Перед самым отъездом Айвен вызвал старосту и отвёл его в сторону, к плетню, где их никто не мог слышать.

Сергей, предчувствуя недоброе, шёл туда, как на эшафот.

— Разговор будет короткий, хоть и неприятный, — сказал советник.

Староста закивал, не поднимая глаз на Айвена.

— Давал я тебе время на исправление, но вижу, что оно без надобности, — начал Айвен без предисловий. — Ты ведь единственный представитель власти в этой деревне. Тебя чужой барон зажал, а ты воды в рот набрал.

— Ваша милость, я…

— Не перебивай. Ты сидел в зале и слушал, как твою племянницу называют девкой, которая на титул позарилась. Слушал и молчал. И до этого даже слова баронету сказать не посмел. Он ведь у себя всю ночь вас держал?

— А что я мог поделать? У него ведь воины.

— Вот ты и не пытался. Ты собственную племянницу не смог уберечь. За родную кровь побоялся вступиться, а чего уж о людях говорить? Как ты собираешься людей своих защищать? Придут чужаки, станут свои условия навязывать, а ты и продашь всех, так же как Марису.

— Но вы же… — Сергей задохнулся. — Вы же мне сами говорили! Вчера! Что надо прислушиваться, что надо учиться, что вы мне даёте время подумать!

— А я вижу, что ты не исправишься, — сказал советник. Он смотрел на Сергея без злости и это было хуже всего. — И дело даже не в выводах. Выводы, дело наживное. Дело в том, что духу в тебе маловато. Когда всё спокойно, ты неплохой староста: и книгу ведёшь, и споры разбираешь, и людей знаешь. А как появляются проблемы, ты перестаёшь быть головой и становишься виляющим или, что хуже, поджатым хвостом. Прячешься за спины, ждёшь, пока решат за тебя, и потом присоединяешься к тому, кто победил. Так?

— Но Джозеф, он же баронет, и со своей гвардией…

— У тебя половина деревни воинов. Неужто Владислав бы мимо прошёл? Или мои воины в стороне бы остались? Да только ты произвол стерпел, и молча позволил ему случиться

Сергей молчал. Он смотрел в землю, и по лицу его было видно, что возразить ему нечего.

— Я не могу оставить тебя на должности, — сказал Айвен. Я позволю сохранить тебе последние остатки чести, так что поищи замену сам.

— Ваша милость…

— Ищи сам. До моего возвращения. Присмотрись к людям, найди кого-нибудь толкового — есть у вас такие, я за два дня четверых заметил, — введи его в дела, покажи книги, объясни, где что лежит. И передай полномочия по-хорошему при всех. Скажешь, что устал, что годы, что хочешь заняться хозяйством.

Он помолчал.

— Тогда ты останешься уважаемым человеком, который ушёл сам. Потому, что если приеду я и сниму тебя, это будет уже совсем другая история. История позора, не хуже, чем у твоей племянницы. И рассказывать её будут по деревням ещё лет двадцать. Причём, и внукам твоим тоже расскажут.

Сергей стоял бледный.

Айвен поправил плащ и пошёл к обозу.

Староста остался у плетня один.

Он простоял там долго, наверное, с четверть часа, глядя, как оседает пыль на тракте.

Тридцать лет он был Сергеем-старостой. Человеком, к которому идут за советом. Человеком, который знает, как надо. Который, если что, разберётся.

А оказалось, он просто хвост. И чтоб это выяснилось, хватило одного пьяного баронета.

Он развернулся и растерянно пошёл домой.

* * *

Волох пришёл в таверну к Николаю в полдень, когда обозы уже часа три как ушли и в деревне снова сделалось тихо.

Он заметил все взгляды, брошенные на него и прекрасно всё понимал. Вот только бегать от проблем было не в его правилах.

Хотел сначала объясниться со старостой, но Сергея не было ни дома, ни на выгоне, ни у кузни, и жена его сказала, что муж со вчерашнего вечера ходит сам не свой: сидит на завалинке, глядит в землю и молчит. Раз старосты нет, значит, и откладывать дела не надо.

Волох поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошёл в зал.

В дальнем углу, у окна, сидели трое.

Сыч, вполоборота, с кружкой. Хорь, спиной к двери, но по развороту плеч и по кожаному фартуку его нельзя было не узнать. И Виктор, сидел привалившись к стене.

Хорь обернулся первым, потому что почувствовал сквозняк.

И замер с куском хлеба в руке.

Немая сцена вышла долгой.

Виктор поднял голову, посмотрел на вошедшего — сначала равнодушно, как смотрят на любого чужого, а потом лицо у него медленно, страшно начало меняться. Сыч очень аккуратно поставил кружку на стол.

Никто не сказал ни слова.

Волох стоял в дверях и смотрел на них спокойно.

Он их знал. Он вообще хорошо помнил лица. Виктора он знавал раньше. Да и Сыча тоже. А Хоря видел в тот день, во дворе дубовоярской таверны,

Волох молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Просто говорить тут первым было излишним. Претензий у него не было, а оправдываться, это последнее дело.

Первым не выдержал Сыч.

Он тяжело поднялся, и пол под ним заскрежетал.

— Ты Волох, чего забыл здесь, — сказал он.

— Жить здесь хочу, — пожал плечами воин.

— Ты из них. Из тех, кто к нам пришёл. — Виктор говорил тихо, он был ещё слаб. Но в его груди разгорался гнев, и тот давал воину достаточно сил для битвы. Пускай даже для последней. — Из-за твоих, моего сына чёрт знает куда увезли! Он и не сделал никому ничего! А вы его на верёвке, как телка!

Он, пошатнувшись шагнул вперёд, но руки засветились красным.

Хорь молча встал следом.

Кожевник вообще был человек негромкий, и Волох, глядя на него, отметил про себя, что вот с этим в битве будет непросто.

У Хоря из-за той стычки осталось немало вопросов. Гром, старик-гончар, который сорок лет учил в деревне мальчишек и которого убили в его собственной мастерской. Антоний, к которому Хорь ходил лечиться двадцать лет и которого считал другом и наставником.

Сыч тяжело вздохнул и стал подворачивать рукава.

Волох так и не двинулся с места.

— Мне жаль, как вышло. Но не я ваших друзей убивал. И твоего сына не я вязал, — сказал он.

Три пары глаз уставились на него.

— Я не знаю, куда дели твоего сына, но от Самсона слышал, что парень будет в порядке. Но сам я мальчишку не видел. Врать не буду и утешать не стану.

— Ах ты!.. — Виктор рванулся.

И налетел на плечо.

Павел, завидев Волоха, тут же направился к таверне, предчувствуя недоброе. Используя рывок, он появился между ними. И поддерживать он никого не собирался. Он пришёл чтобы разнять, пускай и был самым горячим из всех.

— Всё, — сказал он. — успокойтесь.

— Уйди, Павел! Нам договорить надобно, — попросил Волох.

— Не уйду, — Павел не убирал руки. — Виктор, ты меня послушай. У тебя рёбра сломаны. Ты сейчас на него бросишься, а он тебя даже пальцем не тронет, ты сам упадёшь и опять неделю проваляешься. Оно тебе надо?

— Мне надо, чтоб он ответил!

— За что? — тихо спросил Павел. — За то, что он был в отряде убийцы? Так он оттуда ушёл. Ушёл потому, что был не согласен. А его за это, свои же связали и вели убивать, а он их перерезал и еле дополз сюда. Ты погляди, он сам изранен. Я его встретил в лесу, я знаю, о чём говорю. Да только даже израненный, он полез в бой, чтобы детей защитить. Разве так ведут себя душегубы? Виктор настоящий охотник. Просто связался не с теми.

Виктор тяжело задышал.

— Ребят, — Павел обвёл всех троих глазами, и в голосе у него зазвучала гранитная твёрдость. — Много чего поменялось. Очень много и очень быстро. Не надо этого. Не время сейчас уже. Хотите сядем и обсудим все вместе, с самого начала. Только не кулаками и без крови.

Хорь выдохнул.

Сыч опустил руки, поглядев на Волоха со смесью тоски и облегчения.

Виктор стоял дольше всех, хоть ему и было больно стоять. Он смотрел на Волоха в упор, и Волох взгляд выдерживал, не отводя и не хмурясь.

— Знал бы ты, где мой сын, — сказал наконец Виктор, — я бы тебе многое простил.

— Знал бы, и таить бы не стал. Даже без прощения, — ответил Волох.

Виктор сел.

— Ну вот и порешили, — выдохнул Павел. — Я ведь и сам едва на Волоха не бросился, когда встретил. Да только не тот то случай.

— Я пойду тогда, — сказал воин, кивнул напоследок и вышел.

За столом долго молчали.

— Ушёл, значит, — проговорил наконец Хорь. — Из отряда.

— Ушёл, — подтвердил Павел.

— А раньше не уходил.

— Раньше Зеон и деревень не жёг. — произнёс Сыч.

Виктор, в котором появилось немного сил, взял кружку и выпил.

— Всё равно я на него косо смотреть буду, — сказал он.

— Да смотри на здоровье, — согласился Павел. — Он мужик привычный. На него тут вся деревня косо смотрит, и ничего, не облез. Главное без драк.

Немного посидев в молчании, мужики разошлись по своим делам. Остался только Виктор.

* * *

Придорожная таверна на землях Южного удела была из тех, что стоят у брода и живут с проезжих.

К вечеру третьего дня в общем зале не осталось ни одного проезжего.

Они разошлись сами, тихо, не доедая. Первым ушёл обозник с сыном, потом двое коробейников, потом дед, который сидел тут каждый вечер восемь лет подряд. Уходили, оставляя монеты на столах и не глядя на дальний угол, где гулял его милость баронет.

Хозяин таверны стоял за стойкой и протирал одну и ту же кружку.

Он протирал её, наверное, полчаса. За стенкой, в кладовой, плакала его старшая дочь, куда её загнали. Плакала негромко, чтоб не слышали, но он слышал, потому что за двадцать лет научился слышать в этом доме всё.

Правда давно перестал вмешиваться. Против барона выступать, себе дороже.

Как-то раз он попробовал, когда его милость с людьми ехали на соседние земли. Он тогда вышел из-за стойки и сказал, что девка молодая, что не надо бы. И ему объяснили. Двое вывели к поленнице. Объясняли недолго, и старались бить не по лицу, чтобы завтра мог обслуживать гостей.

Старый тавернщик всё понял ещё тогда.

Сейчас же, лишь вздыхал. Пусть лучше плачет. Плачущая, значит живая. Он видел, что бывает с теми, кто спорит с господами: у соседа, у Прошки-мельника, вся семья теперь лежит в одной могиле, потому что Прошка однажды сказал «нет», а мельницу потом объявили сгоревшей по неосторожности, за что его ещё и на каторгу отправили.

Так что хозяин протирал кружку и смотрел в стойку.

А в дальнем углу баронет Джозеф пил третий кувшин.

И чем больше он пил, тем смелее становился.

— Хрен им! — Он грохнул кулаком по столу так, что подскочили миски. — Слышите вы⁈ Хрен им, а не мои выплаты! Сотня золотых! Да я за такие деньги полсотни коней куплю! А им за что⁈ За то, что мужичьё меня вилами кололо⁈

Никто не ответил.

У дверей стояли трое его воинов. Руки за спину, лица каменные. Ещё двое сидели в стороне на лавке, и у этих двоих лица были не каменные, а разбитые.

Их отделали вчера, сразу, как пересекли границу удела и оказались на своей земле. Джозеф приказал держать, и держали свои же, а бил он сам, и бил долго, пока не запыхался.

Но бил зло и жестоко, за то, что говорили при канцелярском. За то, что подвели его.

Теперь они сидели и слушали, выказывая готовность служить и дальше.

— Я им покажу! — Джозеф налил, расплескав половину. — Я такое устрою, что они меня всю жизнь вспоминать будут! Я отцу напишу! Нет, я к наместнику поеду! Я скажу, что канцелярская крыса превысила полномочия и вымогала деньги у благородного человека! Пусть докажет, что не вымогал!

Он выпил.

— Крыса, — повторил он с наслаждением. — Канцелярская крыса. Ходит, вынюхивает, бумажки строчит. А я, между прочим, сын Дария Завоевателя! Мой отец три баронства мечом взял! Я что, должен перед этим… перед этим писарем голову опускать⁈ Не бывать такому!

Он размахнулся и швырнул кувшин в стену.

Кувшин разлетелся. Хозяин за стойкой даже не вздрогнул.

— И девка эта! — Джозеф уже орал. — Рыжая! «Нет», говорит! При всех! Мне! Да я её!.. Я вернусь и руки отрублю, в которые золото она получить хочет!..

Он вскочил, покачнулся, ухватился за стол.

Один из воинов у дверей, что с заплывшим глазом, на мгновение поднял взгляд. И встретился глазами со вторым.

Они ничего друг другу не сказали. Просто смотрели.

Каждый из них за эти дни успел прийти к одной и той же простой мысли, и мысль эта была сродни измены: их господин-то ничтожество. Не злодей и не тиран, которого боятся и уважают. Просто пустой, крикливый, трусливый человек, который у канцелярского сидел смирно и кивал, а здесь, на своей земле, бьёт связанных и орёт на стены.

Сказать это вслух не смел ни один. За такое, будет уже сук и верёвка.

Но думать им никто запретить не мог.

— Все вон отсюда, — велел Джозеф. — Кроме… а, впрочем, все. Все вон! Я буду думать. Мне надо подумать.

Воины вышли и притворили дверь.

Сели в сенях, на лавку вдоль стены. Все пятеро. За дверью его милость продолжал говорить сам с собой: то бормотал, то принимался кричать, то, кажется, что-то писал, потому что слышалось, как он требует света и швыряет перо.

Стемнело.

Хозяин таверны прошёл мимо них к двери, ведущей во двор, и они его не окликнули.

А потом воздух в сенях изменился.

Тот, что с заплывшим глазом, потом не мог объяснить, что именно почувствовал. Просто в двух шагах от лавки, там, где секунду назад была пустота между двумя бочками, стоял человек, будто был там всегда.

Он не вошёл, не появился из темноты, а просто стоял.

Чёрный плащ. Худое лицо. Руки скрещены на груди.

Пятеро воинов даже не шелохнулись, так и застыли.

Айвен чуть склонил голову, внимательно прислушиваясь к тому, что доносилось из-за двери. Оттуда как раз неслось про наместника, про то, что он всем покажет, и про то, что отец приедет с дружиной.

— Никак не угомонится… — покачал советник с усмешкой.

Никто ему не ответил.

Двое на лавке, что сидели в погребе у знахарки, смотрели в пол и очень старательно дышали ровно.

Они его прекрасно помнили. И они помнили каждое слово, сказанное им в том зале, и особенно то, где он обещал заезжать раз в квартал и убеждаться, что они живы и в порядке. Ведь их лица и спины уже были не в порядке.

Айвен обвёл всех пятерых взглядом.

— Сидите, где сидели. Мне только поговорить, — обронил он и пошёл к двери.

Он шёл спокойно, не таясь, не понижая шага, прямо мимо охраны, между двумя вооружёнными бойцами. И никто из них не решился даже шелохнуться.

Они боялись Джозефа. Он мог избить, мог засечь, мог продать долг вместе с семьёй, но советника они боялись куда больше. Ведь даже представить не могли, что с ними может сделать этот серый человек.

А ещё, каждый из пятерых в этот момент про себя очень тихо, очень стыдно понадеялся, что сегодня их господина не станет. Но вот в этом, ни один из них, не признался бы даже себе. Они только переглянулись и опустили головы.

Дверь за советником закрылась.

* * *

Злобно сопя, Джозеф сидел за столом и строил планы.

Планы получались отличные. Вино к очередному кувшину сделало их стройными, ясными и совершенно выполнимыми:

— Сперва письмо отцу напишу, ага. Такого напишу, что он гвардию пришлёт. Потом сам к наместнику поеду. Всё расскажу. Да что там у них творится, что баронов мужичьё вилами! А потом, когда с Грегора стребуют и всё уляжется, пошлю воинов в ту деревню. Чтобы они тихо, ночью… И первым делом спали тот трактир. С землёй сравняю. Не бывать месту на свете, где меня позорили. Вместе с хозяином и тем поваром.

Он потянулся за новым кувшином, но тот был пуст.

— Э-эй! — крикнул он. — Вина!

Никто не отозвался.

И тут Джозеф почувствовал, что в комнате он не один.

— Пожалуйста, — раздался насмешливый голос, и перед Джозефом, будто сам собой появился кувшин.

Он резко обернулся.

За соседним столом, в двух шагах от него, сидел Айвен. Перед ним лежала книжица, а в руке было зажато перо. Сидел он спокойно, и смотрел на баронета внимательными глазами.

Джозеф стремительно протрезвел.

Как будто изнутри разом убрали всё вино, всю пьяную лёгкость, смелость, которую он два часа заливал в себя кувшинами. На их месте осталось только колотящееся сердце и очень ясная голова.

— Продолжай, — сказал Айвен. — Мне очень интересно, что ещё ты успел придумать.

— Я… — Джозеф сглотнул. — Как вы… Здесь… Охрана!

— Не шуми. Охрана снаружи, — произнёс советник с лёгкой улыбкой. — Хорошая, кстати, охрана. Дисциплинированная.

Джозеф силился найти слова, но лишь нервно стучал зубами.

— Ну что, дружище. Вижу, ты хорошенечко подумал.

— О чём?

— Обо всём, — Айвен чуть подался вперёд. — Я устал давать тебе шансы. Мне казалось, ты человек не безнадёжный. Но, выходит я ошибся. А это удручает.

Он оглядел разгромленный зал, осколки кувшина у стены.

— И сейчас тот самый момент, когда шансов у тебя почти нет.

Джозеф открыл было рот.

— Только не надо опять про свой статус, — мягко сказал советник, слегка поморщившись. — Про статус я помню. Там, в деревне, ты был на чужой земле, среди свидетелей, и любая твоя царапина стала бы поводом для разбирательства между двумя баронами.

Он развёл руками.

— А здесь ты на своей территории. Всё равно что дома. Где мужики режут друг друга за межу, где в лесах шалят, где на прошлой неделе, я справлялся, нашли двоих в овраге. Здесь вариантов, как ты можешь умереть, масса, и ни один из них не потребует от меня никаких усилий. Пьяный баронет упал с лестницы. Пьяный баронет подавился. Пьяный баронет повздорил с проезжими, — Айвен склонил голову. — И на бароне Грегоре, что важнее всего, это не отразится никак. Он про это вообще не узнает.

В зале было очень тихо.

Джозеф сидел неподвижно. его насквозь пронзило осознание, что напротив сидит человек, который может его убить прямо сейчас и ему за это ничего не будет.

— Сейчас тебе нужно думать только об одном, как спасти свою жизнь. — он кивнул на кувшин. — Выпей для смелости.

Джозеф, не нашёл ничего лучше, как подчиниться. Он приложил кувшин к губам и опорожнил его на треть.

— А теперь начинай.

* * *

Лагерь охотников Клима они миновали на рассвете и встали в часе пути от него, в ельнике у ручья.

Ставил стоянку Леонид. Ему же полагалось нарубить лапника, натаскать воды, развести огонь и приготовить еду, а Денис тем временем сидел на поваленном стволе и точил нож.

Дениса Леонид ненавидел даже больше, чем Макса, как ненавидят зубную боль. За жилистые руки. За манеру растягивать слова. За то, что тот забрал его из деревни, потому что «Самсон велел прибрать мальца, а мальца жалко губить». За то, что «прибрать» на деле означало вот это: таскать, рубить, вставать до света и получать по морде за провалы и за хорошую работу.

— Ты чё там копаешься, — бросил Денис.

— Я стараюсь.

— Ты копаешься, — надавил охотник и, не вставая, коротко хлестнул его тыльной стороной ладони по щеке Леонида.

Голова парня мотнулась. но он не упал, научился за эти недели не падать. Потому, что за падение прилетало ещё. Денис пинал его по ногам и заду с оттягом и хохотом.

— Воин должен быть железным, — сказал Денис, возвращаясь к ножу. — Несгибаемым. Старшой велел, он сделал. Ему больно, он сделал. Ему страшно, он всё равно сделал. А ты кто? Ты сидишь, сопли на кулак мотаешь и ноешь, что устал.

— Я не ною, — просопел Леонид.

— Ты ноешь со вчерашнего вечера. Может и не стонешь, но по глазам вижу, как себя жалеешь. А это хуже, чем вслух. Охотник вмиг разглядит жертву в таких глазах. А жертва не может быть охотником, она — дичь. — Денис попробовал лезвие на ноготь.

Леонид стиснул зубы.

— На меня смотри, когда я говорю. Если надоешь, избавлюсь и в лесу прикопаю.

И вот тут Леонида прорвало.

— Да какая разница! — выкрикнул он, и голос сорвался. — Ну прикопай! Я бы там всё равно умер! Я бы у Зеона подох, и здесь подохну! Только ты меня ещё и мучаешь перед этим, каждый день!..

— Ты мне поболтай ещё, — лениво сказал Денис.

Леонид задохнулся и замолчал.

— И убивать я тебя, наверное, не стану, — продолжил охотник. — Больно жирно. Я тебя просто отдам вон тем, — он мотнул головой в сторону лагеря, который они миновали. — Климовым. Они в часе пути стоят, и им люди нужны. Они тебя быстро определят. Знаешь куда?

— Куда?

— Полы мыть, — сказал Денис с удовольствием. — Котлы драить. Портянки стирать. Знаешь, сколько портянок у дюжины человек? Вот и будешь сидеть у ручья и сопли в кулак собирать, стирая чужое. И там тебя никто пальцем не тронет, потому как незачем. Ты и так всё равно что тряпка.

— Я воином буду.

Денис посмотрел на Леонида.

— Им хорошие бойцы нужны. А с тебя и взять нечего, неумеха ты. Так что поверь, тебе там будет хуже, чем у Зеона в отряде.

Леонид опустил голову и пошёл рубить дрова.

* * *

Топор был тяжёлый, полено сучковатое, и он от злости промахнулся дважды подряд, едва не заехав по ноге.

В том и была вся его беда, если честно.

У него не получалось. Отец его жалел, а он ничего и не умел.

Ничего не получалось. Он не мог с одного удара расколоть чурбак, хотя Денис колол их как репу. Он не мог пробежать по буреломам столько, сколько велено, и на середине начинал хватать воздух ртом. Он не попадал ножом в дерево с пяти шагов. Он засыпал в дозоре, а когда не засыпал, то вздрагивал от каждого шороха и однажды заорал на лису.

Ему было тяжело, и он это всё ненавидел.

И потому он вставал попозже, если удавалось. Отдыхал подольше, когда Денис уходил. Делал не до конца то, что можно было не доделать.

Чурбак наконец треснул, и Леонид, привычно провалился в единственное, что у него получалось хорошо.

В злость.

«Всё из-за Макса, — думал он, занося топор. — Всё из-за него. Пока его не было, я был как все. Меня боялись. Меня Гришка со Стёпкой слушались. Отец меня хвалил. А потом пришёл этот, из ниоткуда, и всё стало вокруг него».

Удар.

«Отец. Он за меня даже не заступился. Меня уводили, а он был где-то. Может и пошёл искать, но много ли он искал, раз не нашёл? Небось, раз сходил, вернулся и живёт себе дальше. Забыл. Пока я под рукой — сынок-сынок, а как пропал, так и ладно».

Удар.

«А мать вообще лежала и смотрела, как меня уводят. Она даже не закричала. Мать называется. Да какая она после этого мать?»

Удар.

«Все они неблагодарные. Неблагодарные свиньи. Я для них… я бы для них…»

Он и сам не знал, что он бы для них, но чувство было такое, что он бы много чего, а они всё пустили прахом.

Злость поднималась, разливалась изнутри, и вместе с ней приходило единственное приятное ощущение за весь день: тепло. Ровное, густое, идущее откуда-то из живота, растекающееся по плечам, по рукам, к ладоням.

Леонид занёс топор и вложил в удар всё.

Полено разлетелось на куски, будто взорвалось.

Куски унеслись на четыре стороны, и один обломок улетел за ручей. Топорище хрустнуло и переломилось у самого обуха, а железо, крутясь, ушло в кусты.

Леонид пошатнулся, встал с половиной топорища в руках, да так и смотрел на свои ладони.

Они светились как у отца.

Едва-едва, слабо, будто под кожей тлели угли. Свечение было тёмно-красное, неровное, оно пульсировало в такт сердцу — и медленно, за несколько ударов, погасло.

— Ты мне ещё инструмент портить будешь⁈ — лениво спросил появившийся из ниоткуда Денис.

Звонкий подзатыльник прилетел моментально, сочный и обидный.

Леонид потерял равновесие и ткнулся носом в землю. Тут же поднялся и обнаружил перед собой Дениса, который держал в руках обломок топорища и рассматривал его с брезгливостью.

— Гнилое, видать, было, — быстро сказал Леонид.

— Это ты сам гнилой, а инструмент хороший был, — Денис покрутил обломок. Скол был свежий, белый, здоровый. — Ещё раз мои вещи попортишь, и я тебе таких лещей пропишу, что вперёд ноздрями в Заозёрье полетишь. Иди железо ищи.

Он бросил обломок в костёр и отвернулся.

Леонид направился в кусты, и, ползая на четвереньках в поисках топора, он думал о другом.

У него внутри что-то появилось.

Не то, чему учил Денис. Не сила рук, не выносливость, не глазомер, и остальное, что ему не давалось. Что-то своё, спрятанное глубоко, и оно откликалось только на злость.

Он попробовал прямо там, в кустах: закрыл глаза и вспомнил лицо матери, стоящей на пороге. Тепло шевельнулось. Вспомнил Макса у отцовской печи, и тепло толкнулось сильнее, да и в ладонях закололо.

Чем злее он был, тем сильнее разгорался огонь внутри.

Леонид открыл глаза и очень медленно улыбнулся.

Значит, прощать нельзя. Ни за что и никого. В этом теперь его сила. В обиде и злобе. А тот, кто прощает, отдаёт силу просто так.

Внешне Леонид изменился в тот же день.

Перестал огрызаться. Перестал стонать. Вставал первым, воду носил бегом, на подзатыльники отвечал спокойно, и шёл делать заново.

— Гляди-ка, — хмыкнул Денис на четвёртый день. — Проняло тебя, что ли.

— Проняло, — сказал Леонид, глядя в землю.

А про себя подсчитывал каждый подзатыльник и копил злобу, всё сильнее распаляя её.

«Тварь. Я тебя ночью прирежу. Пускай не сегодня, но когда-нибудь обязательно, когда ты будешь спать уставший. Я заметил, ты ведь после дальнего перехода спишь как убитый и ложишься всегда на левый бок, лицом к огню, и правая рука у тебя под головой, и нож ты кладёшь слева, потому что ты левша, а левой рукой спросонья дотянуться до оружия себя же под головой ты не успеешь».

Леонид пестовал свои планы, копил злобу и наблюдал.

Он смотрел, как охотник ест, как точит нож, как разматывает портянки, и запоминал.

* * *

На седьмой день Денис устал.

Они возвращались с дальнего перехода, и Леонид, стоически приняв обычный подзатыльник, на последней версте сел на землю и сказал, что не может идти дальше.

Охотник посмотрел на него сверху вниз, и в глазах у него было презрение.

— Знаешь, что, — сказал он. — Перестану я тебя учить. Толку нет.

Леонид терпеливо молчал. Просто место было подходящее.

— Отдам вот тем охотникам. Климовым, они тут неподалёку стоят, я с их старшим говорил. Они тебя быстро научат.

Он сплюнул.

— Ты гнилой, я это с первого дня вижу, а гниль в отряде, она как в бочке: одна ягода, и всё пропало. Так что гниль давить надо. Вот тебя и выдавят.

Он пошёл дальше.

А Леонид поднялся и пошёл следом, глядя ему в спину.

«А ведь они меня и правда звали».

Позавчера, у ручья, когда он ходил за водой, его окликнули двое климовых, и один спросил в шутку, не надоел ли ему старик. И сказал, что у них молодым дорога открыта, что им хорошие воины нужны и что берут всех, кто себя покажет.

Денис пугал его, а Леонид услышал возможность.

И ведь угроза его не испугала совсем.

* * *

Ночью Денис дал ему последнюю оплеуху.

За то, что каша была пересолена и подгорела: Леонид отвлёкся, вспоминая свои светящиеся руки, и не помешал.

— Спать, — сказал охотник, дожевав. — Завтра тронемся к Климу. Оставлю тебя, и живи как знаешь.

Он лёг у костра. На левый бок, лицом к огню, правая рука под головой. Нож слева.

Через десять минут он уже сопел.

Леонид сидел напротив, обхватив колени, и смотрел на него через огонь.

Костёр прогорал. Угли оседали с тихим шорохом, и в темноте от них шло ровное красное свечение — точно такое, какое он видел у себя в ладонях.

Леонид протянул руку и взял свой нож, которым чистил рыбу. Взвесил его в ладони, повернул, и лезвие поймало отсвет углей.

Он долго смотрел на спящего, наверное, полчаса, и за эти полчаса ни разу не пошевелился.

Потом медленно, стараясь не шуметь, встал и так же медленно пошёл вокруг костра к своему учителю. Хотя про себя, всегда называл его мучителем.