О мальчишке Айвену доложили сразу, стоило ему выйти из таверны Николая.

Парень стоял за плетнём напротив Петровой таверны, у зарослей лопуха, и очень старательно ничего не делал.

Время от времени он приседал на корточки, что-то ковырял у земли, затем снова вставал и замирал, не сводя глаз с таверны.

Айвен сначала не придал этому значения, но потом всё же решил поглядеть на паренька.

Мальчишка так увлечённо караулил вход, что чужое присутствие не почуял, даже когда советник встал в трёх шагах.

А стоило прокашляться, как парень подскочил на месте.

— И что же вы задумали, молодой человек?

— А… — Ефим едва не сел на землю.

— Для начала, доброго дня.

— Д-доброго… — Мальчишка сглотнул. Веснушчатое лицо пошло пятнами. — А я… я просто гуляю здесь.

— С ножом? — удивлённо поднял брови Айвен.

Рука метнулась за спину. Мальчишка едва не вспорол себе рубаху. По глазам было видно, как лихорадочно ворочаются мысли в его голове.

— Ну… Я вот, — мальчишка присел и торопливо чиркнул лезвием по лопуху. — Траву подрезаю.

— Похвально, — кивнул Айвен. — Только ты здесь уже полчаса стоишь, а трава всё ещё не тронута. Никак не можешь решиться?

Вопрос попал в точку. Ефим замер и медленно выпрямился, открыл рот, но тут же закрыл. Уши парня горели. Он пытался понять, его схватили с поличным, или айвен случайно так задал вопрос. Он ведь и правда не мог решиться, вот уже полчаса…

— Мамка попросила, — зачем-то сказал он, будто это могло хоть что-то объяснить.

— Что попросила? Выполоть траву у чужой таверны, — невозмутимо спросил Айвен. — Ты ведь Ефим, сын горшечника Гаврилы. А живёт Гаврила на другом краю деревни, у глиняного спуска. Зачем горшечнику трава у Петрового плетня? Или он что-то недоброе замыслил? Тогда у меня к нему появятся вопросы. Может, он послал тебя следить за мной?

— Нет! Не за вами! — выпалил Ефим раньше, чем успел подумать.

— Отлично, — сказал Айвен с искренним удовлетворением. — Стало быть, следишь, но не за мной. Уже разговор. Тогда за кем?

Ефим промолчал, глядя в землю. Пальцы его стискивали рукоять ножа так, что бечёвка врезалась в ладонь.

— Давай, рассказывай, парень, — советник присел на край поваленной жерди, показывая, что никуда не торопится. — Сам, своими словами. Пока я не начал додумывать. Поверь, когда я додумываю, у людей начинаются неприятности. Причём у многих людей сразу.

И Ефима прорвало.

Начал он сбивчиво, с середины, с «а чего он», и «а она сама», но Айвен не перебивал, и слова постепенно выстроились в историю. Парень, вывалил всё, будто на исповеди. И про Марису, про то, как Ефим ходил за ней с прошлой весны. И яблоки носил, и рыбу жареную, и у забора караулил. Как решил уже твёрдо, что женится, когда годы выйдут. И как потом, в овраге, когда на них со Стёпкой насела собачья стая, — штук сорок собак, зуб даю! — Мариса сидела на берёзе над самым камнем и могла её раскачать, им бы всего-то по стволу выбраться, а она… а она слезла и убежала. Даже не обернулась. Стёпку за руку грызут, он кричит, а она бежит себе между деревьями, только макушка рыжая мелькает.

— Я тогда решил: всё, — Ефим шмыгнул носом и упрямо задрал подбородок. — Не нужна мне такая. Пусть хоть за кого выходит. Мы со Стёпкой мимо неё ходили и не глядели даже. Пускай знает.

— Пускай знает, — согласился Айвен. — А потом?

— А потом… — парень запнулся, и вся его гордая обида осыпалась разом, как сухая глина с сапога. Голос сел. — Потом барон этот. Она же почему вечером одна по задам шаталась? Потому что мы с ней не разговаривали. Ходила злая, одна, вот на него и… — он с усилием сглотнул. — Кабы я рядом был, как раньше, ничего бы не случилось. Я же её сторожил всегда, от беды уберегал. А тут обиделся, отвернулся и вот. Выходит, это из-за меня всё. Я не доглядел.

Он поднял на советника глаза, и в них, сквозь мальчишеские слёзы, горел огонь. Как правило, такой огонь горит в глазах мужчин, незадолго до больших глупостей.

— А раз на мне вина, значит, мне и исправлять, — закончил Ефим тихо и твёрдо. — Такое можно только кровью смыть. Я всё решил. Дождусь, когда этот… когда он выйдет, и…

Он не договорил, только дёрнул подбородком в сторону таверны. Пальцы на рукояти ножа побелели.

— А не страшно тебе? Он ведь барон, да еще и с охраной.

— Макс бы не испугался, — парировал парень, будто это был последний, решающий довод. — Он бы пошёл и сделал.

Айвен хмыкнул. Потом улыбнулся, неожиданно тепло, по-доброму, как улыбается усталый дядька смышлёному племяннику.

Если бы слухи были стихией, как огонь или вода, то Айвен был бы её повелителем. Практиком наивысшего ранга. Он чуял слухи нутром. Он собирал их, как пасечник собирает мёд: по капле с каждого цветка, не брезгуя ни бабьей болтовнёй у колодца, ни пьяным трёпом, ни детской похвальбой. Качество слухов значения не имело. Врали люди или верили в то, что говорят, путали, приукрашивали, неважно. Айвен всегда чувствовал, где в мутной воде пересудов лежит твёрдое дно правды, и умел составить из десятка кривых зеркал одно прямое отражение. Благодаря этой способности, он был чуть ли не самым осведомлённым человеком в баронстве. И стоило ему появиться в любом месте, и уже через час, он знал больше, чем местные.

И сейчас перед ним стоял не просто мальчишка с кухонным ножом, а обильный источник информации. Полный до краёв и совершенно бесхитростный.

— Пойдём поговорим, — сказал Айвен, поднимаясь с жерди.

— Туда? — округлил глаза Ефим.

— Туда, — безапелляционно ответил Айвен.

Он коротко повёл рукой, и от угла сарая, из тени, где ещё мгновение назад решительно никого не было, отделился воин в сером. Ефим отшатнулся и едва не сел в лопухи.

— Проследите, чтобы барон не показывался, — распорядился советник. — Нам с молодым человеком нужно место для беседы, а его милость там лишний.

— Он и не покажется, — ровно ответил воин. — Его милость с утра залился хмельным и валяется в отключке. Храп на весь этаж.

— Вот и отлично. Пойдём, Ефим.

Парень затравленно оглянулся. Позади него, шагах в пяти, уже стоял второй воин, возникший так же беззвучно, как и первый, и путей к отступлению не наблюдалось.

Ефим обречённо вздохнул, отдал по молчаливому требованию нож и поплёлся за серым советником, чувствуя себя преступником, которого ведут на баронский суд. Колени у него мелко тряслись, и он очень надеялся, что со стороны это не заметно.

* * *

В зале Петровой таверны стоял полумрак. Пахло вчерашним застольем. Айвен выбрал стол у окна, усадил Ефима на лавку, а сам собрался было сесть напротив, но не успел.

Из-за стойки, вытирая руки о фартук, вынырнул Пётр.

— Чего изволите? — хозяин склонился в поклоне. — Сидра? Кваску холодного? Пирогов? Могу яишню…

— Ничего не надо, — сказал Айвен.

Пётр закивал, но не ушёл. Он так и топтался у стола, перекладывал полотенце с плеча на плечо и заламывал руки так старательно, что не заметить этого не смог бы даже слепой.

— Говори уж, чего хотел, — вздохнул советник.

Петра будто подтолкнули в спину.

— Ваша милость! — он шагнул ближе, понизив голос до доверительного полушёпота. — Заступись, сделай милость! Управы ведь нет никакой! Староста наш, Сергей, совсем распоясался, творит что хочет! Сына у меня забрал, Егорку! Кровиночку мою, к бортнику этому старому в рабы прислужники отдал, а за что? А ещё выплаты обязал платить? Выплаты-то какие назначил! Это ж разорение, это ж хуже всякой десятины! Где ж такое видано, чтобы с честного человека, который… который…

— Который что? — вежливо спросил Айвен.

Пётр запнулся, но отступать было поздно.

— Который никому дурного не сделал! — выпалил он. — Я человек маленький, я семью кормлю! А тут и сына отдай, и плати! Несправедливо это, ваша милость. Не по совести. Ты человек государев, учёный, ты порядок знаешь. Отмени, а? Верни Егорку. И выплаты эти отмени кабальные…

Айвен слушал не перебивая. Лицо его ничего не выражало. Будто перед Петром стояла кирпичная стена, а не человек. Когда тавернщик выдохся и умолк, советник помолчал ещё немного и негромко заговорил:

— Да, ты прав. Староста у вас несправедливый.

Пётр просиял и открыл было рот, чтобы поблагодарить.

— … и излишне мягок, — закончил Айвен. — Радуйся, что тебе так мало досталось. Я ведь уже наслышан, Пётр, о том, что ты сделал. Раненого человека на порог не пустил. Товарища в бою бросил, он всю ночь у тебя во дворе на голой земле провалялся, кровью харкая, а ты за стенкой спал. И ведь знал. Своими глазами смотрел, как товарища толпой избивают, и пальцем не пошевелил. А до того таверну чужую отнять пытался, а конкурента своего и вовсе убить.

— Как, отнять⁈ — Пётр задохнулся от такой несправедливости и прижал полотенце к груди. — Как, убить⁈ Наговоры это, ваша милость! Я только сжечь хотел! Ну, таверну евойную. Да Николая из деревни прогнать, и всё! А чтоб убивать — ни-ни, и в мыслях…

Он осёкся. В наступившей тишине стало слышно, как наверху храпит его милость баронет.

— Ага, — покивал Айвен. — Значит, правду говорят.

Пауза висела долго. Пётр стоял, пытаясь найтись, что сказать, и по лицу его волнами прокатывалось запоздалое понимание того, что именно он сейчас сказал и кому.

— Радуйся, что вообще цел остался, — продолжил советник всё тем же ровным голосом, от которого у хозяина взмокла спина. — Суди я, я за такое приказал бы руку тебе отрубить. Таверну твою отдал бы тому, у кого совесть на месте, а тебя самого из деревни, на все четыре стороны прогнал. Так что, лучше ступай, Пётр, и молись, чтобы я и впрямь не стал решение старосты пересматривать. Я ответил на твою просьбу?

— О… ответили… — просипел Пётр.

Он поклонился, и не разгибаясь, задом отступил за стойку. А затем и вовсе сгинул в кухонной двери. Больше в зале он не показывался, лишь однажды из-за двери высунулась его рука и поставила на ближний стол кувшин с квасом. На всякий случай. Бесплатно.

Ефим сидел ни жив ни мёртв. Он смотрел на серого человека напротив, и в голове у него билась одна мысль: этот приезжий в деревне всего второй день! А знает он всё и про всех. Кто чей сын, кто где живёт, кто кого не пустил на порог, и кто что шептал за кувшином. Спрашивается, откуда? Парень поёжился. Спрашивать ему совершенно не хотелось.

— Ну что, — советник наконец сел напротив и сложил руки на столе, прерывая размышления парня. — Вернёмся к нашему делу. Девчонка твоя, значит, Мариса. Ведь так? — спросил он, будто на допросе, и дождавшись кивка продолжил. — Ты любишь её, значит.

Ефим вспыхнул до корней волос. Открыл рот, чтобы возразить, покраснел ещё гуще и не стал ничего говорить.

— Хорошо, что не отпираешься, — одобрил Айвен. — Врать ты всё равно не умеешь. Теперь слушай меня, Ефим, сын Гаврилы. Слушай внимательно, потому что повторять я не буду, а сказать хочу важное.

Он чуть подался вперёд.

— Ты в своей девушке разочаровался. Бывает. Так случается со всеми, кто про живого человека напридумывал всякого, а ожидания не оправдались. Но ты подумай вот о чём. Ты говоришь: на вас звери напали, а она сбежала. Так?

— Так, — набычился Ефим. — Бросила и сбежала.

— А что было бы лучше? — Айвен поднял брови. — Чтобы она осталась, и её те звери загрызли? Чтобы ты сейчас не обиду носил, а на могилку ходил? Вы с другом живы, девушка твоя тоже. Всё вышло как нельзя лучше, а ты недоволен. Обида твоя пройдёт, поверь старому человеку: год-другой, и сам будешь вспоминать со смехом. А вот девушка твоя жива и это главное. Это единственное, что вообще имеет значение.

— А Макс ведь не испугался, — заявил Ефим. Прозвучало это упрямо, но уже без прежнего запала. — И Елена, хоть и баба, но не побежала.

— Да, это так, — задумчиво кивнул Айвен, и что-то в его глазах на мгновение сместилось, будто он сделал в невидимой книжице невидимую пометку. — Это так. Но о Максе позже. Но ты так и не ответил. Ты ведь злишься, что она тогда убежала. А чего ты хотел? Чтобы она рядом с тобой на камень встала и с собаками дралась? И погибла у тебя на глазах?

— Ну… нет, но…

— Никаких «но». Запомни на всю жизнь, пригодится. В таких делах женщин надо первым делом убирать подальше, чтобы под ногами не путались. Она убежала — и правильно сделала. Это лучшее, что она могла. Женщины эмоциями живут, а мужчины дело делают. А дело делается с холодной головой. Где эмоции, там ты и сам погибнешь, и её погубишь, пока спасать бросаешься. Женщины у нас, у мужчин, эмоции вызывают, такова их природа, и ничего худого в этом нет. Но эмоции во время боя — верная смерть. Понял меня?

— Понял… — выдохнул Ефим. — Но я всё равно за неё отомстить должен, — он упёрся взглядом в столешницу. — Должен, и всё тут.

— Должен, — неожиданно легко согласился советник. — Только давай разберёмся, что ты ей на самом деле должен. Мести твоей ей не надо. Ну зарежешь ты барона… вернее, попробуешь и умрёшь у его порога, но допустим даже, что зарежешь. Ей от этого что? Тебя повесят, мать твоя поседеет, а девчонка останется одна со своей бедой, да ещё и с твоей смертью на совести. Богатое приданое, ничего не скажешь.

Ефим молчал.

— А теперь послушай, что ты ей должен на самом деле, — голос Айвена стал мягче. — Ты сам сказал: не доглядел. Верно сказал, честно. Так вот, лучшее, что ты можешь сделать, доглядеть теперь. Позаботиться о ней. Быть рядом. Не с яблоками и не с рыбой жареной, а просто рядом: чтобы она знала, что не одна. Ей сейчас худо так, как тебе и не снилось, и худо будет ещё долго. А девушки в такие времена, бывает, такого себе надумывают… Бывает, что и руки на себя накладывают. И вот тогда уже ничего не исправишь, никакой кровью. Так что твоя служба теперь, смотреть, чтобы она глупостей не наделала. Это труднее, чем с ножом в лопухах сидеть, но стократ полезнее.

Парень поднял голову. По лицу его было видно, как тяжело, со скрипом, разворачивается в четырнадцатилетней голове вся картина. У него, кажется, мир перевернулся и открылся с новой стороны.

— Ошибиться каждый может. И ты со своей обидой, и она со своим страхом. Главное, как к ошибкам относиться. Можно кровью смывать. А можно исправить то, что исправляется.

Ефим сидел выпрямившись. Глаза его горели уже совсем другим огнём: он преисполнился мудрости и готов был к новым глупостям. Внутри, вытесняя мутную жажду мести, разгоралось новое ясное чувство собственной важной миссии. Он нужен Марисе. У него теперь служба. Он будет рядом и будет её беречь.

— Тогда… тогда я пойду Марису искать! — Он возбуждённо вскочил с лавки. — Её же с утра дома нет, вся деревня уже шепчется! Я все её места знаю: и иву у озера, и сеновал Глафирин, и…

— Подожди, успеется, — легко сказал Айвен.

Сказано это было негромко, но Ефима будто за шиворот поймали. Он замер, не донеся ногу до пола.

— Ты мне лучше другое расскажи. Ты вот всё Макса поминаешь. А расскажи-ка о нём поподробнее. Уж не тот ли это парень, что в Николаевой таверне так хорошо готовит?

У Айвена была здесь своя цель, поважнее баронских безобразий. Слишком много нитей сходилось в последние дни в один узел.

— Да тот самый! — Ефим даже удивился вопросу. — Макс! Он же… да он же…

Парень задохнулся, не находя слов, а потом его снова прорвало, теперь на тему нового жителя их деревни. Мальчишеский восторг хлынул через край, как молоко из забытого на огне горшка.

— Он готовит так, что дядька Петя вообще не понимает, что происходит! У Петра вся деревня годами ела и не жаловалась, а теперь к Николаю не протолкнуться! Шаурма у него! Котлетни эти! Борщ красный! Я всё мечтаю, когда он нас со Стёпкой к себе работать возьмёт, Генка обещал словечко замолвить! Очень уж хочется попробовать тот самый чудо-суп…

— Из рыб и трёх десятков круп, — хмыкнул Айвен, уже слышавший про песню.

— Ага, он самый! — просиял Ефим. — Так вот, это всё про него, про Макса! А ещё… — парень воровато оглянулся на кухонную дверь и понизил голос. — Мы ведь на него по первости сами напали. Ну, не знали, кто он такой. Думали, чужак, ходит тут, наших девчонок смущает… Втроём подкараулили, с дубинами. Так он, знаете что? Он кулаком дубину разбил! В щепки! Мы все обалдели, я такого в жизни не видел!

— Прямо кулаком? — уточнил Айвен с лёгким сомнением.

— Ага!

— Может, палка и не палка вовсе была, а гнилушка надломленная?

— Да нет же! — Ефим аж привстал от возмущения. — Какая гнилушка! Огромная дубина, свежая, толще ножки от стола! Ещё и с сучком! Стёпка её потом поднимал, обломки эти, говорил, её топором с трёх ударов не перерубишь. А Максу хоть бы что, даже руку не ободрал!

— Любопытно, — сказал Айвен.

— А ещё он броненосов победил! — Ефима несло дальше, и остановить его теперь смогла бы разве что упряжка волов. — Сам! Троих!

— Броненосов? — советник чуть наклонил голову. — Это такие хищники, под полтонны весом? И прямо сам?

— Ну… — парень слегка сбавил, честность боролась в нём с восторгом и почти победила. — Вернее, одного броненоса. Двух других Павел с Еленой добивали, ну и Макс помогал. Но одного он сам убил! Простым кинжалом! Броненос же огромный, весь в костяной броне, его мечом не всякий воин пробьёт, а Макс подобрался и воткнул ему кинжал прямо в шею, в щель между пластинами! Я своими глазами видел, мы со Стёпкой на камне стояли! И я видел, как у него клинок засветился! Честное слово, голубым таким светом!

— Рассказывай, рассказывай, — кивал Айвен.

И Ефим рассказывал. Про собак, которых было то ли десять, то ли сорок, смотря на каком месте рассказа фокусировался парень. Про то, как Макс с Павлом и знахаркой примчались им на выручку, будто их кто позвал. Про кошачьего медведя, которая понимает человечью речь. Про то, как Макс такое сготовил, что деревня третий день на ушах ходит.

Айвен слушал, изредка кивал, подливал парню квасу из петровского кувшина. Лицо его выражало ленивое любопытство. А внутри, за этим лицом, работала счётная машина, и работала она на полных оборотах.

Картина складывалась любопытная. Парень явно одарён, причём обладает немалой силой. И это при том, что чутьё Айвена не находило в парне у очага никакого ранга вовсе. А это странность. Да и другие, не менее удивительные факты. Убитый броненос, это не шутки. А Ефим и правда его видел, такие детали не придумаешь. Готовка, от которой люди ходят будто заворожённые, а ведь именно это слово, «заворожённые», твердила та перепуганная хозяйка в Дубовом Яру. И Варвара это поминала, когда, будучи одержимой, шептала про Макса и его науку нечистую. Тогда Айвен отложил её слова в дальний ящик: мало ли что болтает баба, у которой сгорело полдвора и уехали постояльцы. Но это были разрозненные детали, которые вместе, составляли картину.

И казалось бы, зачем советнику тайной Канцелярии какой-то мальчишка. Он выбивался из общей картины, будто был не на своём месте. И это было не нормально, будто жирное пятно на выбеленной стене. Айвен не мог не заметить такого. А любое отклонение от нормы, было необходимо держать на контроле. И это не профдеформация, это опыт, который помог сохранить не один десяток жизней.

— А давно Макс так умеет? — спросил он между делом. — Ну, дубины ломать, броненосов бить. Сызмальства, поди, тренировался?

— Да кто ж его знает, — Ефим вытер нос рукавом. — Он же нездешний. Он только неделю назад из Дубового Яра прибыл, а уже столько всего здесь наделал! И таверну поднял, и нас спас, и Марису… — парень запнулся на имени, засопел, но справился. — В общем, столько наделал, что иным на три жизни хватит.

Слишком много совпадений на одного человека. А в совпадения особый советник Тайной канцелярии не верил примерно с тех же лет, в каких сейчас пребывал сидящий напротив Ефим.

«Всё любопытнее и любопытнее, — думал Айвен, глядя, как парень допивает квас и вытирает губы. — Похоже, этот Макс, личность легендарная. И если о нём судачили ещё в Дубовом Яру, стало быть, оно того стоит. Надо присмотреться к этому Максу повнимательнее.».

— Ну что ж, — советник поднялся из-за стола. — Благодарю за беседу, Ефим, сын Гаврилы. Ты мне помог, а я такое не забываю. Нож свой заберёшь у воина за дверью, и отцу его отнеси, я проверю. Ступай. Ищи свою Марису.

Ефима дважды упрашивать не пришлось. Он сорвался с лавки, на пороге запнулся, обернулся и, отчаянно покраснев, выпалил:

— Спасибо, господин советник! Я… я догляжу! Вот увидите!

И дверь хлопнула. За окном мелькнула вихрастая голова — парень нёсся по улице так, что из-под пяток летела пыль, и весь его вид излучал такую решимость, что встречные бабы шарахались к плетням.

Айвен постоял у окна, глядя ему вслед.

Когда-то и он таким был. Молодым, наивным… Но не болтливым. Однако и в нём, где-то в глубине души, еще живы настоящие, искренние мальчишеские чувства. Порой приятно послушать таких вот ребят. Прожить вместе с ними их переживания. Калаган этого никогда не поймёт.

— Уж лучше пойду еще прогуляюсь, — произнёс он. — Столько волнения навеяло.

Воин, стоящий в тени, лишь кивнул.