Если советник и удивился, то абсолютно никак этого не показал.

— Присаживайтесь, — вежливо произнёс Айвен, указывая Джозефу на кресло.

Баронет уселся на стул, предназначенный для просителей, и свободно устроился в нём, откинувшись на спинку. Сергей примостился на краешек лавки сбоку. Марису он тронул за плечо, и она села рядом с ним, сложив руки на коленях, и уставившись в пол перед собой.

Чем больше я смотрел на эту картину, тем больше внутри разливалось плохое предчувствие.

Мариса за эти сутки будто высохла. Пропали и злость, и та дерзость, которую я видел у неё раньше. Осталась тонкая испуганная девчонка, которую взрослые дяди переставляют с места на место и глядят будто на бездушную вещь.

— Что ж, — Айвен придвинул бумаги. — Раз все на местах, начнём. Меня зовут Айвен. Я особый советник Тайной канцелярии при бароне Грегоре, наместнике этих земель. Разбирательство веду я.

— А почему, собственно, ты? — немедленно откликнулся Джозеф.

Он произнёс это лениво, чуть растягивая слова, будто разговаривал со слугами, забывшими своё место.

— Простите?

— Я говорю: с какой стати ты? — Джозеф закинул ногу на ногу. — Ты кто вообще такой? Писарь? Секретарь при бароне? Ты вообще не имеешь права мне указывать. Я сын Дария, барона Северного удела. Меня может судить сюзерен, княжеский суд, на худой конец, орденский трибунал. Но не ты. Да еще и при простородье. Ты права не имеешь.

В зале стало очень тихо.

— Ошибаешься, — тихо сказал Айвен. — Имею.

Он не повысил голоса. Он вообще ничего особенного не сделал, просто достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, развернул его и положил на стол перед бароном. Печать на листе была крупная, из тёмного воска, с оттиском, которого я не разглядел.

— Полномочия особого советника, — так же тихо продолжил Айвен. — Раздел третий: право дознания и суда первой руки на всей территории княжества, включая земли, находящиеся в наследственном владении. Раздел четвёртый: право задержания лиц любого сословия, включая титулованных. Раздел седьмой рекомендую прочесть внимательно: право приведения приговора в исполнение немедленно, если промедление создаёт угрозу для государства.

Он помолчал.

— Прочли?

Джозеф и правда взял лист и сосредоточенно читал. И по мере того, как он приближался к концу, лицо его становилось всё менее вальяжным.

Наконец, его брови напряжённо сошлись на переносице.

— Я… — Джозеф откашлялся. — Я, разумеется, признаю ваши полномочия, господин советник.

— Вот и замечательно, — Айвен забрал лист и убрал обратно. — Тогда позвольте я сразу проясню один момент, чтобы у нас с вами не осталось недопониманий.

Он посмотрел баронету в глаза.

— Твоё дело судить, вот и суди. А до твоих ужимок и игр в вежливость мне дела нет, — бросил Джозеф.

— Судить? — Хмыкнул Айвен. — Что ж, повесить…

Повисла пауза. Глаза барона стали расширяться. Люди вокруг и вовсе замерли как статуи.

С лица баронета слетела вся напыщенность. Джозеф раскрыл рот, но тут же беззвучно захлопнул, будто рыба.

Пауза затянулась, и Айвен, расслабленно откинувшись, закончил свою фразу:

— … бы я тебя хотел.

— Да… Да как ты смеешь… — начал было баронет, но его слова звучали совсем не убедительно, будто мышь пропищала. От недавнего гонора не осталось и следа. И он прекрасно понимал, как ловко Айвен выбил почву из под его ног, но сил чтобы контратаковать в нём уже не осталось.

— Но вешать вас я не стану, слишком уж много бумажной волокиты, — невозмутимо продолжил Айвен. — Хотя во дворе есть подходящая балка, и верёвка у меня своя. И, поверьте, для этого есть достаточно оснований.

Он аккуратно поправил стопку листов.

— Но, к сожалению, у меня нет на это времени. К тому же, сейчас не то время. Не хочу допускать, чтобы мой сюзерен из-за вашего паскудного поведения вступал в конфронтацию с вашим отцом. Так что жить вы будете. Пока.

Кто-то в задних рядах шумно выдохнул.

У Джозефа, казалось, и вовсе не осталось сил для выражения эмоций.

— Итак, — советник обмакнул перо в чернильнице. — предлагаю решать вопросы в формате беседы. Я хочу призвать народ, впредь воздерживаться от порывов толпы и любого самосуда. Отмечу, хорошо, что барон никаким образом серьёзно не пострадал и может предстать перед уполномоченным лицом. Держать ответ и нести ответственность.

— Как это, не пострадал⁈ — Джозеф аж подскочил. — Меня девчонка избила! Кувшином по голове стукнула! У меня до сих пор в ушах звенит! А потом на меня толпа с вилами шла, вы сами видели! Меня чуть не порешили на землях, где я гость!

— Это я уже слышал, — сухо сказал Айвен. — Но могло быть и хуже.

Джозеф осёкся.

— Я, между прочим, — продолжил советник, водя пером, — за годы службы разбирал одиннадцать подобных дел. В четырёх случаях девушка успевала взяться за нож. В трёх случаях из четырёх её обидчик до утра не доживал. И доложу я вам, несмотря на то, как сурово суд обхходился с девчонкой, убитому было уже всё равно. Так что кувшин, это, я бы сказал, милосердие для вас. Итак. Изложите вашу версию событий.

Джозеф расправил плечи.

— Да не было ничего плохого! — заявил он. — А всё остальное было по обоюдному согласию.

— Вот как?

— Именно так! — Джозеф вошёл во вкус, чувствуя под ногами твёрдую почву. — Она сама хотела! Сама пришла! Стояла там под окнами, вертелась, глазки строила. Знаете, сколько таких вокруг молодого барона крутится? Они на титул зарятся, вот и всё! Думают: авось барон приласкает, авось перепадёт что. А потом наутро вдруг вспоминают, что они благородные девицы, и начинают из себя невесть что строить. Обычное дело, господин советник, вы человек бывалый, должны понимать.

Меня удивило то, что Джозеф, который, судя по всему, запугивал старосту и Марису, даже не додумался поинтересоваться, а случилось ли что-то между ними. Он даже не сомневался. Здесь желание уйти от ответственности вступало в конфликт с ущербной мужской гордостью. Здравый смысл в таком противостоянии и вовсе отступал на задний план.

Мариса сидела, вцепившись в свои колени, и смотрела в пол.

Я поймал себя на том, что сжимаю в руке тряпку так, что белеют костяшки. Анатолий у стены положил мне ладонь на плечо.

— Понимаю, — согласился Айвен. — По согласию, говорите?

— По согласию.

— Хорошо, — Советник отложил перо. — А что у вас там за согласие было? Опишите подробнее.

— В смысле?

— В прямом. Как оно выражалось? Что именно она вам сказала? О чём Вы её спросили? — Айвен говорил всё так же вежливо. — Понимаете, у меня в протоколе должно быть записано, в чём именно состояло согласие. Было ли оно обоюдным. Вы утверждаете, что согласие было. Значит, вы можете описать процесс или диалог.

Джозеф открыл рот.

— Ну… она вошла.

— Куда?

— В комнату.

— Кто?

— Так девка.

— Как её зовут?

— Да… Да какая разница.

— А как вы договаривались, если и имя её не знаете?

Баронет не нашёлся что ответить, а Айвен продолжил напор.

— Сама вошла? Или её привели?

— Ну… — баронет запнулся. — Её… позвали. Мои люди позвали. Но она пошла! Никто её не тащил!

— Понятно. Дальше.

— Дальше… — Джозеф явно чувствовал, что почва под ногами становится мягче. — Дальше мы разговаривали. Я ей вина предложил.

— Она пила?

— Не помню. Кажется, нет.

— Отказалась?

— Может, и отказалась. Я не следил за её кружкой!

— Хорошо, — Айвен что-то пометил. — О чём был разговор?

— Да о всяком! Я, знаете ли, не веду записей о том, что говорю девкам!

— То есть содержания разговора вы не помните?

— Не помню.

— А синяки и разорванное платье появились до или после вашей беседы?

— Да не помню я. Может и вовсе сама платье порвала, и нарочно на сук напоролась.

— А согласие она выразила словами или как-то иначе?

Джозеф начал юлить.

Он менял формулировки, возвращался назад, поправлял себя. То выходило, что она сама подошла, то он взял её за руку и она не отняла. То девушка смеялась, то молчала. То он утверждал, что помнит всё отлично, то ссылался на большое количество выпитого и подробностей не удержал в памяти.

Айвен не перебивал. Он записывал.

И вот это, я вам скажу, было самое страшное: он просто сидел и записывал всё, что Джозеф говорил. Каждый вариант. Не ловил на противоречиях, не тыкал носом. Дал человеку двадцать минут, чтобы тот сам, своими руками, разложил перед всеми пять взаимоисключающих версий одного вечера.

Когда Джозеф окончательно запутался и умолк, советник поднял голову.

— С ваших слов выходит, что она предложила, и вы тоже были не против.

— Ну да.

— Значит, по согласию, — сказал Айвен. — Полюбовно.

— Полюбовно, — с облегчением подтвердил Джозеф.

— Тогда у вас, надо полагать, скоро свадьба? — осведомился Айвен. — И вы планируете взять девушку в жёны?

Тишина упала на зал. Даже староста выпучил глаза от удивления и подскочил.

У Джозефа глаза и вовсе полезли на лоб.

— Что?..

— Свадьба, — терпеливо повторил Айвен. — Обряд такой. Если между мужчиной и девицей случилось то, о чём вы говорите, полюбовно и по обоюдному согласию, то у благородного человека остаётся один достойный путь. Вы ведь благородный человек, баронет?

— Я… — Джозеф задохнулся. — Да это… это позор для моей семьи! Мне жениться на деревенской⁈ Пускай и на племяннице старосты⁈ Да мой отец меня…

Он осёкся.

— Значит, не по согласию, — ровно сказал Айвен и записал.

В этот момент раздался тихий девичий голос.

— Нет!

Все обернулись.

Мариса подняла голову. Она сидела прямо, руки на коленях, и лицо у неё было белое, а губы дрожали. Но смотрела она теперь не в пол.

Сергей попытался удержать её, но она сбросила его руку.

— Что — «нет»? — спросил Айвен мягко.

— Не было согласия, — сказала она, вставая.

Голос сорвался, она сглотнула и начала снова, громче:

— Не было. Он сам приказал меня схватить. А эти и вовсе тащили как куклу неживую. И грозили что убьют. А дядька Сергей… — она вздохнула, — сказал говорить, что всё было по-хорошему. Что так лучше для всех. Что если я скажу иначе, то меня из деревни выгонят и мамке позор. Но я не стану молчать! И пугать меня не надо. Всю ночь мне грозили, чем это для меня кончится. Да и плевать. Если помирать, так по моей воле, а не как придётся.

Староста дёрнулся.

— Мариса! — прошипел он.

— И ещё, — она повернулась к нему, и в глазах стояли слёзы, но голос вдруг стал твёрдым, — дядюшка, ты вчера сказал, что неважно, было или не было, потому что все всё равно считают, что было. А я всю ночь думала. И вот что скажу: раз всё равно считают то пусть знают правду.

У Айвена дёрнулась щека.

Староста схватился за сердце и стал хватать воздух ртом.

Она снова посмотрела на Айвена:

— Ничего у нас не было… по согласию, господин советник. Я кричала. Меня Виктор услышал, вон он лежит. Его так избили из-за меня. Если бы не он, может и вовсе не дожила бы.

Джозеф сидел неподвижно.

Двадцать минут он старательно закапывал себя сам, а девчонка закончила работу.

— Записано, — сказал Айвен. — Спасибо, Мариса. Ты можешь сесть.

Она села. И вот тут её начало трясти по-настоящему.

Елена молча встала со своего места, подошла и села рядом с ней, обняв за плечи. Никто не сказал ни слова.

— Целительница Елена, — сказал Айвен. — Прошу вас высказаться.

Елена подняла голову:

— Я?

— Вы. Как эксперт. — Советник придвинул чистый лист. — Насколько мне известно, вы осматривали девушку после случившегося. Мне нужно ваше заключение, и я хочу, чтобы оно прозвучало здесь, при свидетелях, и было записано вашими словами.

По залу прошёл шорох.

Я видел, как переглянулись бабы у стены, что вчера полоскали знахарку за то, что она мужиков уводит. Сейчас её звали к столу и называли экспертом.

Елена осторожно сняла руку с плеч Марисы, что-то шепнула ей и встала.

— Я готова.

Елена помолчала, собираясь.

— Когда я её осматривала, — заговорила она сухим голосом, — у неё был озноб. Не от холода: в горнице было тепло, а её трясло крупно, и это длилось не меньше часа. Руки холодные, пальцы белые. Зрачки широкие. Не отвечала с первого раза: я спрашивала, она слышала не сразу, а лишь через два-три удара сердца.

— Что это означает на языке вашего ремесла?

— Что девочка раз за разом переживала ту ночь. И те события её ещё долго не отпустят. Покалечил её барон. Да только не тело, а душу. У воинов такое бывает после боя, вы наверняка видели.

— Видел, — согласился Айвен. — Дальше.

— Дальше хуже, — Елена сцепила пальцы. — Она не спит ночью. Я давала ей сонный отвар, она проваливается на час и тут же вскакивает. Ест плохо, вчера её вырвало от одного вида мяса.

— Когда это пройдёт?

— По-разному бывает, — Елена посмотрела ему в глаза. — У кого-то за полгода, если рядом свои и никто не тычет, — она бросила острый взгляд на Сергея. — У кого-то не проходит никогда. Я видела женщину, которая после такого много лет не могла остаться в комнате с закрытой дверью и задыхалась.

Она перевела дыхание:

— Но дело, господин советник, даже не в этом.

— А в чём?

— В том, что дальше будет с её жизнью, — сказала Елена. — Она уже сейчас не может выйти на улицу, потому что все смотрят. Замуж ей теперь сложно будет выйти, и вы это знаете не хуже меня. Её начнут выживать из родной деревни, а может и из жизни. Староста хочет её увезти отсюда, где мать и дом, в глушь, где она никого не знает. И всё это не наказание за то, что она сделала, это последствия того, что сделали с ней.

Она замолчала.

Тишина в зале стояла плотная. Кто-то из женщин у стены громко шмыгнул носом.

— Иными словами, — медленно проговорил Айвен, записывая, — жизнь этой девушки разрушена?

— Да.

— А мне-то что за дело⁈ — не выдержал Джозеф.

Он подался вперёд, и голос у него сорвался на высокие ноты.

— Что вы мне тут рассказываете⁈ Спит она, не спит! Ест, не ест! Я-то тут причём⁈ Мало ли отчего у деревенской девки живот болит! Может, она с испугу от вил, что её односельчане на меня подняли! Может, ей мать всыпала! Да и не ясно еще, с кем она на сеновалах развлекалась. Мало ли о чём вы договорились. Я к её этому состоянию отношения не имею. Пусть жила как живёт, а ко мне лезть нечего.

— Довольно, — произнёс Айвен. — Вас уже выслушали.

Джозеф осёкся и перечить не стал.

Советник поднял глаза и сделал короткий знак: просто чуть повёл двумя пальцами в сторону двери.

И в зал ввели двоих.

Павел и Волох сопровождали воинов Джозефа.

Баронет увидел своих пропавших воинов и переменился в лице.

Воины встали посреди зала, помятые, небритые, с распухшими от гусиных клювов ногами и руками, и смотрели куда угодно, только не на своего господина.

Но это было не всё.

Сыч и Хорь, сидевшие в дальних рядах, завидев Волоха, одновременно приподнялись.

Волох этого не заметил, глядя за тем, чтобы воины не сбежали. Зато Павел, встретившись взглядами со своими товарищами, медленно покачал головой, да сделал жест, мол, всё потом.

Лица их посмурнели, и на скулах забегали желваки.

— Узнаёте? — спросил Айвен.

— Впервые вижу, — быстро сказал Джозеф.

Один из воинов поднял голову и посмотрел на него широко распахнутыми глазами.

— Присаживайтесь, — советник указал на лавку. — Разговор будет короткий. Я хочу, чтобы вы рассказали почтенному собранию, какое поручение получили вчера утром и от кого.

Оба молчали.

Я их, честно говоря, понимал. Одно дело сознаться, когда поймали на горячем. И совсем другое давать показания в набитом зале, в трёх шагах от господина, который завтра увезёт тебя обратно на свои земли, где нет ни канцелярии, ни советника, а есть конюшня, вздорный характер Джозефа и кнут.

Айвен подождал.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Страшно.

В ответ перепуганное молчание.

— Что ж, — советник вздохнул и повернулся к столу. — Тогда придётся иначе. Целительница, у вас с собой то, о чём я утром спрашивал?

Елена, ещё не севшая на место, помедлила.

— Да, — сказала она.

— Приготовите?

— Приготовлю.

Она подошла к столу, поставила свою сумку и начала неторопливо, у всех на виду, выкладывать оттуда пузырьки. Один, второй, третий, тёмного стекла, залитый воском.

— Это особый дознавательный состав, — объявил Айвен. — Средство, к которому канцелярия прибегает, когда свидетель не может говорить свободно. Человек под ним рассказывает всё, что помнит, и не в состоянии соврать, даже если очень хочет. Но если захочет, что утаить, то может лишиться разума, а то и вовсе погибнуть.

Он повернулся к воинам.

— Прошу понять меня правильно. Я применяю его не в наказание. Мне нужно, чтобы вы говорили и не боялись. А поскольку страх перед вашим господином у вас, я вижу, сильнее страха передо мной, придётся прибегать к подобным средствам. После зелья вам не придётся выбирать: вы всё скажете сами, и никакой господин не сможет упрекнуть вас в том, что вы его предали. Вы будете не виноваты.

— Господин советник, — хрипло сказал крупный.

— Да?

— Не надо состава. Мы и так скажем.

И они запели соловьями.

Воинов прорвало одновременно, они рассказывали всё в подробностях, ещё и перебивали друг друга, дополняли, поправляли, и каждый явно старался успеть выложить побольше, пока не передумал.

Как они запугивали девчонку и привели в комнату барона, а вчера утром его милость велел найти в деревне рыжую и «объяснить ей, чтоб язык за зубами держала». Как сказал прямо: припугнуть так, чтоб она перед канцелярским сама всё отрицала. Что у девки, мол, мать есть, и дом есть, и всё это может закончиться.

Как они перепутали и взяли не ту рыжую.

Как их отделал местный.

А дальше пошло то, чего в плане не значилось.

— А ещё, ваша милость, — торопился шепелявый, — мы ж не первый раз! По весне в Сухом Броду мельника прижимали, чтоб он с помола отдавал сверх положенного, так там у нас с ним вышло…

— Погоди, там до этого ещё с обозом было! — перебивал второй. — Который с воском шёл! Его милость велели остановить и досмотреть, а какой досмотр, если у нас на воск покупатель заранее сговорен!

— И с рыбаками!

— И с девкой в позапрошлом году, ну, той, из Ольховки, помните?

— Молчать! — заверещал Джозеф, вскочил и откинул стул.

Он стоял, багровый, трясущийся, и тыкал в них пальцем.

— Молчать, псы! Вы что несёте⁈ Я вас!.. Я вам!.. Я вас до смерти запорю, обоих, слышите⁈ На конюшне, лично, своими руками, я вам спины в лохмотья!.. Вы у меня до Северного удела не доедете!

Он рванулся вперёд.

Тут же между ними оказался Волох и Джозеф остановился, как перед стеной. Оба воина по привычке хотели было прийти на помощь сюзерену, да так и застыли, не способные решить, как действовать.

— Баронет Джозеф, — спокойно сказал Айвен. — Присядьте.

Джозеф стоял.

Айвен вздохнул и принялся записывать, при этом проговаривая:

— «Угроза насилием в отношении свидетелей, высказанная при должностном лице в ходе дознания».

Джозеф медленно сел на место.

— Так вот, — Айвен обвёл зал взглядом. — Объявляю всем присутствующим, и особенно вам, баронет. Эти двое, а также целительница Елена и Мариса находятся под защитой канцелярии как свидетели по настоящему делу. Любое давление на них: до, во время или после разбирательства, я расцениваю как противодействие дознанию. И расследовать это я буду уже без всякой оглядки на статусы и на конфронтацию сюзеренов.

Он посмотрел на воинов.

— Вы двое поедете со своим господином. Но раз в квартал к вам будет заезжать человек от меня. Просто поговорить и убедиться, что вы живы и здоровы.

Воины синхронно сглотнули и кивнули.

Джозеф ссутулился, на висках его блестел пот.

А Елена невозмутимо собирала со стола свои пузырьки. Тот, тёмный, залитый воском, она убрала последним. Укладывая его в сумку, поймала мой взгляд и едва заметно приподняла бровь.

Потом, много позже, я всё-таки спросил у неё, что было в том пузырьке.

«Настойка пустырника, — сказала она. — С валерианой. Я её от бессонницы вожу».

Айвен писал ещё минуты три. Никто не шевелился.

— Решение принято, — сказал он. — Оно мне не по нраву, но справедливо, а главное, несёт минимум последствий для сторон.

Все подобрались.

— Первое. Разовая выплата баронетом всем пострадавшим, — Айвен взял чистый лист. — Сто золотых. Срок — пятнадцать дней с сегодняшнего числа.

Джозеф издал сдавленный звук.

По залу прошёл гул: для деревни это были деньги невообразимые. Николай рядом со мной беззвучно шевелил губами, кажется, пересчитывая, сколько это в коровах.

— Распределение, — продолжал советник, записывая. — Пятьдесят золотых передать потерпевшей Марисе. Деньги передать в руки девушке, а не опекуну, — Он глянул на старосту, и тот сжался. — Пятнадцать — деревенской общине, в качестве возмещения за доставленные беспокойства, и порчи имущества за время пребывания вашей милости с людьми. Десять золотых, старосте Сергею, на восстановление порядка. Пять, Николаю, за публичное оскорбление и попытку отчуждения имущества при свидетелях. Двадцать золотых монет, Виктору, тавернщику из Дубового Яра, который попытался воспрепятствовать спасти девочку, а вас от ошибки.

Николай крякнул. Виктор на своей лавке завозился.

— Второе, после выплаты, баронету Джозефу воспрещается являться в деревню Лесная глушь. За нарушение, могут последовать дополнительные выплаты.

— Третье, — Айвен отложил лист. — Баронет Джозеф лично явится к барону Грегору и принесёт ему извинение за оскорбительные слова.

— Я?..

— Вы. Здесь у вас, баронет, есть выбор, и я предпочту, чтобы вы его сделали осознанно, — советник сложил руки на столе. — Вы можете явиться сами. Приехать, попросить приёма и решить вопрос с бароном Грегором по-мужски, с глазу на глаз. Разговор будет неприятный, но он будет между двумя мужчинами, за закрытой дверью, и о его содержании не узнает никто, кроме вас двоих.

Он помолчал.

— А можете не явиться. Тогда прошение будет направлено официально, через вашего отца. По всей форме, с приложением протоколов, — он положил ладонь на стопку. — И честь барона Дария будет обсуждаться уже не в этой комнате, а на уровне, где, поверьте, обсуждать её никому не понравится.

Джозеф молчал.

— Выбирайте, — сказал Айвен.

Я в очередной раз восхитился советником. Воспитательные меры на высоте. Либо проявиться, как мужчина. Показать себя взрослым. Либо получить вдесятеро более страшное наказание, и получить позорную взбучку от отца, будто провинившийся малец.

— Я явлюсь, — глухо сказал баронет. — Сам.

— Прекрасно, — Айвен записал. — Если будут заминки, я помогу. Когда я буду возвращаться с востока, я заеду на ваши земли и лично сопровожу вас к барону Грегору. Чтобы вы не заблудились по дороге.

— Я не…

— Заеду, — повторил советник. — И, кстати, там же вы сможете лично объяснить барону, на каком основании считаете эти земли своими. Мне это, признаться, самому любопытно: с бароном Дарием всё давно решено, границы установлены при вашем деде, и бумаги лежат в трёх местах, включая столичный архив. Если у вас есть претензии, то предъявите их и докажите.

Джозеф не ответил.

— И последнее, — Айвен посмотрел на него, и голос его наконец изменился. Он не стал громче. Он стал тише. — Если выплата не будет произведена в срок, или если с кем-либо из людей этой деревни: с девушкой, с её матерью, со старостой, с трактирщиком, с кем угодно случится какая-нибудь беда, я не стану выяснять, ваша ли это работа.

Пауза.

— Тогда я буду идти не путём восстановления справедливости, а путём свершения возмездия, о котором говорил ранее. Вы всё поняли, баронет?

— Понял, — сказал Джозеф.

— Тогда на сегодня всё. Вы свободны до вечера, а завтра поутру покинете эти земли. Ваши люди, — Айвен кивнул на двоих у стены, — поедут с вами.

Джозеф поднялся тяжело, как встают старики, одёрнул кафтан и пошёл к двери, задрав подбородок. На своих воинов он даже и не взглянул, как и на Марису и на остальных жителей. Для барона их будто и не существовало.

Дверь стукнула. и зал выдохнул.

— Ну и последнее на сегодня, — сказал Айвен, повысив голос, и гул стих. — Раз уж вы все здесь.

Он встал.

— Целительница Елена с сего дня официально состоит на службе баронства, с содержанием и с бумагой, которую я выпишу до отъезда. Теперь она обеспечивает не только эту деревню лекарским делом и снадобьями, но и поставляет алхимическое сырьё для нужд на границе.

По залу пошёл ропот.

— Из этого следуют две вещи, — продолжил советник. — Первое: любая помощь, которую она оказывает вам, оказывается вам от имени барона Грегора. Второе, и я советую запомнить это тем, кто вчера так увлечённо обсуждал её нравственность у меня в протоколе. — Он обвёл зал цепкими глазами. — Оскорбление служащего барона рассматривается как оскорбление барона.

Бабы у стены стали очень тихими.

— Всем спасибо, — сказал Айвен и стал собирать бумаги.

Народ повалил к выходу, обсуждая, спотыкаясь и споря, и через минуту в зале остались только свои.

Я поставил на стол перед советником чистую кружку и налил взвара.

— Спасибо, — сказал он.

— Это вам спасибо, — сказал я, — за Елену.

Айвен посмотрел на меня, чуть склонив голову, и вдруг усмехнулся.

— Не за что. Я просто предпочитаю, чтобы у людей, которые могут быть мне полезны, была возможность приносить пользу, без излишних препятствий. — Он отпил.

А у двери стоял староста Сергей.

Он так и не ушёл. Стоял, мял в руках шапку и смотрел на племянницу, которая сидела у окна рядом с Еленой и пила из кружки маленькими глотками.

Он открыл было рот.

Мариса глянула на него и отвернулась.

И Сергей, постояв ещё немного, вышел на улицу.