Сиена оказалась самым красивым итальянским городом из всех, что Михай до сих пор видел. Красивей Венеции, красивей благородной Флоренции и милой Болоньи с её аркадами. Может, тут примешивалось и то, что прибыл он сюда не с Эржи, и не официально, а с Миллисент, и случайно.

По всему городу, с его крутыми розовыми улицами, подвижной звездой случайно-беспечно волнящихся холмов; и по лицам жителей можно было прочесть, что они очень бедны, но очень счастливы, счастливы на свой неповторимо латинский лад. Сказочность, да, веселую сказочность придавала городу видная из любой его точки домская церковь, что парила над ним как шуточный, раскрашенный под зебру дирижабль с башней.

Одна из стен шагов на двести отстояла от цельного массива, гротескно и прекрасно, роскошный пространственный символ тщеты человеческого замысла. Михай боготворил богемность, с какой эти старые итальянцы брались за свои соборы. И нам надо, раз у Флоренции есть, только много больше, если можно, сказали, и построили самую дальнюю стену, чтоб флорентийцы заранее напугались, какой сиенцы себе храм отгрохают. А потом деньги вышли, и мастера как ни в чём не бывало сложили свои мастерки, и глядеть в сторону собора перестали. – Да, да, – думал Михай, – так и надо церкви строить, если б обитатели дома Ульпиусов строили церковь, то поступили бы точно так же.

Потом они спустились на Кампо, главную площадь города в форме раковины, которая уже из-за этой формы выглядела как улыбка города. Михай оторваться от нее не мог, но Миллисент была неумолима:

– Мисс Дуарф ничего про неё не пишет, – сказала она, – и это не примитив.

После обеда они подряд обходили ворота Сиены, останавливались перед воротами, и Михай вдыхал узкую сладость тосканского ландшафта.

– Вот это человеческий ландшафт, – говорил он Миллисент. – Гора тут как раз такой величины, какой и надо быть горе. Всему тут есть мера, и всё соразмерно человеку.

Миллисент задумалась.

– Откуда вы знаете, какой величины надо быть горе? – спросила она.

Надпись на одних воротах гласила: Cor magis tibi Sena pandit, Сиена распахнёт тебе сердце шире… Тут даже ворота мудры и правы, Сиена шире распахнёт тебе сердце, чтоб оно полнилось простой и лёгкой радостью жизни и желаньем, созвучно дымчатой прелести времени года.

На другой день на рассвете Михай проснулся, встал и выглянул в окно. Окно выходило из города на горы. В тосканском пейзаже плавали лёгкие лиловые туманы, и золотое медленно и несмело приготавливалось ко дню. И ничего не было кроме этого брезжащего лилово-золотого, под дальними горами.

Если эта картина реальна, – думал он, – то прекрасное и в самом деле есть, и тогда всё, что я делал до сих пор, враньё. А эта картина реальна.

И громко прочёл строки Рильке:

Потом испуганно обернулся к Миллисент, которая сладко спала себе дальше. И до него дошло, что нет за Миллисент никакой реальности. Миллисент не более чем сравненье, случайно пришедшее на ум. И ничего. Ничего.

Cor magis tibi Sena pandit. Пробрала смертельная тоска, такая тоска, какую он знал лишь в ранней юности, только эта была ясней и настоятельней: такая острая тоска по тоске юности, что криком вырвалась.

Он знал уже, что приключение, возврат к годам странствий всего лишь переход, лестница, по которой нужно спуститься ещё ниже, ещё глубже в прошлое, в собственную историю. Чужестранка осталась чужой, как годы странствий лишь годами, потраченными на никчёмное бродяжничество, а нужно вернуться домой, к тем, кто не чужой. Только вот… те давно умерли, и развеяло их на все четыре стороны перелётным ветром.

– Миллисент проснулась, когда почувствовала, что Михай уткнулся ей головой в плечо и плачет. Села в постели и испуганно спросила:

– Что случилось? Майк, Бога ради, что случилось?

Ничего, – сказал Михай, – мне снилось, что я маленький мальчик, и пришла большая собака и съела мой хлеб с маслом.

Обнял и притянул Миллисент к себе.

В тот день им больше не о чем было говорить друг с другом. Он предоставил девушке в одиночку изучать сиенские примитивы, а в полдень лишь вполуха слушал милые глупости, пока она делилась впечатлениями.

После обеда и вовсе не вышел из дому, лежал в постели одетым.

…Боже мой, чего стоит вся цивилизация, если мы забыли то, что у последних негров знали: как вызывать умерших…

Так его и застала Миллисент.

– У вас не жар? – спросила она, и положила ему на лоб свою большую красивую руку. От прикосновенья Михай немного пришёл в себя.

– Пойдёмте прогуляемся, Майк. Такой прекрасный вечер. И все итальянцы на улице, и у каждого по шестеро детей, с такими чудесными именами как Эмерита и Ассунта. Бывает вот такая маленькая, а её уже Аннуциатой зовут.

Михай кое-как поднялся, и они ушли. Михай двигался с трудом и неуверенно; как будто видел всё сквозь кисею, как будто в ушах был воск, и сквозь него доносились звуки итальянского вечера. Ноги были свинцовые. Откуда мне знакомо это ощущенье? – дивился он.

Они спустились к Кампо, и Михай уставился на Торре дель Манджа, стометровую башню городской ратуши, что вонзалась иглой в вечернее небо. Взгляд его медленно следовал за башней в головокружительную высь, и башня как будто всё росла и росла в звенящий тёмно-синий простор.

И тут случилось. Земля у колодца разверзлась, и опять была воронка у ног. Длилось, наверно, не больше мгновенья, потом прошло. Всё встало на место. Торре дель Манджа опять была всего лишь очень высокой башней. Миллисент ничего не заметила.

Но в ту ночь, когда тела их насытившись отлепились друг от друга, и Михай остался один в той тяжкой отъединенности, какую ощущаешь после объятий с женщиной, с которой у тебя ничего общего, снова открылась воронка (или просто на ум пришла?), и длилась на сей раз очень долго. Он знал, что стоило лишь руку протянуть, чтоб ощутить приятную реальность другого, милого тела, но и руки протянуть не мог, и одиноко страдал, похоже, долгие часы.

Наутро голова болела, и от бессонницы страшно жгло глаза.

– Я болен, Миллисент, – сказал он. – Та же болезнь, из-за которой я слёг в Фолиньо.

– Что у вас за болезнь? – недоверчиво спросила Миллисент.

– Нельзя определить наверняка. Такая спорадическая каталептико-апродиктическая штука, – нёс он.

– Вот оно как.

– Надо возвращаться в Фолиньо, к доброму доктору Элсли. Вдруг он что-то знает. И с ним я хотя бы знаком. С вами что будет, Миллисент?

– Поедем вместе, разумеется, раз вы больны. Не оставлять же вас одного. Всё равно я уже посмотрела все сиенские примитивы.

Михай растроганно поцеловал ей руку. Ближе к вечеру они уже были в Фолиньо.

Комнаты сняли порознь, Михай предложил. Незачем Элсли знать, сказал.

Вечером Элсли навестил Михая. Выслушал жалобы Михая, и по поводу воронки только хмыкнул.

– Род агорафобии. Отдыхайте пока что. Потом увидим.

Михай днями лежал. Воронка, правда, не возобновилась, но вставать не было никакой охоты. Он чувствовал, что воронка опять подступит, стоит только встать. Старался спать подольше. Глотал все успокоительные и лёгкие снотворные, что принёс Элсли. Во сне иногда удавалось увидеть Тамаша и Еву.

– Я знаю, что со мной, – сказал он Элсли. – У меня острая ностальгия. Хочу быть молодым. Есть от этого какое-нибудь лекарство?

– Хм, – сказал Элсли. Наверняка есть, но об этом нельзя говорить. Помните о Фаусте. Не желайте снова быть молодым, Бог дает и зрелость, и старость.

Миллисент добросовестно, хотя скучая, навещала его. По вечерам Элсли заглядывал к ней, и они вместе отправлялись к Михаю.

– Скажите честно, – сказал как-то Элсли, сидя у постели Михая, – скажите честно, нет ли у вас какого-то дорогого вам умершего?

– Есть.

– Вы много думаете о нём последнее время?

– Да.

С тех пор метод лечения Элсли всё менее отвечал правилам медицины. Раз он принес с собой библию, раз чётки, раз Деву Марию Лурдскую. Как-то Михай заметил, что пока они с Миллисент беседуют, Элсли рисует кресты на двери. А однажды явился с луковым венком.

– Вы это на шею наденьте перед сном. Запах лука очень укрепляет нервы.

Михай рассмеялся.

– Доктор, я тоже читал Дракулу. Знаю, для чего нужен луковый венок. Чтобы отгонять вампира, который сосёт по ночам человечью кровь.

– Верно. Рад, что знаете. Зря не верите, что мёртвые как-то есть. Вы больны вашими мертвецами. Они являются вам и высасывают ваши жизненные силы. Медицина тут бессильна.

– Тогда заберите ваш лук. Моих мертвецов этим не отгонишь. Они во мне.

– Разумеется. В наше время и мёртвые прибегают к психологическим средствам. Но сути это не меняет. Надо же как-то защищаться.

– Оставьте меня в покое, – сказал Михай слегка раздраженно. – Скажите, что у меня анемия мозга и пропишите китайского железного вина и брому от нервов. Это ваше дело.

– А как же. Большего я и не могу. От мёртвых медицина не помогает. Но есть средства посильнее, сверхъестественные средства…

– Вы же знаете, что я не суеверен. Суеверия помогают лишь тем, кто верит в них.

– Это давно устаревшее мнение. Да и отчего б не попробовать? Вы ничем не рискуете.

– Как же ничем. Самолюбием, достоинством, сознанием рационального существа.

– Длинные и ни о чём не говорящие слова. Попытаться надо. Вам нужно съездить в Губбио, там один монах-чудотворец живёт, наверху, в монастыре Сан Убальдо.

– Губбио? Вы как-то уже говорили мне об этом месте. Если я хорошо помню, вы сказали, что там с вами произошла какая-то загадочная история.

– Да. И теперь я вам её расскажу, может эта история вас убедит. Речь-то как раз об этом самом монахе.

– Слушаю вас.

– Знаете ли, сначала я был городским врачом в Губбио, прежде чем попал в здешнюю больницу. Однажды меня пригласили к больной, у которой видимо было тяжелое нервное расстройство. Она жила на Виа дей Консоли, этой чисто средневековой улице, в старом тёмном доме. Молодая была женщина, не из местных, и не итальянка даже, не знаю, откуда она родом, но по-английски хорошо говорила. Очень красивая женщина. Жильцы рассказали, что это их постоялица, и что с некоторых пор она страдает галлюцинациями. Вбила себе в голову, будто по ночам дверь мёртвых не заперта.

– Что-что?

– Дверь мёртвых. Дело в том, что в Губбио у этих старинных домов две двери. Обычная для живых, и рядом другая, поуже, для мёртвых. Эту дверь размуровывают лишь когда гроб из дому выносят. А потом снова замуровывают, чтобы мёртвый не мог вернуться. Как им известно, мёртвый может возвратиться лишь тем же путём, что вышел. Дверь эта даже не вровень с улицей, а эдак на метр повыше, чтобы гроб передать стоящим на улице. Дама, о которой речь, как раз в таком доме и жила. Однажды ночью она проснулась оттого, что дверь раскрылась, и вошёл кто-то, кого она очень любила, и кто давно умер. И с тех пор умерший являлся каждую ночь.

– Так ведь тут помочь легко было. Даме нужно было просто съехать.

– Мы ей то же самое говорили, но она не хотела. До того счастлива была, что умерший навещает её. Весь день лежала, как вы, и ждала ночи. А сама худела стремглав, и жильцы очень тревожились за неё. И потом что за радость, если к вам в дом по ночам является мёртвый мужчина. Очень строгих нравов патрицианское семейство было. Они меня, собственно, затем и позвали, чтобы я своим врачебным авторитетом убедил даму съехать.

– И как же вы поступили?

– Попытался объяснить даме, что у неё галлюцинации, и ей необходимо лечиться; но она подняла меня на смех. «Какие галлюцинации», – говорит, – он здесь каждую ночь, наяву, точно так же неоспоримо, как теперь вы. Не верите, оставайтесь тут на ночь».

– История не совсем по мне была, я несколько даже чересчур чувствителен к подобного рода вещам, но пришлось остаться, из врачебного долга. Впрочем, ожиданье вовсе не было неприятным, дама была не напугана или там в экстазе, а, напротив, восхитительно трезва, и даже, не сочтите за хвастовство, прямо таки кокетничала со мной… Я едва ли не позабыл, зачем пришёл, и что полночь близится. Вдруг перед полуночью она взяла меня за руку, и со свечой в другой, повела в ту залу в первом этаже, куда выходила дверь мёртвых.

– Должен сознаться, мёртвого я не увидел. Но я сам виноват; храбрости не хватило дождаться. Почувствовал только, что стало чрезвычайно холодно, и пламя свечи затрепетало на сквозняке. Я бежал из комнаты, вон, дома запер дверь и с головой накрылся одеялом. Конечно, вы на это скажете, что я был во власти внушенья. Возможно…

– А что стало с дамой?

– Да, да, я как раз собирался сказать. Когда они увидели, что врач, по крайней мере, врач вроде меня, не в силах помочь, то пригласили патера Северинуса из монастыря Сан Убальдо. Этот патер Северинус очень странный и святой человек. В Губбио его занесло из какой-то дальней страны, невесть откуда. В городе его почти не видели, разве что по большим праздникам или на похоронах, обычно же он не спускался с горы, где жил в большой строгости и самоотречении. А тут как-то удалось всё же уговорить этого патера Северинуса, чтоб он сошёл вниз и навестил больную. Встреча их, говорят, была воистину потрясеньем и драмой. Дама, увидев патера Северинуса, страшно закричала и упала в обморок. Патер Северинус тоже побледнел и пошатнулся. Чуял видно, что дело непростое. Но потом он справился всё-таки.

– Как же?

– Этого я не знаю. Экзорцировал, видимо, привидение. После того как они час проговорили с дамой на каком-то неизвестном языке, он возвратился на гору; а дама успокоилась, и уехала из Губбио, и никто её с тех пор больше не видел, ни её, ни призрака.

– Интересно. А скажите, – спросил Михай охваченный внезапной догадкой, – этот патер Северинус и в самом деле попал туда из какой-то чужой страны? Вы и вправду не знаете, откуда?

– Увы, нет. Никто не знает.

– А что он за человек, то есть выглядит как?

– Довольно высокий, сухощавый… Монах как монах.

– Он и теперь в этом монастыре?

– Да. Съездили бы вы к нему. Он один может помочь вам.

Михай глубоко задумался. Жизнь полна необъяснимых коинциденций… Что если этот патер Северинус и в самом деле Эрвин, а дама была Евой, которую мучила память о Тамаше…

– Знаете что, доктор, съезжу-ка я завтра в Губбио. Ради вас, милейший вы человек. Да и на дверь мёртвых тоже любопытно взглянуть, как религиеведу-любителю.

Элсли очень обрадовался результату.

На другой день Михай собрал вещи. Пришедшей навестить его Миллисент он сказал:

– Я должен ехать в Губбио. Доктор говорит, что только там я вылечусь.

– В самом деле? Боюсь, что тогда нам придётся расстаться. Я еще побуду в Фолиньо. Очень я полюбила этот город. А ведь до чего же злилась вначале на того француза, что загнал меня сюда, помните? Но больше уже не жалею. И доктор тоже милейший человек.

– Миллисент, увы, я до сих пор не вернул вам долг. Мне бесконечно стыдно, но знаете, иностранную валюту у нас перечисляет Национальный банк, и это такая сложная механика. Теперь уж точно деньги прибудут со дня на день.

– Пустяки. Увидите какую-нибудь красивую картину, пишите.