Придя в себя, по-прежнему ни слова не знал по-итальянски. Спросил у сестры по-венгерски, усталым и испуганным голосом, обычное, где он, и как попал сюда. Поскольку сестра не могла ответить, то догадался сам – не так уж трудно было, – что в больнице. Ещё припомнил, как странно чувствовал себя в горах, и успокоился. Хотелось только знать, что с ним. Боли не чувствовал, одну лишь страшную слабость и усталость.

К счастью, в больнице был один врач, наполовину англичанин, его позвали к Михаю. Михай долго прожил в Англии, и английский настолько был у него в крови, что не забылся и сейчас, и они хорошо понимали друг друга.

– Вы совершенно здоровы, – сказал врач, – просто изнурены до предела. Что вы делали, что так устали?

– Я? – спросил Михай, задумавшись. – Ничего. Жил.

И уснул.

Когда проснулся, ему было намного лучше. Врач-англичанин снова пришёл к нему, осмотрел, и объявил, что всё в порядке, через пару дней можно будет вставать.

Врачу был интересен Михай, и он много разговаривал с ним. Ему хотелось узнать, отчего он так устал. Понемногу он стал замечать, как беспокоит Михая мысль о том, что через несколько дней он будет здоров, и ему придётся покинуть больницу.

– У вас какие-то дела в Фолиньо или в окрестностях?

– Что вы! Я даже не знал, что Фолиньо есть на свете.

– Куда собираетесь отсюда? Вернётесь в Венгрию?

– Нет, нет. Останусь в Италии.

– И что будете тут делать?

– Понятия не имею.

– Родные есть у вас?

– Нет, нет у меня никого, – сказал Михай, и от нервной слабости расплакался. Сердобольный врач очень пожалел брошенного человека, и стал к нему ещё добрей. Хотя Михай плакал не оттого, что у него и в самом деле никого не было, а наоборот, оттого что столько их всех было, и он страшился, что вот-вот лишится одиночества, которым так наслаждался в больнице.

Он рассказал врачу, что всю жизнь мечтал лежать в больнице. Не как страдающий тяжелобольной, конечно, а так как сейчас, в праздной и безвольной усталости, ухоженным, без цели и страсти, превзойдя человеческое.

– Надо же, – сказал он, – Италия дарит меня всем, о чем я мечтал.

Оказалось, что врач любит исторические ассоциации, точь-в-точь как и Михай. Мало помалу он всё своё свободное время проводил у его постели, в устало мечущихся по истории разговорах. Михай многое узнал об Анджеле да Фолиньо, мистической святой, самой знаменитой уроженке города, о которой люди в Фолиньо как правило и не слыхали. И многое узнал о самом враче, у которого была уйма семейных историй с приключениями, как у всякого англичанина. Отец его когда-то был морским офицером, и однажды в Сингапуре подхватил жёлтую лихорадку, во время болезни его мучили кошмарные виденья, и когда он выздоровел, то принял католичество, решил, что только так избегнет мук ада. Его религиозная, в большинстве своём состоявшая из англиканских пасторов семья отвернулась от него, на что старик стал англофобом, покинул военный флот и поступил на службу в итальянский торговый, и потом ещё и женился на итальянке. Ричард Элсли – так звали врача – провёл детство в Италии. Итальянский дед оставил им солидный капитал, и отец послал молодого Элсли учиться в Харроу и в Кембридж. Во время войны старик вернулся на военно-морскую службу к англичанам, и погиб в битве при Скагерраке, капитал пропал, и с тех пор Элсли живёт на жалованье врача.

– Ада боюсь, вот и всё моё отцовское наследство, – сказал он с улыбкой.

Тут роли поменялись. Михай много чего боялся, но ада нисколько, не имея к загробной жизни ни малейшего чутья, и попытался лечить врача. Леченье требовалось срочное, бедного английского доктора чуть ли не через день мучил ужасный страх.

Страх был не от угрызений совести: чистая и добрая душа, он не знал за собой ни одного достойного греха.

– Так почему же вы думаете, что попадёте в ад?

– Господи, откуда мне знать, почему я туда попаду. Не по своей же воле; утащат.

– У дьявола лишь над злодеями власть.

– Как знать. Ведь и молитва гласит (сами знаете): Святой Михаил архангел, храни нас в сражениях наших; ото зла и соблазна сатаны будь нам защитой. Да повелевает ему Бог, смиренно молим; и ты, князь воинств небесных, сатану и прочих духов зла, рыщущих по свету на погибель душам, силою Божьей низвергни в ад.

Молитва воскресила в Михае школьную часовню и неизменную тогда подросточью дрожь от её слов. Но не от сатаны и не от ада пробирало, а от суровой уводящей в древние времена историчности молитвы – хотя в остальном католичество было для него современно, то есть и современно тоже; одна эта молитва была такой, будто осталась здесь от давно погребенных времён.

Элсли, когда его одолевали страхи ада, торопился к монахам, чтобы те отпустили ему грехи. Хотя толку маловато было. Частью потому что он не чувствовал себя грешником, и отпущенье грехов не помогало. Частью же беда была в том, что исповедники его, в большинстве своём недалёкие провинциальные священники, почитали за долг снова и снова напомнить ему о муках ада, и лишь усугубляли положение. Какая-никакая польза была ещё от амулетов и прочих колдовских средств. Раз одна святая старушка окурила его какой-то святой травой, и два месяца он жил спокойно.

– А вы, – спрашивал он, – неужели вам совсем не страшно? А вы как думаете, что происходит с душой после смерти?

– Ничего.

– И на бессмертие и на вечную жизнь не надеетесь?

– Имена великих останутся навеки. Я не великий.

– И вынесете так жизнь?

– Это другой вопрос.

– Не пойму, как вы можете верить, что тот кто умер, совсем перестаёт быть. Ведь есть тысяча доказательств противного. Любой итальянец вам скажет, и любой англичанин. У этих двух наций нет человека, который хоть раз не встречался бы с мёртвыми, и как никак это два самых порядочных народа.

– Вы тоже уже встречали мертвецов?

– А как же. И не раз.

– Как это было?

– Не стану рассказывать, а то ещё разволнуетесь. Хотя один раз так просто, что не разволнуетесь даже. Во время войны я учился в Харроу. Как-то лежу я в постели – у меня инфлюэнца была – и пялюсь в окно. И вдруг на карнизе отец, стоит и честь отдает. Странно было только, что на офицерской фуражке у него два крыла. Как Меркурия изображают обычно. Я вскочил с кровати, и распахнул окно. Но он уже исчез. Это за полдень случилось. Отец погиб в то утро. Столько времени душа была в пути от Скагерраке до Харроу.

– А другая история?

– Та куда загадочней, это в Губбио произошло, не так уж давно. Но об этом я и вправду не могу сейчас.

– Губбио? Откуда мне так знакомо это название?

– Наверняка по легенде Святого Франциска, из «Фиоретти».

– Ну да, верно, волк из Губбио… с которым Святой Франциск заключил договор, что он не будет обижать жителей города, и они за это будут заботиться о его пропитании…

– И по вечерам можно было повстречать волка, как тот с корзинкой на шее обходит дома Губбио, и собирает дары.

– И Губбио так до сих пор и стоит?

– А как же, тут неподалёку. Посмотрите, когда выздоровеете. Не пожалеете, и не только из-за памяти о волке…

Ещё они много говорили и об Англии, второй родине доктора Элсли, по которой он так тосковал. Михай тоже очень любил Англию. Он провел там два очень сосредоточенных и мечтательных года, прежде чем отправиться в Париж и домой. В Лондоне он справлял оргию одиночества, иногда неделями ни с кем не разговаривал, кроме работяг в окраинных пивных, и то лишь парой слов перебросится, и всё. Любил жуткий лондонский климат, его мокрую рыхлую мягкость, в которой так легко утонуть, верную спутницу одиночества и сплина.

– Лондонский ноябрь и не месяц вовсе, – сказал он, – а состояние души.

Элсли горячо соглашался.

– Вот видите, и мне как раз в голову пришло, – сказал Михай, – что в лондонском ноябре я и сам однажды пережил нечто такое, что человека вашего склада наверняка укрепило бы в убеждении, что мертвые как-то есть. Меня укрепило лишь в том, что у меня с нервами нелады. Послушайте. Раз утром я работал на заводе, в помещении (говорю же, дело было в ноябре), когда меня позвали к телефону. Незнакомый женский голос просил, чтобы после обеда я непременно явился туда-то и туда-то по чрезвычайно важному делу – и назвал незнакомый адрес и имя. Я протестовал, наверняка это какое-то недоразумение. «Нет, нет, – возразил женский голос, – мне нужен венгерский джентльмен, который работает на заводе Батройда в качестве волонтёра – много там таких?» Нет, говорю, и имя сходится. Но скажите, о чём речь. Не может сказать… Мы долго говорили, в конце концов я пообещал, что пойду.

И пошёл, любопытно было. Какого мужчину не взволнуют трели незнакомого и приятного женского голоса в трубке? Знай женщины мужчин, они обо всём просили бы их по телефону и анонимно. Улица – Роланд стрит – расположена в той малоприятной части Лондона, за Тоттенхем Корт Роуд, к северу от Сохо, где живут те художники и проститутки, которым не хватает даже на то, чтоб поселиться в Сохо или Блумсбери. Точно не знаю, но по-моему, очень может быть, что в этих местах в Лондоне живут основатели религий, гностики и поклонники спиритизма поскромней. Весь квартал олицетворение духовного запустенья. Так вот, сюда мне нужно было явиться. Знаете, я невероятно восприимчив к настроению улиц и ландшафтов. Пока я пересекал тёмные улицы, ища Роланд стрит, в тумане – то был не fog, а mist, такая белая крапчатая морось, молочный туман, настоящий ноябрьский – меня так и пробрало чувство духовного болота, едва ли не до морской болезни.

Наконец, я нашёл дом и на табличке у парадного имя, что продиктовал мне незнакомый голос. Позвонил. Чуть погодя послышались шаркающие шаги, и заспанная, нечесаная прислуга открыла дверь.

– Чего вам? – спросила она.

– Не знаю даже, – ответил я, и был в замешательстве.

И тут как будто сверху, очень издали, чей-то оклик. Служанка задумалась, и некоторое время не проронила ни слова. Потом проводила меня до небольшой грязной лестницы, и сказала как принято в Англии: «Идите вперёд, и прямо». Сама она осталась внизу.

Наверху я обнаружил приоткрытую дверь и полутёмную комнату, в комнате никого не было, однако дверь напротив как раз закрылась, как будто в тот же миг кто-то покинул комнату. Памятуя указание прислуги, я пересёк комнату и открыл только что закрывшуюся дверь. Опять попал в полутёмную, старомодную, пыльную и безвкусную комнату, в которой никого не было, зато дверь напротив опять как раз закрылась, как будто кто-то как раз вышел. Опять пересёк комнату и открыл третью комнату, потом четвёртую. Дверь передо мной каждый раз тихо прикрывалась, как будто кто-то ступал впереди. Наконец, в пятой комнате… Хотя наконец, это я слишком, ведь и в пятой комнате не оказалось никого, но тут по крайней мере дверь передо мной не захлопнулась. У этой дверь была одна, та, в которую я вошёл. Но того, кто шёл впереди, в комнате не было.

В комнате горела лампа, и никакой мебели не было, кроме двух кресел. На стенах висели картины, ковры и всякая вышедшая из моды дешёвая дребедень. Поколебавшись, я сел в одно из кресел, и стал ждать. При этом всё чаще беспокойно озирался, так как понимал, что происходит что-то очень странное.

Не знаю, долго ли я просидел так, когда внезапно сердце ужасно заколотилось, я нашёл то, что сам того не сознавая, искал. С первого же мгновенья, едва войдя в комнату, я почувствовал, что на меня смотрят. И вот нашёл. На одной из стен висел японский ковёр с разными драконами и неопределимыми зверьми, и глаза у зверей были выложены крупными цветными стеклянными шарами. Теперь я видел, что у одного зверя глаза не стеклянные шары, а глаза, и они смотрят на меня. То есть за ковром кто-то стоит и смотрит на меня.

В любых иных обстоятельствах в голову пришло бы что-то вроде детективного романа, столько ведь читаешь об иностранцах, которые бесследно исчезают в Лондоне, и моя история начиналась точь-в-точь как мы представляем себе начало таких историй с исчезновеньями. Поймите, естественно было бы перепугаться, заподозрить преступное, приготовиться к обороне. Но ничего подобного. Недвижно, замерев, я продолжал сидеть. Потому что, представьте, то были знакомые глаза…

– Как так?

Глаза были глазами одного моего друга юности, некоего Тамаша Ульпиуса, который умер совсем молодым при трагических, хотя неясных обстоятельствах. Несколько секунд, и пропал испуг, и была какая-то бледная призрачная радость, какой-то призрак радости. «Тамаш!» – воскликнул я, и хотел заспешить к нему. Но в тот же миг глаза исчезли.

– А дальше?

– Да никакого дальше не было. Дальше была полная дичь. В комнату вошла женщина в летах, странная, старомодного вида, отталкивающая, с большими глазами женщина, и безо всякого по сути выражения на лице о чем-то спросила меня. Я не понял, она не по-английски говорила. Я по-французски, по-немецки пробовал, по-венгерски тоже, но дама лишь печально качала головой. Потом сказала что-то на незнакомом языке, теперь уже всё больше оживляясь, и при этом засыпая меня вопросами. Я ловил её речь, чтоб понять хотя бы, на каком она языке говорит. У меня слух на языки, даже на те, которых я не понимаю: я установил, что язык, на котором женщина говорит, не латинский, не германский, не славянский язык, но и не финно-угорский тоже, финский я учил когда-то в университете. И тогда я внезапно уверился, что на этом языке говорит она одна на целом свете. С чего я это взял, не знаю. Но так ужаснулся, что вскочил и помчался обратно, через комнаты, вон из дома.

– Где же объясненье? – спросил Элсли.

– Не могу объяснить это ничем, кроме ноября. Я оказался в этом доме из-за какого-то странного глупого недоразумения. Наша жизнь полна бессмысленных коинциденций…

– А глаза?

– Глаза мне наверно просто причудились, из-за странной обстановки, и лондонского ноября. Я по-прежнему убеждён: кто умер, тот умер.