Время истекло. Михай поправился, и пришлось покинуть больницу. Наверно, узник, когда его выпускают после двадцати лет неволи, чувствует себя таким же оторванным ото всего и бесцельным как Михай, когда с небольшим багажом – ведь иного имущества, чем то что он так бережливо накупил в день своего бегства в Перудже у него не было – брёл меж низеньких домов Фолиньо.

Ехать домой нельзя было. Для семьи он потерянный человек, из-за бегства, объяснить которое он всё равно б не сумел, да и не захотел бы. Невыносима была уже сама мысль возвратиться в Пешт, ходить в контору и вести деловую жизнь вперемешку с бриджем и болтовней в качестве отдыха.

Надо бы ещё посмотреть побольше итальянских городов, наверняка они много ещё всякого таят. Решил, что напишет домой и попросит денег.

Но дни шли, а он всё тянул с письмом. Пока же оставался в Фолиньо, где проживает единственный человек, с которым у него было хоть что-то общее, доктор Элсли. Снял комнату, и тихо жил, читал английские романы, которые одалживал ему доктор, и радовался обеду и ужину. Вкус итальянских блюд был единственным, что связывало его с реальностью в эти отрешённые дни. Он любил неприкрытую трогательность итальянской кухни: для французской европейской кухни предпочтителен вкус приглушенный, тонкий и лишь сдержанно обозначенный, как цвет в мужском гардеробе. Итальянская любит всё очень сладкое, очень кислое, очень характерное, и даже безмерным массам лапши умеет сообщить сентиментальный настрой.

Как-то вечером они с Элсли сидели у главного городского кафе. Как всегда говорили по-английски. Неожиданно к столику подошла молодая женщина, заговорила с ними на американском английском, потом подсела.

– Простите, что помешала, – сказала она, – но я весь день слоняюсь по этому проклятому городу, и нигде никого, кто понял бы меня. Мне нужно справиться у вас о чём-то. Ради этого я приехала сюда. Очень важно.

– К вашим услугам.

– Я учусь в Кембридже, истории искусств.

– О, в Кембридже? – радостно воскликнул Элсли.

– Да, в Кембридже, в штате Массачусетс. А что? Вы тоже там кончали, да?

– Нет, я в Кембридже, в Англии. Но чем мы можем быть вам полезны?

– В общем, я учу историю искусств, и вот приехала в Италию, потому что, вы наверно тоже знаете, тут много таких картин, каких больше нигде нету. И я всё посмотрела.

Она достала маленький блокнот, и продолжала:

– Я была во Флоренции, в Риме, в Неаполе, и ещё в разных местах, не могу разобрать, тут очень плохое освещение. А в последний раз в Пер… Перудже. Я правильно говорю?

– Да.

– Там я познакомилась в музее с одним французским господином. Француз, но очень приличный был человек. Всё объяснил мне как следует, а потом сказал, что я обязательно должна съездить в Фолиньо, что там есть одна очень знаменитая картина, которую написал Леонардо да Винчи, знаете, тот самый, что «Тайную Вечерю» написал. Ну я и приехала. И весь день искала её, и не нашла. И никто в этой мерзкой дыре не может мне объяснить, где она тут. Будьте добры, скажите, куда они подевали эту картину?

Михай и доктор переглянулись.

– Картина Леонардо? В Фолиньо никогда такой не было, – сказал доктор.

– Не может быть, – обиженно сказала девушка. – Французский господин сказал. Сказал, что на ней очень красивая корова, и гусыня, и кошка.

Михай рассмеялся.

– My dear lady, всё очень просто: французский господин вас обманул. В Фолиньо нет картины Леонардо; я правда, не знаток, но у меня такое ощущение, что у Леонардо и картины такой нет, на которой изображены корова, гусыня и кошка.

– Зачем же он тогда сказал?

– Вероятно, затем, что у циничных европейцев принято сравнивать женщин с этими животными. Только европейских женщин, разумеется.

– Не понимаю. Неужели вы хотите сказать, что французский господин надсмеялся надо мной? – спросила она покраснев.

– Увы, можно выразиться и так.

Девушка глубоко задумалась.

– Вы не француз?

– Нет. Я венгр.

Девушка махнула рукой, что, мол, теперь. Потом обернулась к Элсли:

– Но вы ведь англичанин?

– Да. Отчасти.

– И вы того же мнения, что и ваш друг?

– Да, – сказал Элсли, печально кивая.

Девушка опять некоторое время размышляла, затем руки её сжались в кулаки.

– А ведь как я с ним по-хорошему! Хоть бы знать, как зовут негодяя!

Глаза её наполнились слезами. Элсли утешал её:

– Ну, невелика беда. Зато теперь запишете в блокнот, что были и в Фолиньо.

– Записала уже, – всхлипнула девушка.

– Вот видите, – сказал Михай, – А завтра вернётесь себе в Перуджу, и продолжите ученье. Я провожу вас на вокзал; мне и самому ведь случалось уже сесть не на тот поезд…

– Да разве же в этом дело! Стыд, стыд! Так обойтись с бедной беззащитной женщиной! Говорили же мне, остерегайся европейцев. Но у меня такой прямой характер. У них тут виски есть?

Потом они пробыли вместе до полуночи.

Михая присутствие девушки взбодрило, он тоже выпил виски, и стал разговорчив, хотя разговаривала его по большей части девушка. А доктор притих, он был робок по натуре, и девушка ему довольно сильно нравилась.

Девушка – её звали Миллисент Ингрэм – была очаровательна. Очаровательна, особенно как искусствовед. О Луке делла Роббиа она слыхала, что это такой город на берегу Арно, и утверждала, что побывала в Париже в мастерской у Ватто. «Ужасно милый старичок», сказала она, «только руки у него грязные и не люблю, когда меня в прихожей целуют в шею». При этом она бесперебойно говорила об истории искусства, страстно и свысока.

Понемногу добавилось ещё, что девушка дочь довольно богатых родителей из Филадельфии, что дома она пользуется довольно большим авторитетом в хорошем обществе, по крайней мере, она так считает, что, похоже, ею овладела какая-то руссоистская тяга к одиночеству и природе, которую воплощала для неё Европа. Брала курсы в Париже, Вене и других хороших местах, по семестру в каждом – но ничего к ней не пристало. Она сохранила американскую неиспорченность духа.

И тем не менее, возвратясь домой, Михай довольно насвистывал себе под нос, и апатия покинула его. «Миллисент», произнёс он. Надо ж, кого-то и в самом деле зовут Миллисент! Миллисент.

Миллисент Ингрэм не была сводящей с ума, вышибающей слезу американской красоткой, какие встречались ему Париже в послевоенные годы, когда все кроме них было так безобразно на этом свете. Миллисент могла бы занять место лишь во втором ряду американских красоток. И всё-таки она тоже красивая, хотя, пожалуй, красивая это уж слишком, с таким невыразительным лицом. Но по крайней мере, очень хорошенькая, с маленьким носом и большим и крупно накрашенным здоровым ртом, великолепной спортивной фигурой; мышцы её выглядели упругими, как резина.

И она была американкой. Всё-таки из той породы, которая поставляла в Париж очаровательных и прекрасных в те времена, когда Михай был ещё молод. «Чужестранка» тоже принадлежит юности, бродяжническим годам. И позже вечная ностальгия по ним, ведь в годы бродяжничества ты ещё неуклюж и труслив, и упускаешь лучший шанс. Михай много лет уже как жил в Пеште, и любови его все до единой были пештские. Чужестранка чуточку обозначала его юность. И вызволенье, после Эржи, после серьёзного брака, после долгих серьёзных лет. Наконец-то приключение, что-то, что возникает нежданно и тяготеет к нежданной развязке.

И глупость Миллисент тоже притягивала. В глубочайшей глупости есть что-то головокружительное, влекущее как воронка, как тлен. Втягивающая сила вакуума. Так вышло, что проводив Миллисент на вокзал, ещё до покупки билета, он сказал:

– Зачем вам ехать обратно в Перуджу? Фолиньо тоже город. Оставайтесь лучше здесь.

Миллисент подняла на него свои большущие тупо-серьёзные глаза и ответила:

– Вы правы.

И осталась.

Было жарко; весь день они ели мороженое и разговаривали. У Михая была способность, так страшащая в английских дипломатах их коллег: при необходимости он умел быть на редкость глупым. Миллисент не замечала никакой разницы в уровне их умственного развития, более того, в силу своих искусствоведческих познаний ощущала превосходство над ним, и это было ей очень приятно.

– Вы первый европеец, умеющий оценить меня интеллектуально, – сказала она. – Большинство европейцев такие тупые, и у них нет чутья к прекрасному.

Он завоевал доверие Миллисент целиком. К вечеру он уже знал о Миллисент всё; но ничего, что стоило бы знать.

Вечером в кафе они встретились с Элсли. Доктор очень изумился, что застал ещё девушку в Фолиньо.

– Знаете, я так думаю, – сказала Миллисент, – что нельзя всё время заниматься вопросами искусства. Один мой знакомый доктор сказал, что непрерывное интенсивное мышление портит кожу. Правда же? В общем, я решила немного отвлечься. Дам себе духовную передышку. Ваш друг так успокаивающе влияет на меня. Такая добрая, простая, гармоническая душа. Правда ведь?

Элсли удрученно принял к сведению, что пациент ухаживает за американкой, и стал ещё тише. Ему всё ещё нравилась Миллисент. Она совсем не такая, как итальянские женщины. Только англосаксонка может быть так чиста, так безгрешна. Millicent – innocent, что за дивная рифма была бы, будь он поэтом. Ну, ничего. Главное, что доброму венгерскому пациенту явно на пользу эта с неба свалившаяся забава.

На другой день Михай с девушкой совершили большую прогулку. В сельском трактирчике они до отвала наелись лапши, затем прилегли в одной классического вида рощице и уснули. Когда они проснулись, Миллисент сказала:

– Есть один итальянский художник, он точь-в-точь такие деревья писал. Как же его?

– Боттичелли, – сказал Михай и поцеловал её.

– Ооо! – с испуганным лицом сказала Миллисент и ответила на поцелуй.

И вот теперь, держа девушку в объятьях, Михай радостно обнаруживал, что не ошибся. Тело ее и впрямь было упругим как, гуттаперча. О, тело чужестранки, что означает оно для того, кто в любви ведом воображеньем, а не фактами физиологии! Еще во время прелиминарных и вполне невинных поцелуев каждая частичка тела Миллисент была чужой, иной, великолепной. Американским был здоровый рот (о, прерии!), чужими шея в пушинках, касанья большой, сильной руки, трансцендентная, немыслимая отмытость тела (о, Миссури-Миссисипи, Север против Юга, and the blue Pacific Sea!…).

– География самый сильный афродизиак, – думал он про себя.

Но вечером на почте Миллисент ждало письмо, отправленное вслед за ней из Перуджи. Письмо было от Мисс Реббеки Дуарф, профессора истории искусств средневековья Кембриджского университета (штат Массачусетс), учителя и первой духовной наставницы Миллисент. Во время ужина Миллисент со слезами на глазах поведала, что Мисс Дуарф очень довольна последним письмом Миллисент, в котором та отчиталась о своём продвижении в штудиях, но настаивает, что теперь пришло время срочно ехать в Сиену для знакомства со знаменитыми сиенскими примитивами.

– А как хорошо было с вами, Майк, – всхлипывала она, кладя руку в руку Михая.

– Неужели обязательно ехать в Сиену?

– А как же. Раз Мисс Дуарф пишет…

– Чёрт бы побрал старую мегеру, – вырвалось у Михая. – Послушайте лучше меня, Миллисент. Не смотрите сиенские примитивы. Сиенские примитивы вероятно точь-в-точь такие же, как умбрийские, вы видели их в Перудже. И вообще. Не всё ли равно, десятью картинами больше или меньше?

– Майк, как так можно? Я думала, в вас есть чутьё к прекрасному, хоть вы и европеец.

И отвернулась.

Михай видел, что взял неверный тон. Пришлось вернуться на стезю глупости. Но глупых доводов, чтоб отговорить Миллисент, на ум не приходило. Он зашёл с сентиментализма.

– А ведь я буду безмерно скучать по вас, если вы сейчас уедете. Может мы никогда больше в этой жизни не увидимся.

– В самом деле, – сказала Миллисент, – мне тоже будет страшно нехватать вас. Я даже успела написать в Филадельфию, Дорис и Анн-Мари как великолепно вы меня понимаете; и вот пора расставаться.

– Вот и оставайтесь здесь.

– Нельзя. Но поедемте вместе в Сиену. Всё равно вам делать нечего.

– И правда. Дела меня не держат.

– Так почему же вы не едете?

Чуть поколебавшись, Михай сознался:

– Денег нет.

Так оно и было. Деньги к тому времени почти все кончились. Ушли на те несколько предметов гардероба попристойней, купленных им вчера в честь Миллисент, и на еду Миллисент, тоже чрезвычайно обильную и изысканную. Правда, через пару дней денег уже не хватит даже на то, чтоб оставаться в Фолиньо… но пока сидишь на месте, нехватка денег не так ощутима, как в пути.

– Нет денег? – спросила Миллисент. – Как же так?

– Кончились, – улыбнулся Михай.

– И родители не шлют?

– Шлют. Вышлют. Как только я напишу им.

– Вот видите. А пока я займу вам, – и достала чековую книжку. – Сколько нужно? Пятьсот долларов хватит?

Михай остолбенел от суммы, и остолбенел от предложения. Вся его буржуазная добропорядочность, вкупе с романтическими наклонностями воспротивились тому, чтоб брать взаймы у приключения, у свалившейся с неба девушки, которую он в этот день впервые поцеловал. Но Миллисент с прелестной невинностью настаивала на своём. Она всю жизнь занимает друзьям и подругам. В Америке это в порядке вещей. Тем более, что Михай всё равно скоро отдаст. В конце концов решили, что Михай подумает до завтра.

Михай с радостью поехал бы в Сиену, и не из-за одной только Миллисент. Ему уже осточертел Фолиньо, а в Сиену очень хотелось, теперь, когда апатия прошла, итальянские города снова сладко-мучительно затребовали, чтоб он посмотрел их, все до единого, прожил их тайну, пока не поздно. Как в начале свадебного путешествия, он снова носил в себе то, что означало Италию, то хрупкое сокровище, что в любую минуту готово выпасть из рук. А Миллисент, с тех пор, как он поцеловал её, стала много желанней, чем раньше, и природа таких приключений требует от человека идти до конца.

Но можно ли взрослому, солидному человеку, совладельцу известного будапештского предприятия занимать деньги у молодой девушки? Нет, взрослому, солидному совладельцу нельзя. Тут никаких сомнений. Хотя является ли он ещё таковым? Не возвратился ли он, совершив побег и находясь в бегах, к давнишнему стандарту, к тому образу жизни, где деньги это такая нарезанная бумага и серебряные кругляшки? И если уж начистоту, не вернулся ли он и так к этике дома Ульпиусов?

Мысль эта испугала Михая. Нет, нет, нельзя, ведь и рай юности расшибся об это, о реальность, с которой они не посчитались, и чьей главной формой выражения были деньги.

Но как легко усыпить совесть, если чего-то очень хочется. Ведь речь всего то о краткосрочном долге, мелкой сумме, пятисот долларов он не примет, хватит и сотни, ну, двух, хорошо, скажем, трёх… Он сейчас же напишет домой, и деньги вскорости вернёт.

И сел, и написал таки письмо. Не отцу, а самому младшему из старших братьев, Тивадару. В семье Тивадар был ценителем радостей жизни и легкомысленным, ходил на скачки, и однажды даже имел роман с актрисой. Может он поймёт и простит.

Он написал Тивадару – о чём Тивадар скорее всего и так уже знает – что они с Эржи разошлись, но в полном согласии, и скоро он всё уладит, как подобает джентльмену. Почему разошлись, объяснит при встрече, в письме сложновато. Не писал до сих пор, так как был тяжело болен, и лежал тут, в Фолиньо, в больнице. Поправился уже, хотя врачи говорят, что обязательно нужно ещё отдохнуть, и время, необходимое для восстановления сил, ему хотелось бы провести здесь, в Италии. Так что он просит Тивадара выслать денег. Притом как можно скорее и как можно больше. У него уже кончились деньги, и пришлось занять триста долларов у здешнего друга, и хотелось бы поскорей вернуть долг. Он просит выслать деньги прямо на адрес его друга, Ричарда Элсли. Надеется, что домашние здоровы, и что скоро они все снова увидятся. И письма он тоже просит слать ему по адресу доктора Элсли в Фолиньо, так как отсюда он выезжает дальше, но точно ещё не знает пока, где останется на более длительное время.

Утром он отправил письмо авиапочтой, и заторопился в гостиницу Миллисент.

– Правда же, вы передумали, и едете, Майк? – спросила Миллисент, сияя.

Михай кивнул утвердительно, и, ужасно краснея, взял чек. Потом сходил в банк, купил красивый чемодан, они попрощались с Элсли и уехали.

В купе первого класса никого кроме них не было, и они целовались на совесть, как французы. У обоих это осталось со времен учёбы в Париже. Позже, правда, подсел один благородный пожилой господин, но они и тут не озаботились, по привилегии пришельцев-варваров.

Вечером они прибыли в Сиену.

– Одну комнату синьору и синьоре? – предупредительно спросил портье в гостинице, перед которой остановилась их старая пролётка. Михай согласно кивнул. А Миллисент не поняла, в чём дело, только наверху догадалась, но не протестовала.

Кстати, Миллисент вовсе не была так невинна, как представлялось доктору Элсли. Зато и в любви такой же свежей на вкус и тихо изумлённой, как обычно. Михай нашёл, что ехать в Сиену очень даже стоило.