Эржи возвратилась в Париж. Позвонила Яношу, и вечером он даже зашёл за ней, чтобы пойти поужинать. Эржи нашла, что Сепетнеки рассеян, и не то чтобы рад ей. Это её подозрение усилилось, когда Янош сказал:

– Сегодня мы ужинаем с персом.

– Зачем? Первый вечер!

– Правда, но я не виноват. Он настаивал, и знаешь, приходится угождать ему.

За ужином Янош по большей части молчал, и разговор тёк между Эржи и персом.

Перс говорил о своей родине. Любовь там тяжкое и романтическое ремесло, там и теперь влюблённый юноша должен перелезть через трёхметровую стену и спрятаться в саду отца обожаемой дамы, чтобы улучить мгновенье, когда обожаемая дама будет прогуливаться там со своей конфиденткой. В это время им удаётся тайком переброситься несколькими словами; но юноша рискует жизнью.

– И это хорошо? – спросила Эржи.

– Да, очень хорошо, – ответил перс, – очень хорошо. То ради чего тебе пришлось ждать, бороться и страдать, ценишь гораздо больше. Часто я думаю, что европейцы даже не знают, что такое любовь. Как технически они и в самом деле не знают.

Глаза у него были раскалены, жесты чрезмерны и всё же благородны, не укрощённые ещё, настоящие жесты.

– Я очень рад, что вы вернулись, мадам, – сказал он на одном дыхании. – Я уже начал опасаться, что вы останетесь в Италии. А жаль было бы… я бы очень огорчился.

Эржи благодарным движеньем на мгновенье коснулась руки перса. Под её рукой рука перса сжалась, и стала как коготь. Эржи испугалась и убрала руку.

– Очень хочу попросить вас о чём-то, – сказал перс. – Примите от меня небольшой подарок. В честь вашего возвращенья.

Он достал очень тонкой работы золотую табакерку.

– По сути шкатулка для опиума, – сказал он. – Но можно положить в неё и сигареты.

– Не знаю, на каком основании я могу её принять, – сказала Эржи смутившись.

– Ни на каком основании. На том основании, что я радуюсь. На том основании, что я не европеец, а приехал оттуда, где люди легко и от сердца дарят подарки, и благодарны, когда их принимают. Примите за то что я Лютфали Суратгар, и кто знает, когда ещё в жизни вы увидите такую птицу.

Эржи вопросительно взглянула на Яноша. Табакерка ей очень нравилась, хотелось принять. Янош опустил веки в знак одобренья.

– Что ж, принимаю, – сказала Эржи, – и очень благодарю. От другого не приняла бы, только от вас. Ведь кто знает, когда в жизни я ещё раз увижу такую птицу.

За ужин расплатился перс. Это слегка раздражало Эржи. Как если б Янош преподносил её персу, как если бы он был её импресарио, мягко говоря, а сам скромно отошёл в тень… Но она отогнала эту мысль. Опять наверно Янош остался без денег, вот и позволяет, чтобы перс платил. Или перс настоял, с восточной магнифиценцией. Да и вообще в Париже всегда кто-нибудь один платит.

Ночью Янош быстро уснул, и у Эржи было время подумать.

– С Яношем история начинает заканчиваться, это несомненно, да и не жаль. Что в нём интересного, то я уже наизусть знаю. Всегда очень боялась его, что однажды возьмёт и прирежет, или деньги у меня украдёт, но зря видно боялась, и слегка разочарована в нём. Что же дальше? Уж не перс ли? Похоже, я ему нравлюсь.

Долго размышляла, каким должен быть перс совсем вблизи. Он да, он-то на самом деле тигр, тигр, полночный в нас джунглей оклик, жёлтый глаз… Как у него глаза горят… Страшный наверно. Да, страшный наверно. Надо бы раз попробовать. Какие ещё неведомые края у любви, тайны, великолепия, раи…

Двумя днями позже перс пригласил их на автомобильную прогулку в Пари-Плаж. Искупались в море, поужинали, и обратно тронулись, когда стемнело.

Дорога оказалась долгой, и перс за рулём становился всё более неуверенным.

– Послушай, видели мы по дороге сюда это озеро? – спросил он у Яноша.

– Ты может и видел. Я нет.

Остановились, и уткнулись в карту.

– Черт его знает, куда нас занесло. Не вижу я тут никакого озера.

– Я же говорил, нечего водителю столько пить, – сказал он раздражённо.

Поехали дальше, неуверенно. Ни души кругом, ни пешей, ни на колёсах.

– Что-то с автомобилем неладно, – сказал Янош. – Слышишь иногда этот кашель?

– И в самом деле, кашель.

Кашель стал заметней в движении.

– Ты в механизме соображаешь? – спросил перс. – Потому что я ничего в нём не соображаю. Для меня механизм автомобиля всё ещё чёртово чудо.

– Останови, я посмотрю в чём дело.

– Янош слез, поднял капот, и занялся обследованием.

– Ремень вентилятора никуда не годится. Как можно разъезжать по свету с таким рёмнём? Ты б хоть показывал машину иногда.

Вдруг он громко и крепко выругался.

– Пресвятое синькино брюхо, ремень лопнул! Хорошенько постарались!

– Ты постарался.

– Я постарался. Никуда мы отсюда не выберемся, пока не раздобудем другой ремень. Можете вылезать.

Вылезли. Между тем пошёл дождь, Эржи застегнула резиновый плащ.

Перс потерял терпение и негодовал.

– Чёрт побери, что же делать? Стоим тут посреди шоссе, более того, я сильно подозреваю, что никакое это не шоссе.

– Вон дом какой-то виднеется, – сказал Янош. – Попытаем удачи.

– Как же, посреди ночи? В такое время все давно уже спят во французской провинции, а кто не спит, тот не станет разговаривать с подозрительными иностранцами.

– Но там светло, – сказала Эржи, указывая на дом.

– Рискнём, – сказал Янош.

Заперли автомобиль и направились к дому. У подножья холма дом окружала каменная стена, но ворота были открыты. Поднялись к дому.

Дом был благородной наружности, в темноте выглядел миниатюрным замком с резко выдающейся маркизой и изысканными французскими очертаниями.

Постучали. В небольшом окошке в двери показалась голова старухи-крестьянки. Янош изложил ей, что и как.

– Сейчас я мигом передам господам.

Вскоре к ним вышел провинциального вида француз средних лет, обстоятельно оглядел их, пока Янош и ему излагал произошедшее. Лицо его мало-помалу просветлело и стало очень дружелюбным.

– Добро пожаловать к нам, дамы и господа. Захаживайте, а там уж поговорим о деле.

Он ввел их в старинного вида, напоминавшую охотничьи замки комнату, где у стола сидела женщина за вышиваньем. Явно жена. Мужчина коротко обрисовал ей обстановку, и усадил гостей.

– Нам с вашим несчастьем посчастливилось, – сказала женщина. – Вы даже не представляете, как скучны эти провинциальные вечера. Но нельзя же оставлять именье в такое время года, не правда ли?

Эржи было как-то не по себе. Весь этот замок не был реален, или, наоборот, чересчур даже реален, вроде натуралистического театрального спектакля. Эти двое или вечно сидят тут под лампой, и молчаливо ждут – или возникли в тот самый миг, когда они прибыли сюда. Она кожей чувствовала неладное.

Оказалось, что ближайшая деревня, где мог бы найтись гараж, в трёх километрах отсюда, но гостеприимной супружеской паре некого послать, поскольку мужская прислуга ночует на хуторе.

– Заночуйте у нас, – предложила хозяйка, у нас есть где постелить каждому.

Но Янош и перс настаивали на том, что ещё ночью должны быть в Париже.

– Меня ждут, – сказал перс, сдержанной улыбкой давая понять, что речь о даме.

– Ничего не поделаешь, – сказал Янош, – одному из нас придется идти в деревню пешком. Три километра пара пустяков. Разумеется, пойду я, из-за меня ведь лопнул ремень.

– Нет уж, – сказал перс, – пойду я, вы мои гости, моё дело заботиться о вас.

– Бросим жребий, – предложил Янош.

Жребий пал на Яноша.

– Я мигом, – сказал Янош и умчался.

Хозяин принёс вина, собственного урожая. Сидели за столом, пили за тихой беседой, время от времени вслушиваясь в стук дождя по стеклу.

Чувство ирреальности в Эржи всё росло и росло. Она уже не знала, о чем говорят хозяйка и хозяин. Наверно, представляли монотонный порядок своей деревенской жизни, мерный и убаюкивающий, как дождь. А может это стук дождя так убаюкивал, или то, что она ничья уже больше на целом свете, сидит тут на краю света в каком-то французском замке, и даже имени его не знает, и зачем она здесь, не знает, могла бы точно так же сидеть на другом конце света, в другом замке, точно так же безо всякой на то причины.

Потом она ощутила, что нет, не это убаюкивает, а взгляд перса, которым он иногда оглаживает её с головы до ног. Нежным, тёплым, растроганным взглядом, совсем не таким, как у холодных и синих, европейских глаз. Звериное тепло и надёжность были во взгляде перса. И убаюкивали. Да, этот человек любит женщин… но не просто так… не потому любит, что он мужчина, а потому что они женщины, милые, и нуждаются в любви. Нашла: так любит их как настоящий собачник собак. И наверное это большее, что даётся женщине.

В полусне она поймала себя на том, что держит в руке под столом руку перса и гладит её.

Перс ни десятой долей движенья не выдавал себя. Учтиво беседовал с хозяевами. И всё равно Эржи чувствовала, как весь он накаляется, так вулканически, что она едва ли не ждала, когда же из него извергнутся языки пламени. И перс лишь ждал, и не помышлял наверно ни о каком плане, так поздно ночью…

– Уж не думает ли он, что и я тоже неприступная персиянка? Господи, выйти бы погулять… но дождь.

Тут вдруг постучали. Крестьянка впустила промокшего сорванца; хозяева его знали. Из рассказа сорванца выяснилось, что Янош добрался до соседней деревни, но подходящего ремня не нашёл, зато вывихнул ногу, и думает, что лучше всего будет, если он заночует у тамошнего доктора, милейший человек. И просит заехать за ним, если автомобиль починят как-нибудь.

Известие приняли с изумлением, после чего заключили, что раз уж так вышло, то ничего лучшего не остаётся, кроме как отправиться на покой, полночь давно миновала. Хозяйка проводила их на второй этаж. Прояснив весьма деликатно, что Эржи и перс не пара, она выделила им по комнате и распрощалась. Эржи тоже распрощалась с персом и вошла в комнату, где старая крестьянка постелила ей постель и пожелала спокойной ночи.

Как будто всё было заранее подстроено. К этому времени Эржи и не сомневалась уже, что всё было заранее подстроено. Наверняка это Янош придумал пьеску, которая была теперь разыграна в её честь. Поломку автомобиля, замок на пути, несчастный случай с Яношем, и теперь очередь за последним актом, с хеппи-эндом.

Оглядела комнату. Тщательно заперла дверь, потом улыбнулась: в комнате была ещё одна дверь, без ключа. Осторожно приоткрыла эту дверь, перед ней была тёмная комната. В противоположной стене тёмной комнаты была дверь с полоской света в щели. Тихо прокралась туда; в соседней комнате слышны были чьи-то шаги. Припомнила как располагались комнаты, когда они шли по коридору, и заключила, что за дверью комната перса. Перс наверняка не станет запираться. Просто пройдёт к ней в комнату. Да и естественно: после такого их интимного пребыванья внизу, под лампой. Возвратилась к себе.

В зеркале увидела, как сильно она покраснела. Янош продал её персу, и перс купил её, как телёнка; ей он в качестве задатка дал табакерку (о которой Шари заключила, что она куда, куда ценней, чем это может показаться на первый взгляд) – Янош наверняка получил наличными. Она ощутила глубочайшую униженность и гнев. Как бы могла она любить перса… а он с ней, как с товаром! О, какие же мужчины идиоты! Этим он всё испортил.

– Отчего это так, что все меня продают? Михай продал Золтану, и даже письменно сделку подтвердил, и Янош теперь продаёт персу, и бог знает, какому греку или армянину перепродаст потом перс; притом что меня вечно продают мужчины, которым я никакая не собственность. – Она ломала голову над тем, что может быть в ней такого, из-за чего мужчины продают её? А может изъян и не в ней вовсе, а в тех мужчинах, которые встречаются ей, в Михае и в Яноше, и в том, что оба они любят Еву, эту продажную женщину, и иного и вообразить себе не могут?

Ещё минута-другая, и войдёт перс, и как ни в чём ни бывало захочет реализовать сделку. Свинство! Надо что-то делать. Пойти к хозяйке, устроить сцену, просить защиты? Смешно было бы, ведь домашние нанятые люди перса. (Кто они? Великолепно сыграли, наверно актёры, ведь перс как раз подвизался кинопродюсером). Она растерянно ходила взад-вперёд.

А что если она ошиблась. А что если перс вовсе и не думает входить. Тут до неё дошло, что если б перс не вошёл, то это было бы точно так же оскорбительно, как если б вошёл.

Если бы вошёл… Может и не так уж это оскорбительно и унизительно. Перс прекрасно знал, что нравится Эржи, Эржи сама дала ему понять. Он войдёт к ней не как одной из рабынь своего гарема, а как к женщине, которая любит его, и которую он тоже любит, после того как устранил препятствия на пути. А что её продали? Да, продали. Но, собственно, тот факт, что мужчины платят за неё огромные суммы, ничуть не унизителен, напротив, очень даже льстит ей, ведь платишь лишь за то, что для тебя ценно… Внезапно начала раздеваться.

Встала перед зеркалом, и несколько мгновений удовлетворённо разглядывала собственные плечи и руки, как часть того целого, за которое «мужчины платят огромные суммы». Теперь эта мысль уже решительно забавляла её. Стоило того? Раз для них стоило…

До этого, там внизу, под лампой её очень влекло в объятья перса. Не самым прямым влеченьем, в нём было больше от любопытства, влеченья к экзотическому. Всё же тогда она не думала, что может, сбудется. И вот осталось чуть-чуть подождать, и она всем телом ощутит вулканический накал перса, о котором догадывалась. До чего странно и пугающе такое приготовленье и ожиданье!

Пробрало волненье, до зубной дрожи. То будет великая ночь её жизни. Цель, свершенье, куда вели все дороги. Сейчас, сейчас она оставит наконец позади все мещанские условности, всё что в ней от Пешта, и где-то во французской глуши, ночью, в старинном замке отдаст себя мужчине, который купил её, отдаст себя экзотическому зверю, никакая не светская дама больше, а падшая женщина Востока, из Библии или Тысяча и одной ночи. Всегда, ещё когда она изменила Золтану с Михаем, на дне её фантазии пряталась эта вожделенная картина… И инстинкт выбрал правильно, ведь вот, путешествие с Михаем и привело её сюда.

И вот он здесь, тот самый мужчина, окончательный, наверно. Настоящий тигр. Экзот. Человек любви. Несколько минут, и она узнает. Поёжилась. Холодно? Нет, боязно.

Поспешно опять надела блузку. Замерла у двери, выходящей в коридор, прижала руки к груди, тем жестом бесхитростной простоты, что столько раз видела в кино.

Воображению её бесформенно и без головы, ужасающе явилась тайна. Тайна Востока, тайна мужчин, тайна любви, кто знает, что за пугающие, когтящие движенья и повадки у этого чужого, у этого многажды чужого мужчины, кто знает, не погибнет ли она, как смертные женщины некогда в объятьях богов. Кто знает, что за таинственные ужасы…

И опять благовоспитанность, это её нутро светской дамы и хорошей ученицы, бережливость, всё то, от чего она когда-либо спасалась разом взяло верх. Нет, нет, не смеет она… Испуг придал ей сил и находчивости. В несколько мгновений сдвинула всю мебель к незапирающейся двери, и даже за массивную кровать ухватилась, и плача, глотая слёзы, подволокла к двери. Потом в изнеможении упала на неё.

Как раз вовремя. Из соседней комнаты послышались мягкие шаги перса. Перс стоял перед дверью. Прислушался, потом повернул ручку.

Дверь, загороженная всей мебелью комнаты, воспротивилась. Перс не тщился.

– Элизабет, – сказал он тихо.

Эржи не отвечала. Перс снова попытался открыть дверь, на сей раз, похоже, наддал плечом. Мебель чуть подалась.

– Не входите сюда! – закричала Эржи.

Перс остановился, некоторое время была полная тишина.

– Элизабет, откройте дверь, – сказал перс громче.

Эржи не отвечала.

Перс что-то прошипел и со всей силой налёг на дверь.

– Не входите, – завизжала Эржи.

Перс отпустил дверь.

– Элизабет, – сказал он ещё раз, но как будто очень издали и упавшим голосом.

Некоторое время спустя он произнёс:

– Спокойной ночи, – и ушёл к себе.

Эржи стуча зубами, одетая, лежала на кровати. Плакала, и устала страшно. То была минута ясности, когда понимаешь всю свою жизнь. Не приукрашивая: она знала, что не потому не впустила перса, что ей претили унизительные обстоятельства, да и не потому, что она честная женщина, а из трусости. Тайна, которую она всё искала, близилась к ней, и она сбежала от тайны. Всю жизнь была мещанкой, и останется ею.

О, если бы сейчас перс вернулся, сейчас бы она уже впустила его… Ведь не умрёт же, ничего страшного не может быть, о, какой же глупостью был этот детский ужас. Если бы сейчас перс вернулся, всю её ужасную усталость как рукой сняло б, и вообще всё, всё…

Но перс не вернулся. Эржи разделась, легла и уснула.

Спала наверно час или два. Проснулась, светало уже. Было полчетвёртого. Выпрыгнула из постели, ополоснула лицо и руки, оделась и выскользнула в коридор. Даже не задумывалась над этим, знала, отсюда надо бежать. Знала, нельзя ей больше видеться с персом. Стыдно было, но и радостно, что шкуру спасла. У неё было хорошее настроение, и когда удалось открыть большие ворота дома, они были заперты на засов, а не на ключ, и удалось никем не замеченной выбраться через сад на шоссе, то её охватила подросточья отвага, и было такое чувство, что всей трусости вопреки победа за ней, что ей удалось.

Счастливая, она бежала по шоссе не останавливаясь, и вскоре достигла небольшой деревушки. Оказалось, что и железнодорожная станция совсем рядом, более того, что на рассвете в направлении Парижа отходит поезд с торговками. Было ещё ранее утро, когда она прибыла в город.

Добравшись до гостиницы, улеглась и глубоко, пожалуй, счастливо проспала полдня. Проснулась с таким чувством, как будто и в самом деле проснулась после долго длившегося, прекрасного и страшного сна. Взяла такси и спешно отправилась к Шари, хотя спокойно могла доехать на автобусе или в метро. Но теперь, когда она проснулась, бережливость её тоже прошла.

Шари она рассказала всю историю, с той цинической открытостью, как женщины обсуждают между собой свои любови. Шари приправляла рассказ мелкими ахами и сентенциями.

– И что ж ты теперь делать будешь? – спросила она в конце концов ласково и с утешеньем.

– Что делать? И ты ещё не догадалась? К Золтану вернусь. Затем и пришла сюда.

– Вернёшься к Золтану? За этим ты его бросала? И думаешь, теперь лучше будет? Не скажешь ведь, чтоб ты его особенно любила. Не пойму я тебя… Хотя ты совершенно права. Абсолютно права. Я на твоём месте так бы и поступила. Всё-таки за ним как за каменной стеной, да и не создана ты для того, чтоб на старости лет жить в Париже студенческой жизнью, и менять любовников, как если б ты на это жила.

– Ещё как не создана. Вот что… Знаешь, я сейчас поняла, отчего этот переполох вчерашний. Подумала, куда всё это приведёт. За персом какой-нибудь венесуэлец, потом японец и, скажем, негр… Подумала, раз начнёшь, а потом уже и не остановишься, ну какой чёрт тебя остановит? Нет уж. Нельзя же мне такой становиться, правда? Вот чего я испугалась, самой себя испугалась, что и не на такое способна, и чего ещё со мной всякого может случиться. Нет, нет уж. Надо, чтобы женщину что-то удерживало. И пусть уж лучше Золтан тогда.

– Что ещё за уж лучше? Отлично. Богатый человек, хороший человек, обожает тебя, не понимаю, как ты могла его бросить. Сейчас же пиши ему, укладывайся и езжай. Эржи моя… Хорошо тебе. И как я по тебе скучать буду.

– Нет, не буду я ему писать, ты будешь писать.

– Боишься, а вдруг не захочет?

– Да нет, дорогая моя, этого-то я как раз не боюсь. А не хочу ему писать, потому что не обязательно и ему тоже знать, что я за спасеньем к нему бегу, и что он единственный выход. Пусть думает, что я его пожалела. А то ещё зазнается.

– До чего ты права!

– Напиши ему, что ты очень со мной по душам поговорила, чтобы я вернулась к нему, и у тебя такое впечатление, что я бы не прочь, и из одной лишь гордости не сознаюсь. Что лучше всего будет, если он приедет в Париж, и попробует поговорить со мной. А ты это дело подготовишь. Напиши умное письмо, Шарика моя. Можешь быть уверена, что Золтан обойдётся с тобой по-рыцарски.

– Замечательно, сейчас и напишу, прямо сейчас, не отходя. Слышь, Эржи, как будешь в Пеште, и опять будешь женой Золтана, можешь прислать мне пару элегантных туфель. Знаешь, в Пеште куда дешевле, и даже лучше, и прочней.