Интерлюдия 1

Из таверны Николая Мариса вышла притихшая. После разговора с Еленой, ей впервые за эти страшные сутки стало чуточку легче.

Знахарка не кричала на неё. Не тянула клещами признаний, не стыдила, не причитала. Просто сидела рядом, поила чем-то тёплым, спрашивала спокойно и коротко. Молчание её было не давящим, а успокаивающим.

Успокоение вышло недолгим.

Дома Марису ждала мать.

Девочка поняла всё с порога, по тому, как мать стояла посреди горницы, уронив руки, по её опухшим глазам и по тому особому, звенящему молчанию, которое всегда предшествовало буре. Дядька Сергей, стало быть, уже прибегал и всё рассказал.

— Явилась, — выдохнула мать. И будто буря прорвалась, её понесло: — Да где ж тебя опять носило⁈ Я тут места себе не нахожу, а она гуляет! Подстилка баронская!

Мариса задохнулась.

— Мама…

— Что «мама»⁈ Шестнадцать лет я тебе мама, а уму разуму так и не научила! — Мать наступала, и голос её срывался с крика на сип и обратно. — Кому ты теперь нужна такая⁈ Кто тебя замуж возьмёт⁈ Ты же порченая теперь! Так и будешь ходить, как Елена, красивая, да только без толку! Мужики только пялятся да думают, как под юбку залезть, а семью с такой строить — дураков нет! Вот и ты как ведьма будешь одна, в пустом доме, до старости!..

— Меня Ефим любит, — выдавила Мариса.

— Ефи-им⁈ — мать всплеснула руками. — Вот и разлюбит! Порченая девка никому не нужна! Дураком будет, если на тебя позарится, его ж вся деревня засмеёт, и его, и детей ваших, и… Ой, позор на мою голову! По-зор!

— Да никто меня не портил!!! — сорвалась Мариса.

Мать даже не услышала. Ей было не до правды: она хоронила дочкину судьбу и голосила над ней, как над покойницей.

— Иди… — мать махнула рукой, отворачиваясь к печи, и плечи её затряслись. — Иди с глаз моих долой. Видеть тебя не могу.

Мариса постояла ещё секунду.

А потом развернулась и выбежала вон из дома, подальше от материных упрёков.

Ноги сами принесли её к дому Елены.

Больше идти было некуда. Подружек у Марисы не было. Не могла она найти со сверстницами общий язык. Идти искать Ефима? — Мариса тут же отбросила эту идею. В её ушах еще звучал крик матери: «Да кому ты теперь нужна?» «Он дураком будет!». Дядька тоже наорёт, как всякий раз когда она шалила. А Елена единственная во всей деревне, кто выслушал и отнёсся к ней с пониманием.

Мариса торопливо заколотила в дверь, при этом рыдая взахлёб. Казалось, девочка решила всю свою злость и обиду выместить на беззвучном дереве.

Дверь отворилась спустя полминуты.

На пороге стоял не Елена, а небритый мужик, иссечённый шрамами. Огромный, и широкий, он заслонивший собой весь дверной проём. Он смерил Марису мрачным, тяжёлым взглядом.

Мариса отшатнулась. Недавние события выучили её быстро и жестоко: большой незнакомый мужчина — это опасность. Сердце ухнуло, ноги сами сделали шаг назад, второй…

— Елены нет, — сказал мужик. — Если что срочное, зайди да подожди её

Голос у него оказался неожиданно тихим и мягким.

— Елена скоро будет. — Он посторонился, открывая проход. Он окинул её беглым взглядом. Жизненный опыт подсказывал, что зарёванных девушек бесполезно расспрашивать о том, что приключилось. Сами всё расскажут, когда придёт время. Поэтому он просто: — Чаю… налить?

Мариса замерла на полушаге.

От этого страшного, перевязанного, битого жизнью человека не исходило угрозы. Напротив, от него так и веяло спокойствием.

И Мариса горько разревелась, прямо на пороге. Всё, что копилось с ночи прорвалось разом.

Волох растерялся.

Он умел многое: выслеживать зверя по сбитой росе, держать щит под ударом твари третьего ранга, шить раны и ставить капканы. Успокоение плачущих девчонок в этот перечень не входило. Он потоптался, неловко повёл руками и, не придумав ничего лучше, осторожно приобнял её за плечи.

Девчока разревелась ещё пуще, и он погладил её по спутанным волосам.

— Ну, будет тебе.

Это было всё, что он смог сформулировать. И, как ни странно, этого хватило.

— Мне теперь коне-е-ец, — выла Мариса ему куда-то в перевязанное предплечье. — Мамка из дома выгнала-а… Буду одна-одинёшенька… на улице… никому не нужная-я…

— Не будешь, что за глупости ты говоришь. Всё наладится, вот увидишь, — сказал Волох максимально добрым тоном, на который вообще когда-то был способен. — Заходи. Чай стынет.

Чая ещё никакого не было, но посыл сработал лучше утешений. Мариса всхлипнула, утёрлась рукавом и вошла.

Волох молча возился у печи: раздул угли, повесил котелок, отсыпал из Елениного жестяного короба щепоть сушёных листьев. Мариса сидела на лавке, поджав ноги, смотрела на его широкую перевязанную спину и понемногу переставала всхлипывать.

Волох не задал ни одного вопроса. Он просто налил ей и себе чаю в глиняную кружку, сел напротив и стал молча пить. Глядел он куда-то в окно, на качающиеся ветки.

— А что ты обычно делаешь? — спросила вдруг Мариса. — Ну… когда тебе тоскливо и все против тебя?

Волох всерьёз задумался.

— Брожу по лесу, — сказал он. — Выслеживаю зверей. Только не бью, а просто наблюдаю. Звери они о лишнем не думают. Рядом с ними и сам утихаешь.

— Вот и я тоже! — Мариса аж подскочила на лавке. — Я тоже брожу! И выслеживаю! Я знаешь, как умею тихо ходить — Ефимка со Стёпкой ни разу не услышали, а я их сто раз выслеживала!.. — Она осеклась на имени, сглотнула и торопливо перескочила: — Дядька Волох. А пойдём гулять? Тошно сидеть здесь. Аж кричать от злости хочется.

Волох поднял бровь — ту, что над здоровым глазом.

— А не боишься? — По разговорам что носились по деревне с утра, Волох в общих чертах знал, что за переполох случился. А ещё он уже понял кто это, и в чём суть трагедии.

Мариса хмуро поглядела на него и мотнула головой:

— С тобой мне ничего не страшно. Ты вон какой сильный.

— Ну… Тоже верно.

Он допил чай одним глотком. Поднялся. Снял с гвоздя свой пояс с ножом.

— Идём, следопыт. Покажу, как по ветру зверя брать.

* * *

Марфу догнали у самого лесочка, там, где тропа к озеру ныряла под первые деревья, а с деревни уже не видно, что на ней происходит.

— Эй. Красавица. Погодь-ка.

Марфа обернулась, и предчувствие чего-то нехорошего скользнуло внутри. Двое воинов, в броне, при мечах. Один целый, второй с заплывшим глазом и дырой в ухмылке. Ну чистые разбойники.

— Разговор есть, короткий, — тот, что с целым лицом, встал так, что тропа назад оказалась за его плечом.

— Что за разговор? — пятясь спросила Марфа.

— Про барона, ни слова. Никому. Поняла? — прошипел щербатый.

— Про… кого? — Марфа захлопала ресницами.

— Про барона, — с нажимом повторил воин. — Ни сло-ва.

— Да я… — Марфа искренне растерялась. — Да кому я вообще про него расскажу? Да и зачем.

Воины переглянулись.

— Дурочку валяет, — кивнул щербатый, шепелявя щербиной в зубах. — Слыхали мы, как ты уже всей деревне рассказываешь, что у тебя, типа, жених заморский.

— Ну, не заморский… — Марфа зарделась. — Из других земель он…

И тут до неё дошло.

Мысль пришла не сразу, но пронзила разум Марфы насквозь. Её ночной гость знакомец… он ведь так и не сказал, из каких он земель и какого титула. Одет был чудно, говорил красиво, руки совсем не мужицкие… А вся деревня со вчера только и гудит про барона приезжего, важного. Марфа те разговоры мимо ушей пропускала: ей после такой ночи было не до деревенских сплетен. Она и в лицо-то того барона не видала ни разу, а оказывается вон оно как.

Из других земель, важный, обходительный. Только увидел её, и давай заливать, что никогда никого в жизни красивее не видел. Оно и понятно, Марфа та ещё красавица. Не мудрено что барон голову тут же потерял, и влюбился без памяти. А какие слова он говорил, как рассказывал о дальних землях. И ведь с самыми красивыми звёздами её сравнивал, мол ни на каком небе такой красоты и не видывал.

Батюшки-светы.

Это что же выходит… её соловей… её ночной жених… ЦЕЛЫЙ БАРОН⁈

Марфа ахнула и прижала ладони к пылающим щекам. Перед глазами её стремительно, одна за другой, понеслись картины: вот она в шёлковом платье… вот у неё дом с крыльцом резным… вот она едет через деревню в коляске, а Глашка с бабами стоят у колодца и кланяются… «Баронесса Марфа». Ба-ро-нес-са!

— … и к нему не подходи даже, — бубнил тем временем целый, не подозревая, какие грёзы крутятся в рыжей голове. — Близко не подходи. И вообще — исчезни лучше. Уезжай куда подальше. А иначе…

Вот тут до Марфы дошло второе.

Эти завистники её гонят. От жениха. От её барона. От шёлкового платья, коляски и кланяющейся Глашки. Эти двое пришли отнять у неё СЧАСТЬЕ. Единственное, всей жизнью выстраданное, и наконец нашедшееся счастье!

И Марфа заголосила, как голосят деревенские бабы на похоронах, с подвыванием и во всю ширь здоровых лёгких:

— Ой, да что ж это де-ла-ется!.. Ой, да люди до-о-обрые!.. Счастья лишают! Жениха отнима-а-ают!..

— Тихо ты! — целый шарахнулся и замахал руками. — Чего орёшь⁈ А ну варежку закрой, пока жива!

Сказал он это для острастки, но слова упали в Марфину душу, как искра в сухую солому.

— УБИВА-А-АЮТ! — взвилась она на октаву выше. — Светлой жизни лиша-а-ают! Люди добрые-е-е!.. Средь бела дня-а-а!..

— Да заткнись же!..

— КАРАУ-У-УЛ!!!

И тут на её крик пришла подмога.

Из прибрежных лопухов, поднялась стая гусей, что дремали на солнышке. Десятка полтора здоровенных белых птиц. Деревенские гуси шума не любили, а чужаков не любили ещё больше, и сейчас перед ними было и то и другое разом. Стая развернулась боевым порядком и пошла в атаку: шеи вытянуты, крылья распахнуты, клювы шипят, как два десятка рассерженных змей.

— Это ещё что за… А ну пшли! Кыш! КЫШ, зараза!.. — целый замахал руками, и тут же взвыл: старый гусак, лавируя, как бывалый боец, цапнул его сзади за штанину вместе с содержимым.

— Ай! Да я тебя на суп порублю! — шепелявый крутился волчком, пытаясь пнуть гусыню, что заходила с фланга, хлопая.

Марфа, мгновенно забыв про смертную казнь, голосила теперь иное: «не тронь гусей!».

Гуси орали, воины ругались, и над озером стоял такой гвалт, что распугало рыбу до середины воды.

— Прижали называется, подальше от посторонних глаз, — процедил целый.

Воин отскочил, выдернул меч и пошёл на стаю набычившись, с явным намерением зарубить первую же птицу, что сунется:

— Ну, всё, пернатые… Сейчас на жаркое порублю…

— НЕ ТРОЖЬТЕ МОИХ ГУСИКОВ!

Звонкий девчоночий крик хлестнул от опушки.

Шепелявый крутанулся на голос.

На краю лесочка, шагах в двадцати, стояла девчонка. Сама тощая, растрёпанная, с заплывшим глазом, а глаза её горели такой яростью, что оба воина на миг опешили.

Мариса этих гусей пасла всё детство, каждого знала по имени, и смотреть, как на её стаю кто-то замахивается мечом, была не намерена.

— Опа… — шепелявый вытаращился на неё, потом на Марфу, потом снова на девчонку. — Вот эта девка…

Договорить он не успел.

Кусты за спиной девчонки раздались без шума и треска и из леса на свет вышел огромный мужик и положил ладонь на рукоять ножа у пояса. Обоим воинам, от этого вида, разом захотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

— Да что это за деревня такая? Что не мужик, то…

— Гуси здешние. И девочка здешняя, — задумчиво произнёс Волох. — А вы тут чьи будете?

* * *

А Ефим в это самое время воевал сам с собой.

Парень не помнил, как пришёл домой.

Отец сидел за кругом, по локти в глине, и даже головы не поднял. Ефим прошёл к себе за занавеску, рухнул на кровать лицом в подушку — и по щекам поползли слёзы. Злые, горячие, унизительные. Он давил их кулаком, а они всё ползли.

С той минуты на площади, когда сквозь гомон толпы до него долетело «…барон… девчонку… старостину племянницу…», внутри у парня всё встало дыбом и никак не желало укладываться обратно. Чувств было слишком много, и все на пределе.

Первой была ярость. Мальчишеская, и от того не знающая здравого смысла и границ.

Какой-то приезжий боров… сделал с Марисой… Неважно, что Мариса вредная. Неважно, что она их со Стёпкой на смерть оставила. Всё же она своя, почти родная…

А барон этот… Он должен поплатиться. Каждый злодей должен ответить. Как те броненосы в лесу. Как дикие собаки.

Следом за яростью пришло раскаяние.

— Если бы я не ушёл тогда… — всхлипнул Ефим. — Если бы был рядом, как всегда…

Он ведь вчера вечером, гордо прошагал мимо неё. Наказал молчанием. Весь вечер потом бродил по деревне и радовался какой он гордый и как она теперь попляшет. А она в это самое время, сразу попала в беду. Выходит, он и виноват.

А следом накатил жгучий стыд, аж до красных ушей.

Да она оставила их со Стёпкой в овраге, но что она могла сделать? Да и всё ведь хорошо закончилось. Выходит, он дулся из-за пустяков, а с ней происходило настоящая беда.

И в Ефиме, от всех этих мыслей, поднималось желание немедленно действовать.

Ефим видел, как Макс убил броненоса. Своими глазами видел, как Макс победил. И ведь не дрогнул, не испугался, хотя был в четыре раза меньше. Значит, и Ефим может победить. Макс бы не отступил. Макс бы не сидел и не лил бы слёзы.

А потом слёзы кончились.

Ефим поднялся и вышел в горницу. На столе, среди отцовского инструмента, лежал сточенный от долгой работы нож, тот самый, которым отец обрезал глину. Ефим взял его, завернул в тряпицу и сунул за пазуху. Затем, выбежал из дома, и направился к постоялому двору Петра.

Стоило ему дойти, как вышла первая заминка. Ефим понятия не имел, где злодей обитает, а идти и спрашивать, показалось ему глупым. Но он умел ждать и наблюдать.

Ефим засел в лопухах, через улицу от Петрова двора, и стал ждать.

Это оказалось тяжелее всего. Пока он планировал свою месть, всё казалось легко. А здесь, в лопухах голова проснулась и принялась подсовывать картинки: вот он входит… вот барон поворачивается… а дальше воображение буксовало. В сказках герой просто взмахивал мечом и злодей падал. Про то, что у злодея охрана с настоящими мечами, что сам Ефим ростом злодею по плечо, а нож у него для глины… про такое сказки молчали.

Двор Петра жил своей жизнью: хлопали двери, прошёл к колодцу заспанный солдат, у крыльца переругивались двое… Но Ефим ждал, стискивая отцовский нож. Ладони были мокрые и он, то и дело вытирал их о штаны.

И постепенно к прочим чувствам стало примешиваться новое чувство: ему казалось, что за ним наблюдают.

Он оглядывался, но никого не видел.

Солнце переползло через полдень. Во дворе стало тихо, видимо настал обеденный час. Сейчас или никогда, понял Ефим. Пока гвардейцы за столом, пока никто не…

Он в последний раз вытер ладони, стиснул рукоять ножа, набрал полную грудь воздуха и уже приподнялся из лопухов… Как за его спиной кто-то негромко кашлянул.

Ефим подскочил так, что чуть не вылетел из собственных башмаков, и крутанулся, выставив короткий ножик перед собой.

Позади него, сложив руки за спиной, стоял человек в тёмном дорожном одеянии. Серый, неприметный, с усталым лицом и глазами цвета речной гальки. Тот самый, который сегодня приехал на площадь с конными и перед которым замолчала вся деревня и скукожился барон.

Как он так бесшумно подошёл? По сухим лопухам, по хрусткому мусору! Ефим ведь вообще ничего не услышал. Ни шороха!

— И что же вы задумали, молодой человек?

От автора:

Всем привет! Очень тяжело далась глава. Завтра возьму выходной, не теряйте.