Охотники из отряда Зеона были связаны, и на их счёт теперь можно было не беспокоиться. А вот воинов сопровождения необходимо было убрать.

Молодой кашевар умер первым, так и не выпустив из руки ложку. Он был ближе всех и даже успел схватиться за меч, а дальше просто поломался пополам в поясе, будто тростинка. А затем Зеон швырнул его прямо в костёр.

Бородатый был опытнее, к тому же он был ранен и в прямой бой не лез. Моментально оценив обстановку, он ушёл вбок, крикнув через плечо:

— Стреляйте! Стреляйте, чего встали!

Пока бородатый крутился вокруг Зеона, второй воин торопливо взводил арбалет. Бородатый кружил, держал дистанцию, тыкал остриём, не подпуская Зеона ни к себе, ни к стрелку. Хороший был воин и делал всё по науке. Вот только это ему не помогло.

Уже через две секунды Зеон поймал его клинок голой ладонью. Сталь заскрежетала о почерневшую кожу, как о камень. Сверкнула искра, а потом клинок застрял намертво. Мгновение они стояли друг против друга: воин, всем весом налегающий на рукоять, и охотник, стиснувший лезвие в кулаке.

— Ты был толковым воином, — сказал Зеон.

Вторая его рука вошла бородатому под рёбра.

Щёлкнул арбалет.

Среагировав на звук, Зеон подался в сторону. Болт ударил его в то же самое плечо. Зеон зарычал от боли и медленно повернулся. Глаза его сулили смерть всему живому.

Стрелок, который сначала пытался зарядить следующий болт, встретившись глазами с бессмертным, бросил арбалет и побежал.

Если бы он сиганул в овраг следом за Калаганом, может и остался бы в живых, но он помчался к лошадям, вниз по склону, туда, где у ручья возился со стреноженными конями последний из воинов.

Зеон настиг обоих в три прыжка. От ручья раздались лишь два вскрика, да ржание коней. Потом крики оборвались. Стало слышно, как ржут кони, продираясь сквозь кусты вверх по склону.

Зеон вернулся на прогалину неторопливым шагом. Энергия гуляла по жилам горячими толчками, просилась наружу, и он впервые за много дней не сдерживал её и не прятал. Лицо его стремительно теряло человеческие черты: скулы заострились, глаза налились ровным багровым светом, а оскал смотрелся жутко.

У телеги скулил раненый гвардеец, он полз прочь, загребая землю локтями.

Зеон прошёл мимо него к телеге. Этот подождёт, никуда не денется. Сначала нужно уделить должное внимание своим.

Волк уже не сиял. Он вжался в угол телеги и смотрел на приближающегося командира снизу вверх. В телеге, кроме него, никого не было. Тарас исчез, лишь брызги крови из рассечённого предплечья и свидетельствовали о том, что он вообще здесь был.

Зеон стиснул зубы. Ему захотелось взреветь от злости. Вот поганец, обвёл-таки командира вокруг пальца.

— Господин… — Волк зачастил, давясь словами. — Господин, я вам верен! Я всегда, я с самого начала!.. Я на допросе молчал, меня зельем поили, а я про ритуалы ни словечка!.. Волк своих не выдаёт, вы ж меня знаете, я собак ваших растил, коней лечил… Не убивайте, господин! Я вам ещё пригожусь! Я что хотите…

— Знаю, что верен, — сказал Зеон и ударил. — Но верность труса, это даже не смешно. Это ничтожно.

Волк в последний миг дёрнулся, Удар, что должен был оборвать его жизнь, пришёлся вскользь, отбросив зверолова на дно телеги. Волк лежал глядя вверх, его грудь судорожно вздымалась, с булькающим присвистом. Глаза нашли лицо командира, и в них, сквозь боль, проступило огромное, детское недоумение.

— Я же… тебе служил… — прохрипел он. — Верой и правдой… За что?..

— Именно поэтому, — спокойно ответил Зеон. — Ты слишком много знаешь.

После чего бессмертный закончил начатое. То, что осталось в телеге, уже никому и ничего не смогло бы рассказать.

Зеон распрямился и повернулся к лесу.

— Тара-ас! — позвал он нараспев, и голос его покатился между стволами, множась и дробясь. — Выходи, Тарас! Ты же умный, ты понимаешь: на путах орденская печать, тень тебя с ними не примет, далеко всё равно не уйдёшь! Выходи сам, и я сделаю всё быстро. Слово даю. А станешь бегать…

Тень у поваленной осины дрогнула. Зеон метнулся туда, но когти его вспороли пустой сумрак. В десяти шагах левее, из-за корней, поднялся смазанный силуэт.

— Хрен тебе, Зеон! — Голос у Тараса срывался, левый рукав набух кровью, но держался теневик зло и весело. — Ты меня не убьёшь! Я тебе пять лет служил, думал, ты своих не бросаешь, а ты своих первыми добиваешь!.. Но всё не зря. Я хорошо тебя изучил. Так что давай, лови, командир! Побегай!

Тень Тараса стремительно понеслась между деревьями, прямо к оврагу. Путы жгли его, не давали раствориться целиком, каждый нырок давался с большим трудом, но страх смерти лучший стимул выкладываться по полной. Зеон прыгнул следом, раз, другой, снёс плечом молодую берёзу, рванул когтями очередную тень, но Тараса не достал. Теневик уходил вглубь, петляя, как заяц, запах его крови обрывался и снова начинался в самых неожиданных местах.

Зеон остановился на границе света и лесного сумрака. В нём кипело желание догнать и разорвать на части предателя. Из-за него всё. Охотник узнал Зеона и едва не раскрыл его. а потом и вовсе спровоцировал. Зеон так легко обманывал инквизитора, а Тарас всё испортил. Сначала случайно, а потом нарочно.

Всё внутри Зеона кипело и требовало немедленной расправы над бывшим разведчиком. Но сквозь гнев уже пробивался холодный голос разума. Сейчас не время он и так успел наворотить дел. Сейчас нужно уходить. Таинственные существа из-за барьера будут недовольны, но когда они вообще были довольны?

Он развернулся к телегам, чтобы собрать необходимые вещи и выбрать коня, но не успел.

Из оврага поднималось солнце.

* * *

Калаган непозволительно долго выбирался наверх.

Падение он помнил урывками. Кусты, камни, короткий полёт и удар о дно, от которого в правой лодыжке что-то хрустнуло, а повреждённое бедро полыхнуло белым. Он лежал в ручье, глотал воду пополам с воздухом и слушал, как наверху умирают его люди. Слушал крики и хрипы, пытаясь скорее прийти в себя. И злость, вспыхнувшая в нём, помогла найти силы на подъём вверх по склону.

Он поднимался по осыпи, подтягиваясь на руках, волоча ногу, и с каждым локтем подъёма в нём всё ярче разгорался огонь.

Последние метры он уже не полз, а поднимался вверх подобно столбу света.

Пламя требовало выхода, и Калаган, перешагнув через край оврага, уже знал, что будет дальше.

Он встал над обрывом, балансируя на одной ноге. Некогда белоснежное одеяние пропиталось грязью и водой, но это не мешало фигуре инквизитора лучиться светом.

Глаза его устремились к исчадию тьмы, что водило его за нос с ночи.

— Доброго тебе дня, Зеон. Постараюсь доставить тебе побольше мучений перед смертью.

— Да вали обратно в дыру, из которой вылез!

Зеон ударил первым.

В рукопашную он предусмотрительно не полез. От света, которым сиял инквизитор, Зеону было не по себе. Кожу саднило, а сила, что текла внутри, норовила скукожиться и забиться в самый дальний уголок.

Не долго думая, Зеон подхватил здоровенный камень и запустил им в Калагана. Инквизитор инстинктивно качнулся в сторону, и валун прогудел мимо, врезавшись в землю за спиной смотрителя. Камень поднял фонтан грязи и земли устроив небольшой оползень, затем покатился вниз, в овраг, сбивая с пути молодые деревья.

Следом полетел второй валун, а потом и вывороченный с корнями ствол молодой сосны, брошенный, как копьё. От камня смотритель увернулся, а дерево принял на выросший из ладони световой клинок. Сосна, наткнувшись на жидкий свет, лопнула вдоль, разлетевшись двумя горящими половинами.

Зеон нутром чуял, что лучше не приближаться к инквизитору и старательно держал дистанцию. Он кружил по кромке леса, ныряя за стволы, и швырял всё, до чего дотягивались когти: камни, коряги, обломки телеги. Соваться под лучи обжигающего света он не желал.

Калаган тоже ждать не собирался. Он вскинул левую ладонь и прицельно ударил лучом.

Слепящий луч сорвался с руки и прошил опушку насквозь, оставив в подлеске дымящийся тоннель. Зеон в последний миг ушёл перекатом. Калаган повёл ладонью, срезая лучом кусты, будто косой, и второй удар пришёлся Зеону в бок.

Такой боли Зеон не испытывал никогда в жизни. Всё его нутро содрогнулось.

Поляну накрыло нечеловеческим рёвом, по воздуху поплыл запах палёного. Зеона отшвырнуло и протащило по земле. Он стал вертеться в прелых листьях сбивая пламя.

Калаган, не давая Зеону встать, пошёл вперёд, подволакивая ногу и держа ладонь наготове.

Тут его и подвела полученная рана.

Хрустнувшая под здоровой ногой ветка заставила Калагана пошатнуться. Смотритель на мгновение припал на колено, но Зеону, который наблюдал за Калаганом из тени, этого хватило.

Зеон одним прыжком преодолел дистанцию в двадцать шагов, оказавшись с инквизитором вплотную, делая луч бесполезным.

Калаган успел вскинуть левую ладонь и начал плести новую печать.

Когтистая лапа сомкнулась на его запястье.

Раздался мерзкий хруст. Инквизитор ощутил его всем телом, до самого затылка. Мир вспыхнул осколками. Зеон расхохотался, сдавливая хватку на шее и одновременно выламывая кисть.

Однако Калаган, несмотря на острую боль, не закончил плести печать. А из-за ослепляющей боли, влил столько энергии, что она практически взорвалась.

Левая ладонь, зажатая в хватке Зеона, вспыхнула обжигающим светом.

Зеон от неожиданности взвыл и отбросил Калагана в сторону.

От яркой вспышки правая рука Зеона превратилась в обугленную культю.

Ослеплённый болью и бешенством, Зеон взревел, пытаясь хоть как-то унять выжигающую его изнутри светлую отраву.

— Я тебя заживо сожру, — взревел Зеон, и шагнул к Калагану.

Инквизитор, с повреждённым бедром и вывернутым левым запястьем, ненадолго ослеп от боли. Он врезался спиной в ствол поваленного дерева, и сейчас лежал в куче трухи. У него болело всё тело, и он молил солнце, о том, чтобы его раны не оказались смертельными. Но и противнику досталось.

Одно Калаган знал точно, всегда может быть хуже. А еще боль, разрывающая его тело, может закончится прямо сейчас. И это не чудо. Это произойдёт, если Зеон доберётся до него.

Дальнейшее смотритель делал на одной выучке, потому что думать сквозь такую боль было невозможно.

Зеон надвигался, и вёл он себя, будто зверь. И как Калаган это упустил? Он же был на расстоянии вытянутой руки от него и не почуял. И сейчас он не чует. А Зеон сам не понимает, что назад пути уже нет. Тьма охватила его тело и разум, трансформируя в тварь, далёкую от человеческого рода. Да, он добился бессмертия, но какой ценой…

Броня Зеона горела в двух местах, из пробитого бока при каждом движении плескало тёмным, но он шёл добивать инквизитора… И не только. В багровых глазах была ярость и голод…

Калаган влил всю оставшуюся энергию в правую руку и направил в потерявшего разум Зеона.

Инквизитор не целился, да в этом и не было необходимости. Широкий луч раскрылся навстречу озверевшему Зеону. И весь свет, что сохранялся в Калагане, ушёл в световой клинок одним лучом.

Поляну выбелило. Исчезли тени и цвета, на один бесконечный миг остался только звенящий белый мир и чёрный силуэт в центре, насквозь прошитый сиянием.

Потом свет схлынул.

Почерневший от копоти Зеон качаясь стоял на ногах. Зеон дымился, будто головня, а в правой стороне груди, ниже плеча, зияла сквозная дыра, с обугленными краями, в которую вошёл бы кулак. Любое живое существо с такой дырой было бы мертво. А этот стоял и смотрел на свою грудь с почти человеческим недоверием.

Калаган так и лежал с выставленной вперёд рукой, и молил Солнце.

«Ну пожалуйста, еще крупицу света, пока он стоит…»

А у ног Зеона в вытоптанной, выжженной траве лежал растрескавшийся амулет. Тусклый камень в оплётке из тёмного металла на пережжённом обрывке верёвки. Камень мелко дрожал, как издыхающее насекомое.

И в этот момент, чутьё смотрителя, молчавшее двое суток, взвыло.

Тьма стояла перед ним стеной. Густая, глубокая, выкормленная кровью, и несло от неё ритуалами, могилами и забарьерной дрянью. Да так, что Калагана, и без того побитого и повидавшего всякое, замутило и едва не согнуло пополам от приступа тошноты. Всё это время оно ехало рядом и улыбалось.

И ведь Зеон сам это с собой сделал.

— Какой же ты идиот, — произнёс Калаган. — Ты даже не представляешь, что сделал.

Тварь зарычала. Хотя это больше походило на вой боли.

Зеон сделал неверный шаг вперёд, навстречу Калагану, и тут произошло то, о чём Калаган молил Солнце. В его ладони сверкнула маленькая искорка.

Зеон взвыл. Его затуманенный болью разум спасовал. Инстинкты взяли над ним верх. И увидев лучик света, что причинил ему столько боли, он закричал от ужаса.

И Зеон побежал.

Охотник, будучи в состоянии шока, и сам не ожидал от себя этого крика. Сил в нём оставалось много, чудовищно много, куда больше, чем в искалеченном инквизиторе. Он был быстрее и живучее. По всем правилам этого мира он должен был сделать два шага и оторвать инквизитору голову.

Но всё в нём выло от ужаса от одной мысли, что нужно прикоснуться к этому человеку.

Ведь ещё одна такая волна и он умрёт по-настоящему. Со всей своей чудовищной мощью. И даже четвёртый ранг не спасёт.

Зеон не помнил, как бежал.

Он уходил огромными прыжками, ломая подлесок, не разбирая пути — прочь от прогалины, от белого пламени. Он не оглядывался. Оглядываются проигравшие, а он не проиграл, твердил Зеон в такт прыжкам, он выбрал жизнь, это разные вещи, совсем разные…

Уже глубоко в дремучем лесу, задыхаясь от бешеного бега, он задумался:

— Почему я не взял меч? Почему не грёбанный меч? Почему я сражался когтями? Я же не зверь какой-то…

* * *

Калаган сидел на выжженной земле, привалившись спиной к камню, и смотрел вслед монстру. В лесу давно уже ничего не шевелилось, но Калаган всё смотрел. Он чуял, как сгусток тьмы уходит всё дальше и дальше с нечеловеческой скоростью.

— Беги, — сказал он хрипло. — Далеко не убежишь. Теперь-то я твой запах знаю. Я тебя не оставлю, буду гонять, пока не сдохнешь.

Калаган опустил взгляд на вывернутую культю, прижатую к груди, и позволил себе три долгих вдоха, чтобы просто посидеть с закрытыми глазами.

Подняться получилось с четвёртой попытки. Левая нога не слушалась. Левая рука тоже приказала долго жить. Он подхватил с земли жердину и, опираясь на свой импровизированный посох, направился к месту недавней стоянки.

Молодой кашевар лежал у рассыпанного кострища. Бородатый был в пяти шагах, с собственным мечом в груди. Ещё двоих смотритель нашёл внизу.

Одного разорвало на части, второй, как ни странно, был еще жив, хоть далеко и не уполз. Он лежал на боку в двадцати шагах от телеги, и грудь его была пробита насквозь ударом когтей. Как он с такой раной ещё дышал, знало одно Солнце. Гвардеец услышал шаги, скосил глаза и попытался что-то сказать. На губах вздулся и лопнул кровавый пузырь.

Калаган тяжело опустился рядом на здоровое колено.

— Тихо, тихо, — сказал он. — Не говори, дыхание береги.

— Г-господин смотритель… — прочитал по губам инквизитор. — Это не Самсон, это тварь…

— Тварь ушла. Мы её прогнали. Ты её отвлёк, я солнечным светом пожёг. Считай, вдвоём сработали.

Воин смиренно кивнул.

Калаган посмотрел на пробитую грудь, на розовую пену в углах губ, на серое, заострившееся лицо. Парню было лет двадцать пять, и видно было по глазам, что он не готов умирать. Вот только с такими ранами долго не живут. Ему оставалось минут десять. А еще парню было чудовищно больно.

— Я умру? — спросил воин одними губами.

— Помрёшь? — Калаган хмыкнул, изображая бодрый тон и покачал головой. — Выдумал тоже. Рана скверная, врать не буду, но не смертельная. Тебя ведь немного зацепило, повезло, считай. Сейчас передохнём, перевяжу тебя, доедем до барона, а там лекари тебя за неделю на ноги поставят. Всё будет хорошо, воин. Слышишь? Всё будет хорошо. Ты мне вот что скажи: тебя дома-то ждёт кто?

— Мамка… — гвардеец слабо, недоверчиво улыбнулся разбитыми губами. — Мамка ждёт… и сестрёнка…

— Ну вот и славно. Закрой глаза, отдыхай. Я рядом посижу.

Гвардеец послушно опустил веки. Лицо разгладилось, тревога отпустила, и он ещё успел устроиться щекой на подложенной ладони смотрителя, чтобы было удобнее.

Рука Калагана коротко вспыхнула.

Гвардеец глубоко вздохнул, свободно, без хрипа и больше не выдохнул.

Воин ушёл спокойно. Ни боли, ни судороги: белое пламя умело не только жечь.

Калаган осторожно опустил его голову на траву, закрыл рукой приоткрытый рот и некоторое время сидел не двигаясь.

— Старею…

Это был хороший воин. Погиб он в бою, как настоящий мужчина. А что смотритель избавил его от мучений, так какая разница, если он и так был обречён.

— Милосердие, — выплюнул Калаган, и судорожно вздохнул, оглядывая поле недавнего боя. — Спи, воин, — сказал инквизитор, похлопал парня ладонью по плечу и, кряхтя, начал вставать.

У телеги его ждало последнее дело. То, что тварь сделала со своим человеком, со звероводом, Калаган рассматривать не стал, лишь накрыл обрывком одеяла. Второго конвоируемого не было вовсе: ни тела, ни живого. Только кровь на бортах.

— Сожрал он его что ли?

Смотритель стоял посреди прогалины, опираясь на посох, и трезво оценивал своё положение. Положение было дрянь. Шесть тел, повозка, лошади разбежались, хорошо если пара вернётся на запах овса. Нога не держит, левой кисти, считай, нет, сила выжжена до донышка. Надо бы тела в повозку сгрузить, а он и ведро воды сейчас не подымет.

— Долгонько же я провожусь… — пробормотал он.

— Давай подсоблю, инквизитор, — сказали из-за спины.

Калаган развернулся быстрее, чем полагалось человеку в его состоянии, и ладонь его уже тлела.

У кромки леса стоял пленник. Тот самый черноволосый, что утром «обознался» спросонья. Левый рукав задубел от крови, лицо серое, связанные руки он держал перед собой. Стоял охотник на свету, в трёх шагах от ближайшей тени.

— Тихо, тихо, — сказал Тарас. — Я помочь пришёл. Помогу и всё расскажу, что знаю. А знаю я много. Только путы разрежь, со связанными руками я не работник. А как оказалось, сам я с ними не справлюсь, уж пытался.

— Оно и понятно, — Калаган опустил ладонь, но тлеть она не перестала. — Эти путы только я и смогу снять. Ну, или кто-то моего ранга в культе Солнца. На то они и созданы.

Тарас кивнул, не споря.

— Сбегать не собираюсь, — сказал он. — В лесу Зеон, а ты сам видал, что он со своими делает. Волка… — теневик на миг запнулся, и весёлая наглость впервые сползла с его лица. — Волк ему пять лет служил.

Калаган сощурился, и Тарас, заметив это, продолжил:

— Я с тобой поеду, к барону, и всё выложу: и про ритуалы его, и про то, как он людей кровью поил, и про гостя ночного, с которым он шептался, когда думал, что никто не слышит. Всё расскажу. А потом, — глаза Тараса нехорошо блеснули, — потом я хочу быть рядом, когда его прижмут. Хоть свечку подержать.

Калаган смотрел на него долго. Чутьё, отмытое и злое, ощупывало пленника со всех сторон и находило многое: и тень, въевшуюся в самое нутро, и старую кровь на совести, и страх. Но той тьмы, зеоновой, могильной, в нём не было. Обычный лихой человек, каких смотритель за свою службу перевешал десятками.

Этот, для разнообразия, мог пригодиться живым.

— Подойди, — сказал Калаган.

Он перехватил посох подмышку, и коснулся пут светящимся пальцем. Орденская вязка расползлась сухими волокнами. Тарас растёр запястья, покосился на повреждённую руку инквизитора и на его ногу, но смолчал. Дело было дрянь, но Калаган и сам это прекрасно знал.

— Уговор такой, — сказал смотритель. — Если довезёшь меня и тела до барона, то будешь жить и говорить перед судом как свидетель, а не как разбойник. Соврёшь хоть в мелочи, или в тень нырнуть надумаешь…

— Да понял я, — Тарас поморщился. — Сгорю, как сноп. Вы, солнечные, других присказок и не знаете.

— Других нам и не надо. И эта работает.

— И вот еще, — Тарас протянул Калагану небольшой камешек. — Это Зеон обронил. Мне кажется, это ценная вещь.

Калаган поглядел на растрескавшийся амулет в ладони теневика, и тихо рассмеялся. А ведь это артефакт, какими пользуются в тайной канцелярии…