Обед вышел долгим и шумным, как все обеды, за которыми прощаются.

Мы сдвинули столы вместе, чтобы уселись все, и всем хватило места.

Николай, по такому случаю, выставил особую наливку, которую привёз ему в последней партии Борис.

Анатолий выставил остатки копчёной рыбы. Егорка, отпросившийся у Тихона, сидел рядом с матерью и важно объяснял всем, что мёд к ухе не подают, но если очень хочется, то он принесёт.

По многочисленным просьбам трудящихся я варил легендарную уху.

Просьбы начались ещё утром и поступали примерно каждые четверть часа. Сначала Владислав намекнул, потом Георгий с дочерью. Потом и Володимир стал как бы невзначай расспрашивать, а что это там за суп такой, из рыб и трёх десятков круп? Масла в огонь подливал Борис, который припомнил, что супы у нас были хорошие, а Владислав то и дело охал, что супов давно не подавали. Потом Генка, сославшийся на общественное мнение, глядя в потолок произнёс: «Может, супешник сегодня из рыб приготовить». А потом уже все хором, потому что слух разошёлся, и уху к обеду ждали, как событие.

Виноват во всём был, конечно, Ратибор со своей балладой.

Три десятка круп я, разумеется, не осилил. Начнём с того, что тридцати разных круп в этом мире, кажется, вообще не существует, а из тех, что были у нас в закромах после борисовского обоза, в уху годились от силы пять. Но и трёх хватило с головой.

Основой был крепкий бульон из мелкой рыбёшки и голов да хвостов лещей, которых Анатолий натаскал с утра. Бульон варил час, а потом безжалостно процедил через холстину и выбросил всё, что варилось, оставив только бульон, и никаких плавающих хвостов.

В прозрачный, золотистый, звенящий отвар пошли крупные куски рыбьего мяса. Следом репы и немного пшена, самую малость, чтобы дать телу, но не превратить всё в кашу. Ложка вымоченной перловки. Горсть ячменя.

Лук я не резал кубиком, как обычно, а бросил целой луковицей, чтобы вынуть потом. Морковь Анатолий порубил кружочками, оттеснив меня от рабочего стола. Мол, он уже мастер в этом деле. В самом конце набор трав: душница, остролист, бодрянка, петрелия и другие, брошенные уже в снятый с огня котёл.

И главный фокус, небольшой уголёк.

Я вытащил из очага головню, погасил её на секунду в воде и снова окунул прямо в котёл, на пару вдохов. Так делали рыбаки на Волге, и мне это когда-то показал один старик под Астраханью. Дым уходит в бульон, и уха перестаёт быть просто супом: она становится ухой, той самой, с костра, с реки, перемешанная с ветром, чистой водой и закатом.

Николай, наблюдавший за этой процедурой, осторожно поинтересовался:

— Макс. Это ж уголь, ты ведь в курсе? Головёшка… А его точно можно есть?

— Надо так, — отмахнулся я.

— Не мешай, — оттеснил его Анатолий.

— Николай осторожно принюхался и больше не спорил.

Потом молча взял ложку, зачерпнул, подул, попробовал, да так и сел.

— Поберёг бы ты Владислава, — наконец произнёс он. — Этот здоровяк ведь в котёл нырнёт, как пить дать.

* * *

К обеду зал набился так, что Генке пришлось боком лавировать между людьми.

И вот в разгар этого, когда первые миски уже разошлись и над столами стоял довольный гул, дверь распахнулась и влетел Сидор.

— Уехал! — объявил он с порога. — Уехал, окаянный!

Гул стих.

— Кто уехал?

— Так, барон! Джозеф! — плотник протолкался к стойке, отдуваясь. — Я как раз к Петровой… вернее, к Дарьиной таверне шёл, за досками, а там суета! Воины его кобылу седлают, узлы кидают, сам он стоит на крыльце и орёт, чтоб быстрее! Собрались за полчаса — и в галоп. Даже за постой не заплатил, между прочим! Дарья слезу уронила, да так и махнула рукой. Мол, пускай лучше уезжает.

— Так, а выплаты? — Илья приподнялся.

— Вот и я говорю! Сразу и умчался! Только пыль по тракту! Небось, за золотыми помчал.

Зал загудел на разные голоса.

Первым голосом было облегчение. Ушёл — и слава Солнцу. Не будет больше свиты на улицах, не надо прятать девок, не надо озираться, идя к колодцу.

А вторым — досада.

— Эх, я ж не видел!

— И я не видел! А я бы к нему подошёл, у меня к нему разговор был про телегу!

— Хоть бы поглядеть, как он уходит…

— Как трусливый крысоволк, — сплюнул мужик у окна. — Хвост поджал и сбежал.

— Крысоволки, напасть лютая, — спокойно сказал Анатолий от стены. — Они потому и живучие такие, что вовремя уходят и возвращаются позже. Не расслабляйтесь.

Стало тише.

— Да и не след простому люду о баронетах так отзываться, — добавил он. — Даже если они и не хорошие люди. Слово оно ведь как воробей: вылетело здесь, а прилетело туда, где не ждали. И так натерпелись. Уехал и пусть его.

Мужики поворчали и вернулись к ухе.

А я стоял с половником и думал, что, пожалуй, так даже лучше.

Пусть уезжает. Чем меньше он тут крутится, тем меньше у него шансов навредить.

За главным столом собрались все, кто собирался отправляться в путь: Георгий с Вероникой, Владислав, Володимир, Айвен. Деревенские толаклись вокруг.

И только барда не было видно.

— Эх, — вздохнул Владислав, оглядев зал. — Вот сейчас бы Ратибора сюда. Он бы спел про суп из рыб и трёх десятков круп, и всё сошлось бы.

— Так позвать? — предложил Генка.

— Пробовали, — оглядевшись ответил Николай. — Я с утра на сеновал ходил, там, где его лежанка. Выходить он не спешит. Но просил принести ему еду.

— Чего только не сделаешь, чтобы от ответственности убежать, — авторитетно сообщил Владислав. — Я так от братца второй десяток лет бегаю.

— От какой такой ответственности?

— Вот это, друзья мои, — толстяк с наслаждением подвинул к себе миску, — такая история, которую надо рассказывать неспеша.

И он принялся рассказывать историю, которую и Ратибор не сразу сочинил бы. Разумеется, приукрасив так, что на правду это почти и не походило.

Чувство юмора у Владислава оказалось на уровне. Зал стонал от смеха.

— Так он что, — Илья вытирал слёзы, — так и уедет, не попрощавшись?

— С Володимиром уйдёт, — сказал Георгий. — Они сговорились ещё вчера. Бард догонит обоз за околицей, там, где его никто не увидит.

— Жаль, — сказал Анатолий искренне. — а так бы спел напоследок.

— Он тебе ещё споёт, — заверил Владислав. — Такие всегда возвращаются. Особенно, когда вкусно кормят.

Георгий с Вероникой поели и почти сразу засобирались.

— Ты уж прости, хозяин, — купец поднялся, отряхивая бороду. — Дорога дальняя, а выйти надо засветло, чтоб к броду успеть до темна. Я и так тут задержался на три дня против всякого рассудка. — он с лёгкой грустью и досадой глянул на Владислава.

Георгий крепко пожал руку Николаю, потом мне.

— Спасибо тебе, повар, — сказал он. — Я, знаешь, за двадцать лет по трактам столько всего поел, что уж и не удивляюсь ничему. А тут что ни день, то повод подивиться. Признаться, и уезжать не хочется, так у вас хорошо. Но и дела за меня никто не сделает.

Владислав прощался с ними сердечно и долго. Обнял Георгия, похлопал по спине, потом взял за плечи и посмотрел в лицо.

— Это были очень насыщенные три года, — сказал он.

— Три года, — согласился Георгий.

— Ты хороший спутник, и отличный друг. Не болтливый, не жадный, да и в дороге не ноешь.

— А ты болтливый и жадный, — рассмеявшись сказал Георгий. — Зато с тобой не скучно.

Они расхохотались.

— Так ты, значит, здесь останешься? — спросил купец уже в дверях.

Владислав вздохнул.

— Я бы и остался, — сказал он с чувством. — Веришь, прямо вот здесь бы и сел, и никуда бы не двинулся. Но дела делать надо. Пора, брат, прекращать быть беззаботным.

Георгий покивал, ничего не сказал и вышел во двор, распоряжаться обозом.

А ко мне подошла Вероника.

Она была уже в дорожном плаще, с убранными под капюшон волосами, и от этого лицо у неё казалось строже, но всё таким же красивым и благородным.

— Ну что ж, — сказала она. — До свидания, Макс.

— До свидания, Вероника.

Ника, что вертелась у меня под ногами, пискнула, и ткнулась девушке в коленку.

Мы постояли, и я вдруг понял, что не знаю, что говорить. Смешно: с купцами торговаться могу, с советником Тайной канцелярии разговаривать могу, а тут стою и переминаюсь с ноги на ногу.

— Ты очень необычный молодой человек, — сказала Вероника.

— Это хорошо или плохо?

— Это интересно, — она чуть улыбнулась. — А такое, согласись, встречается редко.

Она поправила застёжку плаща.

— Надеюсь, нам ещё удастся поболтать. Но к тому времени, — она посмотрела на меня искоса, — прочитай побольше книжек. Чтобы нам было о чём разговаривать.

Я хмыкнул.

Шпилька была лёгкая и совершенно необидная, но с ясным подтекстом. Мол, догоняй. Знала бы она о среднем образовании в простой русской школе, изменила бы своё мнение.

— Договорились, — сказал я. — А ты пока подумай, что будешь делать, когда я догоню.

Вероника легко рассмеялась.

— А если будешь в наших краях — приезжай в гости, — сказала она. — Мы живём в Белогорье, это недалеко от столицы. Спросишь дом купца Георгия, там всякий покажет. Я тебе покажу свою коллекцию книг. У меня их сорок две.

Я мягко улыбнулся. В моём мире это было бы полторы полки в спальне. Здесь же сокровище, естественно, для людей читающих.

— Если появится возможность, то обязательно приеду, — сказал я.

— Посмотрим, — сказала Вероника.

И пошла к телегам.

Я стоял в дверях и смотрел, как обоз выкатывается со двора: Георгий впереди верхом, за ним три телеги, охрана по бокам, и Вероника на второй телеге, укутанная в плащ. У поворота она обернулась и коротко махнула рукой.

Книжек, значит, почитать. У меня их теперь целый сундук от Антония и Варвары. Я уж молчу о том, что хранится в доме Антония. Я помню, там книжные полки были переполнены.

Владислав уезжал в другую сторону, он собирался в путь на север, к брату. После недолгих переговоров, Борис согласился составить компанию, брату князя. Делал горестный вид, подсчитывая как сильно придётся изменить свои планы, но ушлый торговец явно выигрывал. Да и такие связи просто так на дороге не валяются.

— Значит, так, — Владислав отвёл меня к крыльцу и деловито заговорил. — Слушай, внимательно, ведь нас ждут великие дела.

— Слушаю.

— Первое: не расслабляйся. Готовь побольше и придумывай новые рецепты. Второе: записывай свои идеи. Все. Даже те, которые кажутся тебе несбыточными. Особенно те, которые кажутся несбыточными, потому что у меня, знаешь ли, удивительная способность: несбыточное я умею делать сбыточным, если оно того стоит.

— Записывать я умею, — с улыбкой сказал я.

Владислав хмыкнул.

— Третье: подумай про платную дорогу, тот план, что ты рассказывал. Про то, где ставить заставы, сколько людей, как считать проезд. Не в общем, а конкретно. Чтоб я, когда вернусь, не идеи слушал, а цифры.

— А когда вы вернётесь? — спросил я.

— А как получится, — он развёл руками. — Дорога до столицы — две недели. Разговор с братцем — от одного вечера до месяца, тут как пойдёт. Обратно ещё две. Так что ждите к осени.

Он посмотрел на таверну, потом на озеро, потом снова на меня.

— Эх, даже уезжать не хочется. И вот что, Макс. Когда вернусь, будем все твои затеи воплощать. И не думай, что я шучу. Я не для красного словца говорю. Я если за дело берусь, то делается оно быстро и лучше, чем планировалось. за три года ни разу ни за что не брался всерьёз, а тут готов браться. Так что ты уж не подведи меня.

— Не подведу.

— Тогда до осени.

Он хлопнул меня по плечу, махнул Николаю, Анатолию и Генке, а затем полез в телегу, продавив её на добрую ладонь.

Айвен и Володимир уезжали последними.

Оба были молчаливы и прощались коротко.

Советник прошёл через зал, кивнул Николаю, задержался на секунду возле Елены, сказал ей что-то негромко, и она кивнула, а потом подошёл ко мне.

— Ну, повар, занимайся делами, — сказал он. — Всеми, что затеял. Строй, готовь, учись у своих. Тебя тут, я вижу, есть кому учить, и это редкая удача. Покажи на что способен.

— Постараюсь не ударить в грязь лицом, — улыбнулся я. Уровень ответственности и задач от высокопоставленных лиц, рос прямо на глазах.

— А я порешаю дела на востоке, — Айвен поправил перчатку. — И когда вернусь, нам будет с тобой много о чём поговорить.

Он не улыбнулся, не подмигнул, не сделал никакого знака. Просто сказал это, повернулся и вышел во двор, где уже ждали его люди и Володимир со своим обозом.

И что мне с этим делать, к чему готовиться? «Много о чём поговорить».

О чём именно? О явлении? О тех, кто был до меня? О том, что канцелярия делает с такими, как я, берёт на службу или всё-таки закапывает поглубже? Или о том, что он уже написал в своей чёрной книжице и передал наверх.

Обозы уходили в две стороны: один на север, другой на восток. Пыль поднималась двумя дорожками и медленно оседала. У поворота к обозу Володимира из-за кустов метнулась знакомая фигура с лютней за спиной, воровато оглянулась на деревню и юркнула под рогожу третьей телеги.

Я не выдержал и заржал.

— Чего ты? — спросил подошедший Николай.

— Ничего, — сказал я. — Но есть и хорошие новости, наш Ратибор спасён.

Стоило пыли осесть, и жизнь стала возвращаться в своё русло.

Первым делом началась стройка

Сидор с Павлом взялись за первый домик, что задумывался как времянка для проезжих. Я, если честно, ожидал, что дело будет двигаться неспешно, по-деревенски: сегодня разметили, завтра подумали, послезавтра привезли брёвна. Ничего подобного.

К вечеру у них уже стоял остов.

Работали плотники молча и слаженно. Сидор командовал, Павел таскал. Причём таскал одной рукой — вторая, обожжённая, ещё висела на перевязи и явно болела: я видел, как он морщится, когда забывается.

А потом я заметил, что Павел охотнее использует свою силу.

Павел клал доску, и она ложилась так, будто под неё подстраивались соседние. Кривоватая тесина, которую Сидор откладывал в брак, в руках Павла вдруг оказывалась именно той, что нужна в этом конкретном месте. А совсем никуда негодная, на первый взгляд, доска, идеально подходила для угла. Он вбивал нагель, и тот заходил идеально ровно, без сопротивления и сучков. Он проводил ладонью по бревну, и бревно, поворачивалось само и укладывалось плотно и ровно.

Сидор наблюдал за этим полчаса, потом отложил топор.

— Слышь, воин, — сказал он. — Я ведь двадцать лет с деревом.

— Ага, — задумчиво сказал Павел, явно не поняв к чему это.

— Я его как себя чувствую. Я по звуку знаю, где сучок, а где гниль. — Плотник почесал в бороде. — А ты как это делаешь?

Павел отвлёкся от работы, поглядел на напарника и немного смутился.

— Да я не то, чтобы делаю, — сказал он. — Я просто… прошу, и оно само.

— Кого просишь?

— Ну… его, — он похлопал по бревну. — Оно ж живое, считай. И помнит, каким было. Я его прошу лечь, как ему удобнее, чтобы нигде не давило, бревно и ложится.

Сидор долго молчал.

— Просит он, значит, — проворчал плотник наконец. — Я двадцать лет прошу, а оно ложится, как хочет. А ты ишь, древесный угодник, покоритель брёвен…

— Так у тебя, поди, интонация не та, —рассмеялся Павел.

Плотник взялся за топор и двинулся к следующей партии брёвен.

— Иди уже, шутник. Доски клади.

Я в это время ходил вокруг с угольком и вносил коррективы.

Домик по замыслу Сидора получался хороший, крепкий, добротный, но абсолютно неудобный.

— Дверь нужно здесь запланировать, — сказал я. — Она у тебя открываться будет внутрь и ровно на то место, куда ставят сумки. Человек зайдёт, поставит поклажу, а чтобы зарыть, заново вещи разбирать надо.

— Хм.

— Окно — не одно, а два, и вот тут, напротив. Чтоб сквозняк шёл насквозь, летом иначе задохнутся. И ставни делай не такие большие, чтоб закрывать, не свешиваясь.

— Дельно, — признал Сидор.

— Лавки для спанья, дело хорошее, но лучше кровать сделать. И сместить её в дальний угол, чтобы посередине оставалось место для стола. И крючья для одежды, хотя бы четыре, вот на этой стене.

— Сплошные переделки! — возмутился плотник.

— Так один раз переделаешь — и потом двадцать таких домиков по одному образцу. — Я развёл руками. — Или каждый раз будешь слушать, как гости ругаются.

— Убедил, — буркнул Сидор. — А отхожее место?

— Отдельно, за домом, шагов на двадцать. И обязательно с ямой, а не просто так. И вот тут, — я показал угольком, — навес и бочка с водой. Руки мыть.

— Зачем?

Я подумал, как объяснить средневековому плотнику про санитарию, микробы и статистику кишечных инфекций.

— Затем, — сказал я, — что чистыми руками и есть вкуснее. Да и расстройства живота не будет.

Сидор поразмыслил.

— Логично, — сказал он.

— Так, — раздалось за спиной. — А чего это ты тут бездельничаешь?

Я обернулся.

Елена стояла в двух шагах, скрестив руки, и смотрела на меня тем самым взглядом, от которого у меня возникало желание срочно вспомнить о делах на кухне.

— Почему это, я весь в делах?

— За мной давай, — сказала она. — Хватит с досками возиться, для этого есть двое здоровых мужиков. Будем тебя наукам учить.

— Каким наукам? — заинтересовался я.

— Энергию жизни тебе покажу, — Елена поправила сумку на плече. — Я ведь тебе обещала, а ты всё увиливаешь то на кухню, то на судилище. Всё, кончилась твоя вольница. Пошли.