Эти мысли немало ее мучили: ей нравился Лукьян, и глаза его казались такими знакомыми, что она не сомневалась – именно он ей явился в том странном сне про зеркало царевны. Но кто же отдаст ее, дочь хорошего хозяина, из хорошей семьи, за пришлого голодранца? Что у него есть, кроме одежды, что на себе, да старой сабли? Эту саблю он хранил в Федоровой избе, вместе со своими немногочисленными пожитками. Парни не раз просили показать, да он отнекивался: мол, сабля нехороша, ее бы перековать.

Сестра, умная Авдотья, не раз говорила Ульянке: ты с этим бродягой еще одну зиму даром проводишься, не идти же тебе за него! Только место занимает, хороших парней отгоняет! «Хорошие парни» из Зольни и Ежово тоже беспокоились, что пришелец трется возле последней из Сергеевых дочерей: девка сама красивая, дельная-рукодельная, и к тому же между матерями и тетками жило убеждение, что самое лучшее из глубоких сундуков покойной Федоры припасено для любимой ее внучки. Пытались было Лукьяна отгонять, но он был нрава неробкого и не дурак подраться. Среднего роста, он не казался на вид силачом, но стоило ему учуять вызов, как в его светло-серых глубоких глазах появлялась холодная, презрительная решимость. Он будто мигом из простого парня превращался в иное существо: быстрое, очень опасное и безжалостное. Случилась всего пара драк; обе быстро закончились его победой, и больше никто его прав не оспаривал.

Но к чему все это приведет? Ульянка не могла и надеяться, чтобы родители согласились ее отдать за пришельца без полушки за душой.

– Ну а если отдадут, – зашептал он, – ты пойдешь?

– Сперва родителей моих уговори, тогда я ответ дам. – Она лукаво стрельнула в него глазами. – А то что о важном деле попусту болтать?

Больше они о том не говорили, пока не прошло Крещение10. Девки собрались гадать у проруби, но Ульянка с ними не пошла: мысль о гадании почему-то внушала ей отвращение, она даже поддерживала речи отца Николая, что, мол, это грех. И Лукьян – о ком ей гадать, когда вот он, здесь? Даже боялась, что гадание укажет на какого-то другого.

После Крещения, вернувшись однажды от проруби с двумя ведрами воды, Ульянка застала дома родителей с вытянутыми от удивления лицами, а под матицей расселись бабка Матрена и дед Евсей, нарядные, будто к обедне. Ульянка застыла у порога, в изумлении вытаращив глаза. Матрена и Евсей сели так, как садятся в избе невесты сваты, но они друг другу никто, да и сына-жениха ни у кого из них нет.

– Доченька! – Мать, Прасковья Максимовна, шагнула ей навстречу и всплеснула руками. – Тут дело такое… – Она неуверенно оглянулась на мужа. – Нам и невдомек… а у тебя судьба сладилась…

– Пришли вот люди… – отец указал на Матрену и Евсея, – сватают тебя… за Лукьяна Бездольного.

– Напрасно он такое прозвище носит, а доля-то у него и есть! – живо подхвати дед Евсей. – Будешь за ним жить богато, не сомневайся, девка!

– Богато? – Ульянка вытаращила глаза.

Она знала за Лукьяном кое-какие достоинства, но не богатство.

– Вот, гляди!

Отец указал ей на стол. Ульянка подошла и ахнула: на столе, на платке с мятыми углами, было рассыпано десятка три золотых червонцев. Хлопала глазами, не веря. За всю свою жизнь она червонцев видела всего два-три, и то чужих.

– Это его, Лукьяново! – подтвердил Матрена. – Пришел ко мне вчера и говорит: так, мол, и так, нету у меня ни крестного батюшки, ни родной тетушки, некому за меня девицу посватать, прошу тебя, будь мне матушкой. Я говорю: к кому же свататься? А он: к Сергею Митрофанычу. Я говорю: Сергей хозяин справный, за бедного жениха не отдаст. А он: я не бедный, имею кое-что. И узелок мне на стол – плюх! А узелок: дзинь! Развязал – у меня глаза на лоб! Откуда ж, говорю, такое богатство? А он: в дальних краях, говорит, клад сыскал ненароком. Я, говорит, сирота, вот мне и далось. А это и правда: сиротам клад дается, так и есть… Ну, я говорю: зови Евсея. Вот мы и к вам. Как водится, Сергеюшка, пришла пора отставать вашей серой уточке от стада лебединого…

– Что скажешь, Ульянка? – обратился к дочери не менее изумленный отец.

– Я…

Беспомощно оглянувшись, Ульянка устремилась к печке, припала к ней. Остро ощутила понимание, почему все девки в ее положении льнут к сосредоточию семейного тепла, силы и памяти. В предчувствии расставания, начала новой жизни, а та какой будет – кому же знать?

Весть об этом сватовстве мигом разнеслась по Зольне. К Сергею набилась вся родня, позвали Лукьяна. Дементий, как глава большой семьи, хмуря густые брови, стал расспрашивать: истинно ли клад? Про клады-то разговоров много, а чтобы правда кто горшок золота нашел – такого не слышно. Уж не разбоем ли добыто богатство? Спрашивали Федора, ручается ли он за парня, которого сам привел в село. Федор уверял, что знает Лукьяна года три и тот человек надежный. Бабы о нем говорили хорошо: работящий, вежливый. А что пришлый – ну, даст бог, приживется. Закончили обручением, девки стали собираться к Ульянке на девичник.

И вот она дождалась: на преподобного Антония Великого11 Сергей и Прасковья благословили образом преклонившую колени дочь идти венчаться, а на пиру после венчанья хмельные гости пели, прославляя Ульяну Сергеевну с Лукьяном Иванычем…

Под жилье молодым отдали избу бабы Федоры. На Лукьяновы деньги стали обзаводиться хозяйством, на Троицкой ярмарке у Ильинского монастыря купили хорошую лошадь, корову, овец и поросят, набрали разной привозной утвари. Когда гуляли всей родней по ярмарке, Катерина потащила Ульянку к лавке с разными заморскими товарами и показала маленькое, с ладонь, зеркальце в рамке: мол, скажи мужу, пусть купит тебе, новые сережки да бусы рассматривать. Но Ульянка нахмурилась: сама мысль о зеркале показалась неприятной, пугающей.

– Нет, нет! Грех это! Пойдем! – И потащила сестру прочь, пока муж не увидел их здесь.

В работах пролетело лето, на двоих в доме дел нашлось невпроворот. Жали, молотили, пекли новый хлеб. Все было хорошо, жили богато и дружно, муж Ульянку не обижал, но ожидаемой радости она не получила. Сама себя спрашивала: чего тебе не хватает? Муж молодой, красивый, разумный, работящий, не пьет, не бьет, с утра до ночи в трудах по хозяйству. И хозяйство идет хорошо, скотина ведется, урожай добрый. Только… все ее счастье порой Ульянке казалось сном. Иной раз посмотрит она на мужа – в хорошей новой рубахе, светлые кудри расчесаны на пробор, пояс с кистями собственной ее работы. Почти царевич из сказки, а глаза у него, как два прозрачных омута. Вглядишься в них – все расплывется, и будто не человек перед тобой, а пятно тумана. Иной раз проснется Ульянка до зари, знает, пора к скотине идти, а кажется ей, что нет у нее ни дома, ни скотины, ни мужа, что по-прежнему она в девках, а все это замужество с пришельцем безродным – сон.

Полетели желтые листья, потом однажды на сером тихом рассвете посыпалась сверху тонкая белая крупа. Вечером, проходя от родительской избы к себе домой, Ульянка увидела, как Малашка с подругой Фросей считают колья Афанасьева забора: чет – нечет, сбудется – не сбудется.

И словно некая дверь открылась в памяти Ульянки. Всего год назад они с Домной и Малашкой занимались тем же делом – гадали по кольям, только не у Афанасия, а вон там подальше, у Кириллова двора. Домна тоже вышла замуж, перед самой Масленицей – через тетку из Иводи туда ее сосватали, теперь видятся редко, да и не до прежней болтовни им обеим. Домна скоро уж родит, а Ульянка так и не понесла почему-то. Год назад – а кажется, все десять, – они считали колья и приговаривали, смеясь: вдовец, молодец, кузнец, купец, гонец, беглец… мертвец… «Вот глупости-то!» – упрекнула себя прежнюю Ульянка.

Но что-то не давало ей покоя, словно обнаружилась внутри непонятная боль: мучает не сильно, но тревожит. Потом они с Домной пошли… Нет, она одна пошла, Домна ее только проводила… Пошла в свою нынешнюю избу, тогда пустую, гадать по зеркалу царевны…

От изумления Ульянка взялась за щеку. Такой же вечер ровно год назад вдруг вспомнился ей совершенно ясно. Она забралась тайком в пустую тогда бабкину избу, вынула из сундука старинное зеркало, не побоялась его дурной славы. Заглянула… Она же видела… Лукьяна, мужа своего. Увидела – а он перед Никольщинами и пришел. Все, как баба Федора толковала: увидишь жениха, тем и вызовешь.

Но и это не все. Немного очнувшись, Ульянка побрела к своим воротам. Теперь, когда в доме жили, замки уже не запирались, и валялись они, со связкой ключей вместе, где-то на полке, в большом треснутом горшке. Войдя в избу, она застала там свет пары свечей. Лукьян сидел на лавке: точил топор, разбирал еще какую-то снасть. Ни часа без дела, вот же молодец.

При звуке открывшейся двери он поднял голову.

– Ты чего такая смурная, Улюшка? С матерью повздорила?

– Нет, нет! – слабо отмахнулась Ульянка, пытаясь собраться с мыслями.

Сняла и повесила на крюк у двери полушубок, размотала с головы теплый уличный платок, повязала поверх повоя тонкий, домашний. У нее в голове словно образовалось разом две могучие реки, и каждая текла в свою сторону. Где правда, где морок? Это же Лукьян, ее муж любимый, красавец, удалец. Всегда ей рад, слова худого не скажет. Но она видела его лицо, искаженное лютой злобой. В зеркале. Когда он подошел слишком близко. Подошел и вынул…

– Лукаша! А где твоя сабля?

Лукьян снова поднял голову и уставился на жену напротив него на лавке.

– Сабля? Зачем тебе? С кем воевать собралась?

– Ни с кем, – растерянно ответила Ульянка. – Просто… подумала… Уж сколько живем, а я ее ни разу не видела.

– Да чего ее смотреть! Она испорчена, воевать не годится. Перековывать надо. Думал к кузнецу снести.

– Что же в ней испорчено? Покажи, сделай милость.

– Конец у нее обломан.

– Покажи!

Лукьян отложил топор, встал, пошарил на полатях и вынул запыленную саблю: в облезлых ножнах, на рваных ремнях. Вытащил клинок – верхний конец его был обломан на длину ладони.

– Где же этот кусок? – слабым голосом спросила Ульянка.

А сама сжала левой рукой правую – с давно зажившим розовым шрамом через ладонь. Что-то в душе говорило ей: молчи, не допытывайся, не выйдет добра. Но сильнее был другой голос: вспомнив, как чудно началось ее знакомство с мужем, она уже не могла остановиться, пока не разведает все до конца. Кто же он, ее Лукьян? Откуда пришел на ее дорожку? Она пыталась вспомнить о нем что-то настоящее, но он никогда не рассказывал ни о детстве, ни о родных, ни о предках, ни даже из каких он краев.

– Не знаю. – Лукьян, не глядя на нее, осматривал щербатый клинок. – Застрял, что ли, где-то?

Ульянка встала, подошла к полке. Засунула руку в горшок, извлекла связку ключей. Наклонилась к сундуку, отперла замок. Стала вынимать бабкино тряпье. Лукьян, не ожидая от этого для себя ничего любопытного, стал подтачивать саблю, как перед тем топор.

Добравшись до дна, Ульянка увидела завернутое в плотно зеркало, похожее на книгу с теремцом на верхнем краю. Поверх него лежал обломок сабельного клинка.

Лицо Лукьяна в зеркале, искаженное злобой, гневный огонь в глазах встали перед ней, как наяву. Ошарашенная недоумением и страхом, не в силах просто отойти, оставив тайну почивать, Ульянка вынула обломок и повернулась к мужу.

– Не вот этот ли?

Лукьян снова поднял на нее глаза, потом его взгляд скользнул вниз – к обломку в ее руках.

Его красивое лицо на миг застыло, потом исказилось злобой. В знакомых чертах так ясно проглянуло иное, чуждое, жуткое существо, что Ульянка разом оледенела.

– А, догадалась! – совсем чужим, не своим, глухим и злобным голосом бросил Лукьян.

И не успела Ульянка понять, в какую ловушку сама себя загнала, как сабля взметнулась в его руке – точно как в ту ночь год назад. Ульянка охнула, но даже руку вскинуть не успела – обломанный клинок взмыл над ее головой и резко опустился…

***

Назавтра сестра Авдотья, зайдя спросить, отчего ревет недоеная корова, нашла посреди пустой избы тело Ульяны с разрубленной головой. Хватились Лукьяна – его со вчерашнего дня никто не видел. Исчез пришлый бесследно, из пожитков ничего не прихватил, ни теплой одежды, ни даже ложки. Искали было, да все бестолку: как сквозь землю провалился. Хотели было подать в розыск, да никто не смог толком описать, как выглядел сгинувший зять. В памяти у каждого вместо лица туманилось пустое пятно. Спросили Федора: мол, ты три года с ним вместе воевал.

– Я? – удивился Федор. – Да я его только перед околицей в первый раз и увидел.

– А что же сказал, будто знаешь? – всплеснула руками Прасковья.

– Да я… – Федор сам был в недоумении. – Не знаю… С чего-то показалось, будто давно его помню…

– Видать, не Лукьян он был-то, а луканька, бес лукавый… – грустно сказала баба Матрена, и в эту зиму молодежь к себе на беседу пускать не захотела.

Уже когда Ульяну похоронили и стали разбирать в избе разный скарб, в ларце нашли гость углей и удивились: с чего бы их там хранить. Дементий догадался: видать, Лукьяново золото на самом деле и было углем, да он умел глаза отвести. Прасковья хватилась – а где же бабкино зеркало? Перерыли все углы – не нашли.

– Видно, кто дал, тот и назад взял, – говорил дядька Дементий, вспоминая старую сказку своих бабок.

– Туда ему и дорога! – отвечала Парасковья. – Никогда, слыхать, от него добра не было.

И все крестились.

С тех пор в Зольне девки не гадают на Покров. Говорили, мол, если идти в такую ночь мимо нежилой Федориной избы, то сквозь щель в ставнях слабый отблеск огня пробивается. Но лучше и не думать – кто там сидит у стола при одной свече, кто вглядывается сквозь тусклое оконце в тот свет? Мужики подумывали старую избу разобрать, все равно никто в ней жить не станет, хоть его озолоти. Да на третий год она в ночь на Покров сама собой вспыхнула и сгорела дотла. Видать, чья-то рука свечу опрокинула…12