол, подняла крышку. Только бы оно оказалось здесь…

Из сундука ударил дух застоявшихся трав – терпкий, немного пыльный запах полыни, зверобоя, пижмы. Наверху лежало полотно. Ульянка сняла его, нашла два-три старых сарафана и поношенный шушун: на это никто из теток не позарился, но и бедным не отдали. Вынутую одежду она вежливо складывала на лавку, мысленно держа ответ перед бабкой, которая могла бы обидеться, если бы ее пожитки швыряли на пол.

С каждой вынутой вещью усиливался холодок в груди: а что если его здесь нет? Кто-то из теток тайком забрал дорогую вещь, никому не сказав, чтобы не собачиться. Или сама бабка его кому-нибудь отдала, продала… перепрятала… или оно вовсе померещилось Ульянке? Она добралась до самого дна, когда, вынув старую, в пятах от застолий, слежавшуюся тяжелую скатерть, увидела под ней еще один предмет – величиной и очертаниями напомнивший напрестольное Евангелие в церкви у отца Николая.

Сердце оборвалось. Еще не прикоснувшись, Ульянка поняла: оно.

Сглотнула, постояла, надеясь, что уймется бешеный стук сердца. Казалось, баба Федора стоит за плечом и сурово смотрит, как внучка без спроса роется в ее сундуке и хочет взять самую дорогую вещь из всего семейного добра. Ульянка вдруг сообразила: баба Федора сама никогда не смотрелась в это зеркало и не дала его в приданое ни одной из дочерей или старших внучек. Даже Анимаиде, своей любимице, для которой была готова и последние серьги из ушей вынуть. Неспроста же?

Но отступать поздно. Она слишком далеко зашла. Теперь, когда дело уже в руках – испугаться, отступить? Что сказать завтра Домне? А самой как жить, помня, что застыла, как над краю проруби, перед самым решением судьбы?

Ульянка осторожно коснулась плотного серого полотна, потом, перекрестившись, все же взяла в руки лежащий на дне плоский предмет. Он оказался очень тяжелым, но этому она не удивилась. Прижав к груди – еще не хватало уронить! – перенесла на непокрытый стол, потом сходила назад за свечой и поставила ее так, чтобы она освещала нужно место, но не капнула воском.

Еще раз глубоко вздохнув, Ульянка развернула полотно. Складки слежались – видно было, что его не разворачивали много-много лет.

И вот… То, что таилось под полотном, и впрямь напоминало Евангелие, только верхний край у него был в виде луковицы, как купол церкви. Верхнюю поверхность составляли две половинки, закрытые наподобие ставень на окне. Ульянка не удивилась бы, если бы они тоже были заперты на замок или запечатаны. Даже успела вообразить свое разочарование, если бы все же не удалось добраться до главного.

Взявшись за створки, она потянула. Сперва они не поддались, и Ульянка подумала, что на них все же есть скрытый замок, тайная печать или заклятье, которого и не увидишь. Но створки дрогнули, и она, приложив большее усилие, подняла их.

Теперь «книга» напоминала плоское квадратное блюдо, в которое налита на дно вода. В квадратном отверстии широкой, с ладонь, резной и крашеной, красной с позолотой, рамы тускло блестело серебро. Словно лед, только, о чудо, он не тает.

Помня, как делала бабка, Ульянка осторожно подняла загадочное сокровище и поставила на стол. Замерла, едва дыша. Перед ней оказались как бы ворота с распахнутыми створками, служившие опорой, а между ними мерцало… да, оно самое. Оконце на тот свет в резном наличнике, под кровлей-луковицей. В тускло блестящий срединный квадрат Ульянка пока не решалась глянуть – казалось, один взгляд увлечет тебя в эту холодную глубину. Она посматривала туда краем глаза, готовая тут же схлопнуть створки, если появится то… та… то, о чем рассказывала баба Федора…

Сказку эту в семье знали все, да и прочие зольнинские о ней слышали. Баба Федора говорила, что слышала ее от своей бабки, Ксении. Молодежь на беседах любит «страшное», и Ульянка слушала эту сказку столько раз, что помнила во всех мелочах.

– Жил-был один бедный парень, звали его Иван, прозвище Бездольный, – ясно вспоминался ей неторопливый голос бабы Федоры, удивительно звонкий для такой старой женщины, – и ничего-то у него в жизни не ладилось. От бедности ни одна девица в деревне за него идти не хотела. И вот прослышал он раз, что царь свою дочку, Аглею-царевну, замуж выдает и всех неженатых парней зовет, чтобы себе зятя выбрать. Он и думает: пойду, нигде мне счастья нет, может, там будет. Посмеялись над ним в деревне, а он не слушает – и пошел.

Вот пришел он в град-столицу, а там и объявляют: царевна наша всех на свете прекраснее, и выйдет она за того, кто принесет ей в подарок нечто такое же красивое, как она сама. Был там женихи разные: бояре родовитые, купцы богатые, воеводы храбрые. Стали они нести ей подарки: и каменья самоцветные, и платье шелковое, и птиц заморских, и блюда золотые – чего только не было, в перстней да серег – что песку морского. А она смотрит и только головой качает. Взгрустнул Иван, говорит себе: где уж мне тягаться с ними. Не вышло мое счастье, пойду домой. Пошел через лес да и заблудился. Скитался долго по лесам, набрел на пустую избушку, дай, думает, переночую. Зашел, лег на печку. Только стал засыпать, слышит из угла стон тяжкий и голос печальный. «Слышишь, Иван! – голос говорит. – Триста лет сижу в рукомойнике, печать на меня наложил некий старец святой, что здесь жил, я измаялся весь. Вызволи меня, я тебе чем хочешь услужу». Встал Иван, подошел к углу, видит – там рукомойник, а на нем печать восковая с крестом. Снял он печать, ничего не увидел, а только слышит голос уже возле себя: ну, говорит, теперь я на воле, говори, в чем нужда твоя. Иван отвечает: так, мол, и так, искал такое диво, чтобы было красотой равно царской дочери, да разве ж есть на свете такое? Голос отвечает: эка невидаль! Вон в углу сундук, открой. Иван послушался, нашел сундук открыл. Там вроде ларчика плоского, а весь резьбой изукрашен, с позолотой, с каменьями. Нет, говорит, ей куда красивее ларцы приносили. Ничего, голос говорит, иди с этим смело к царевне, дай ей и вели открыть. Будет она твоя. Ладно, думает Иван, двум смертям не бывать. Взял ларец и пошел к царю. Показал царевне. Она тоже было посмеялась, а он ей: открой. Открывает она, видит – из ларца на нее вроде девица смотрит, да такая красивая, вся шелками и золотом убрана. Царевна – ах, руку к ней тянет, а девица к ней. Тут и понимает царевна: да это же я! Отражение мое! Тут и Иван смекнул: ты сама, говорит, красотой себе равна, стало быть, я условие выполнил.

Не очень хотелось царевне за бедняка выходить, но не могла она сказать, что сама себя плоше – и согласилась. Стал Иван царским зятем, народились у них дочки, потом внучки, тоже все в то зеркало смотрелись, в приданое его получали. Одна внучка Иванова, Марфа-царевна, подарила зеркало другу сердечному, жениху своему, князю Василию, и чары наложила: как он в зеркало посмотрит, ее увидит. Уехал он на войну, а как заскучает, откроет ларчик и видит Марфу-царевну – улыбается она ему, кивает, смеется. Однажды он открыл – а она грустная на него смотрит, слезы катятся по личику белому. В тот же день случилась сеча лютая, убили князя Василия басурмане, а потом и весь стан его разорили, все пожитки разграбили. А зеркало из одних рук в другие переходило, пока бабкин дед, Илья Трофимыч, его в Персидской стороне на базаре не купил. Домой привез, дочери своей в приданое, Авдотье Ильиничне, отдал. От нее оно к ее дочери попало – Ксении, а от нее к моей матери, Фетинье Михайловне. Да только… редко они смотрелись в него. Говорили, как откроешь – первым делом видишь девицу незнакомую в царском венце. Если улыбается – к добру, а хмурится – к худу. Один раз пальцем погрозила – на другой день у бабки моей сын меньшой, Фролка, утонул. С тех пор она зарок положила его открывать.