Я смотрел на Владислава. Владислав смотрел на меня. А сквозь его глаза, на меня уставился нечеловеческий голод и жажда вкусняшек.

Появился же этот ненасытный толстячок на мою голову. Но я не жаловался. Меня радует, когда людям нравится моя еда. И даже почти не пугает подобный фанатизм.

Владислав, не сводя с меня жадного взгляда, потянул носом, и лицо его приняло выражение легавой, взявшей след.

— Так, — сказал он, усаживаясь за свой стол. — Пахнет чем-то новым. Я, между прочим, вчера собирался устроить скандал.

— По какому поводу? — спросил тут же навостривший уши Николай.

— У вас что, кроме бургеров и шаурмы, ничего больше нету, что ли⁈ — Владислав требовательно хлопнул ладонью по столу, но беззлобно, скорее чтобы обозначить серьёзность вопроса. — Который день одно и то же! Ну-ка давайте что-то новое! Супы у вас вкусные были, я помню. А про один даже балладу сочинили, но я его так и не попробовал.

Эх. Явился и удивляй его.

Но решение пришло само, оно появилось в дверях.

— Дядя Макс!

В зал влетел Егорка.

Я его, признаться, не сразу узнал. Тот Егорка, которого я видел у Петровой таверны, был бледный, зажатый мальчишка, вечно вжимавшийся в угол и затравленно смотревший на отца снизу вверх. Он тогда даже говорил вполголоса.

А тут влетел, как ядро. Загорелый, чумазый, со свежей царапиной на щеке и с горшком, который держал обеими руками, прижимая к животу.

С парнем произошла кардинальная трансформация.

— Вот! — он бухнул горшок на стойку. — Это вам! От дяди Тихона! Ну, то есть от пчёл. Ну, то есть я сам качал!

— Сам? — я подошёл к нему, улыбаясь, игнорируя требовательный взгляд Владислава.

— Сам, конечно, у дяди Тихона спросите! — Егорка расправил плечи. — Ну, дядя Тихон рамки доставал, а я дымарь держал и качал! Там знаете как? Рамку в бочку ставишь, ручку крутишь, и мёд сам по стенкам стекает! А пчёлы, они не злые совсем, они просто не любят, когда резко. Дядя Тихон говорит: с пчелой надо, как с бабой, спокойно и без резких движений, а то…

Он осёкся и покраснел.

— Это я не должен был повторять.

— Считай, я ничего не слышал, — согласился я.

Мальчишку прорвало на добрых пять минут. Я слушал про то, что у Тихона восемнадцать ульев и у каждого своё имя, а самый злой зовётся Кузьмой. Про то, что мёд бывает разный, потому что пчёлы летают на разные цветы, и с гречихи он тёмный, а с липы светлый и духовитый. Про то, что Тихон обещал ему к осени свой собственный улей организовать. Про то, что в землянке холодно спать, зато слышно, как сова кричит.

Парень рассказывал без умолку и светился от счастья.

Я смотрел на этого пацана и думал, что староста Сергей, при всей его трусости и мягкотелости, за последнюю неделю сделал по крайней мере одно безусловно хорошее дело.

— А ещё мамка вчера приходила, — сказал Егорка уже тише. — Плакала. Сказала, теперь у нас с ней всё по-другому будет. И что она к дяде Тихону тоже проситься станет, помогать по хозяйству. — Он поднял на меня глаза. — Дядя Макс, а это правда, что батьку из деревни выгнали?

— Правда, — поморщившись, сказал я.

Егорка помолчал.

Я снял с горшка тряпицу.

Мёд был густой, светлый, чуть мутноватый, и когда я наклонил горшок, то густая масса пошла по стенке медленной, ленивой волной. Из горшка пахло липой, разогретым воском и летом.

И вот тут у меня появилась идея, чем удивить Владислава.

Мёд. Сковорода, новая, с ровным толстым дном, на которой я ещё ничего толком не жарил. Молоко у нас есть. Яйца есть. Мука есть.

И копчёный лещ одуряюще пахнет на столе.

— Егорка, — сказал я. — Останешься на завтрак?

— А можно?

— Нужно. Ты у меня будешь главным по мёду.

Затем я повернулся к Владиславу, который ловил каждое моё слово.

— Сегодня будут блины, — объявил я.

— Блины? — поскучнел Владислав.

— Таких вы еще не пробовали, — рассмеялся я и взялся за работу.

Блины я любил, но ни разу не делал их с тех пор, как оказался здесь. Хотя с утра, это самое милое дело. Не хуже омлета. Просто было не из чего и не на чем.

— Это почему я раньше такой злой был? — пробормотал я, — а потому что у меня сковороды не было. А теперь у меня еще и коптильня есть, так теперь я вас вообще с ума сведу.

Пока сковорода раскалялась, я забросил травы и ягоды в котёл, и поставил вариться взвар.

Тесто я замесил жидкое, почти как сливки: мука, яйца, молоко пополам с водой, щепоть соли, ложка мёда и, последним, уже в самом конце, ложка растопленного масла прямо в тесто. Это фокус, который знает каждый повар и не знает почти никто дома: масло в тесте, а не только на сковороде. Тогда блин не липнет и получается эластичным.

Дал тесту постоять, чтобы мука набухла. Потом брызнул на сковороду воду, проверяя, как она раскалилась. Вода злобно зашипела, давая понять, что жар как надо.

Первый блин, как ему и положено по всем законам мироздания, вышел комом. Точнее, лохмотьями: сковорода была недостаточно горячей, и он порвался при попытке перевернуть. Я его молча съел, чтобы не позориться.

Второй пошёл лучше.

Третий был идеален.

Я поймал блинный ритм, когда рука сама льёт нужное количество и крутит сковородой, распределяя тесто по кругу. Тонкий, почти прозрачный на просвет, с кружевными дырочками и румяными пятнами по краю. Я подцепил его лопаткой, подкинул, поймал на другую сторону, подержал десять секунд и сбросил на блюдо.

К пятому блину на кухне собрались зрители.

Генка, пришедший спросить про воду, забыл, зачем пришёл. Николай встал в дверях, вытирая руки. Ефим со Степаном возникли из ниоткуда и, затаившись, наблюдали за каждым моим движением. Егорка занял пост у горшка с мёдом и грозно поглядывал на конкурентов.

— Это чего? — тихо спросил Генка.

— Блины, не видишь чтоль, — со значением ответил Егорка.

— А чего они такие… тонкие?

— В этом весь смысл, — со смехом ответил я и сбросил на блюдо очередной, круглый, как солнышко, блин. — Толстый блин — это оладья. Оладья тоже хорошая штука, но это другое блюдо и другой разговор.

Стопка росла. Я смазывал каждый блин маслом — тонко, кисточкой из перьев, — и они ложились друг на друга, глянцевые, тёплые, пахнущие так, что у Степана, по-моему, началось слюноотделение павловского типа.

— Ну когда уже ты мне подашь угощение? — тихонько заскулил Владислав. Казалось, еще чуть-чуть и он начнёт грызть столешницу.

— Терпение, мой друг, — по мефистофелевски рассмеялся я.

А потом я стал собирать композицию для подачи.

Первая простая. Блин полить мёдом, свернуть треугольником. Классика от всех бабушек, к которой не придерёшься.

Вторую тарелку сделал с ягодами. У нас была земляника, которую вчера принесла Глафира: её я слегка размял с ложкой мёда, чтобы дала сок.

А третья тарелка, та, ради которой всё и затевалось.

Я разобрал копчёного леща на филе, выбрал все кости. Работа муторная, но важная. У леща кости острые, если вопьётся в десну или в щёку, мало не покажется. Разложил золотистые пласты на тарелке. Рядом поставил соус: сметана, укроп, чуть чеснока, капля кислинки от щавеля, потому что лимонов тут нет и в помине.

На блин ложку соуса, и хорошенько размазать. Сверху — куски копчёной рыбы. Свернуть рулетом и разрезать наискось на три части.

Я посмотрел на получившееся и понял, что соскучился по такой работе. Не просто накормить сорок человек, а сделать это красиво. Так, чтобы люди теряли дар речи от одного только вида, а потом, попробовав, и вовсе уходили сознанием куда-то далеко, в мир наслаждений.

Создано новое изысканное блюдо: блины с копчёным лещём и сметанным соусом.

Уровень вашей таверны повышен.

Знаю, знаю. Спасибо, что напомнила.

Давно я не следил за прогрессом таверны. И пускай она сейчас совсем не в приоритете, надо будет уделить ей внимание. Вдруг там нечто такое, что удивит меня.

— Ну что там, Макс, ты вроде блины обещал? — раздался жалобны голос из-за стола для почётных гостей.

— Обещал, — согласился я, — и слово держу.

Я сам вышел из-за рабочего стола и с гордым видом поставил перед Владиславом блюдо.

— Вот, скромные блины, для самых лучших гостей, — невозмутимо объявил я, игнорируя полный предвкушения взгляд Владислава. Казалось, он сейчас подавится слюной, и только приличия удерживали его от того, чтобы наброситься скорее на угощение.

Владислав посмотрел на стопку тонких, кружевных блинов. Потом на горшок с мёдом. Потом на тарелку с земляникой. Потом на разрезанные наискось рулетики с золотистой рыбой внутри.

Потом он очень аккуратно положил руки на стол.

— Я сдаюсь. Да как это есть? Объясняй! — взмолился он.

— Слева направо, — я подвинул тарелки. — Первое, — я чуть подтолкнул рулетики, — блин с копчёной рыбой и сметанным соусом. Дальше, блин с мёдом. Мёд местный, липовый, сегодня утром качанный, — я подмигнул зардевшемуся Егорке. Третий, завершающий, чтобы осталось правильное послевкусие: с земляникой.

— Учи меня ещё, — проворчал Владислав и взял рыбный.

Откусил и замер.

И ведь у него каждый раз такое лицо, будто он обрёл откровение. Он замер на миг, руки застыли на уровне лица. Губы перемазанные в лещином жире медленно растянулись в блаженной улыбке. Он на пару секунд как будто ушёл куда-то внутрь себя, проверить, не приснилось ли ему это.

Потом он медленно положил надкушенный рулетик на тарелку. И посмотрел на меня почти с укоризной.

— Ты, парень, никак не успокоишься, — сказал он трагически. — Я ведь не всерьёз, можно было сделать что-то просто другое. Но ты перещеголял все свои шедевры! А я-то уж думал, мне некуда удивляться… Побереги моё слабое сердце! Оно у меня одно! И желудок только один. А это ужасно трагично. У моей способности удивляться снижен запас прочности! Я уже пережил твой борщ, твои котлетни и эту твою… шаверму. Я думал, всё, потолок. Куда уж дальше.

— Простите, не хотел вас расстраивать, — невинно сказал я. — не думал, что вы будете так недовольны.

— недоволен⁈ — Владислав схватил второй кусок. — Да я, если бы мог, женился бы на этой рыбе! Мягкая, дымная, а сметана эта кисленькая всё вытягивает, и блин ещё тёплый… — он прожевал и махнул рукой.

— Генка, принеси кружку с взваром, чтобы сладкое запивать, он уже должен был завариться, — позвал я.

— Будет сделано! — отчеканил мой верный помощник.

— Да, неси взвара! — утерев скупую слезу, кивнул Владислав. — И ещё блинов! И мёду не жалей!

— Это Егоркин мёд, — сказал я. — Он тут главный по мёду.

Владислав повернулся и обнаружил у стойки мальчишку, который вытянулся в струнку.

— Твой мёд, отрок?

— Мой! — пискнул Егорка, но, встретившись взглядом с Владиславом, решил, что лучше уточнить. — Ну, то есть пчелиный. Я его только качал!

— Отличная работа, — торжественно сказал толстяк. — Держи.

И протянул ему серебрушку.

Егорка взял монету так, точно ему вручили баронскую грамоту, и со счастливым выражением вылетел из таверны.

* * *

Народ повалил через четверть часа, и следующий час я не отходил от рабочего места.

Блины уходили влёт: я жарил, Генка носил, Ефим со Степаном разносили мёд и соусы и получили первый в жизни производственный выговор за то, что попытались попробовать соус пальцем. Стопка на блюде не успевала расти.

А когда ажиотаж схлынул, во двор въехали три телеги, гружёные под завязку и накрытые рогожей. С первой уже слезал, кряхтя и растирая поясницу, знакомый пузатый купец.

— Борис! — обрадовался Владислав. — Наконец-то! Я уж думал, ты сбежал с моими деньгами.

— С твоими деньгами далеко не убежишь, — проворчал Борис. — Ты ж их считаешь до медяка… Ну что, принимайте!

Мы вышли во двор.

С телег сгружали мешки с зерном и мукой, корзины с луком и репой, головы сыра, соль, круги воска, битую птицу, бочонки. Два освежёванных бараньих бока. Мешок сушёных грибов размером с меня. Николай ходил вокруг всего этого с лицом человека, который не понимает, во сне это или наяву.

— Погоди, — сказал он наконец. — Погоди, Владислав. С чего это всё? Мне за столько нечем платить! У меня таких денег отродясь не было!

— Это мои инвестиции, — спокойно сказал Владислав.

— Чего?

— Вложения, — перевёл я.

— И сколько мы тебе за это будем должны? — Николай явно приготовился к худшему.

— Пока ничего, — Владислав отмахнулся. — Потом разберёмся.

И вот тут я встрял.

— Нет уж, — сказал я. — Давай сразу решать, что мы должны. А то потом ты цену озвучишь и окажется, что мы всю таверну тебе задолжали и себя в рабство продали.

В воздухе повисла пауза.

Николай посмотрел на меня с ужасом, Борис с интересом.

А Владислав расплылся в улыбке.

Он вмиг стал шире и довольнее, и в маленьких глазках заплясали те самые хитрые огоньки.

— О! — сказал он с наслаждением. — Хватка есть. Я, признаться, ждал, кто из вас двоих спросит первым, — Он потёр ладони. — Эта партия считай в дар. Вернее, в благодарность за твои угощения. А потом, когда здесь все разбирательства закончатся, тогда и обсудим дела. Самому не терпится скорее взяться и поглядеть, что мы с тобой можем сделать интересного.

— Договорились, — кивнул я, не сводя взгляда с Владислава.

Николай лишь покивал.

— Ну тогда пошли смотреть покупки, — Владислав поманил меня к последней телеге. — Заодно скажешь, что тебе нужно больше всего, чтобы ты и дальше готовил свои чудесные блюда. Сколько там тебе круп надо было? Хочу, чтобы ты меня и дальше удивлял.

— Не зря же ты меня отправлял с задачей выкупить всё съестное в округе и загрузить здесь склады, — расхохотался Борис.

Мы полезли разбирать продукты.

Я щупал мясо, нюхал муку, проверял на просвет крупу, отбраковал два подпорченных круга сыра и один мешок отсыревшего зерна, чем заслужил у Бориса уважительный кивок. Владислав ходил следом и азартно спрашивал, что из чего получится, а получив ответ, немедленно требовал это приготовить.

А потом с третьей телеги мы сняли четыре ящика.

Я сначала не понял, что это. Обычные деревянные ящики в рост от земли до пояса, окованные железом, с плотно пригнанными крышками. Но, когда с них стянули рогожу, по бокам проступили узоры.

Руны.

Тонкие, витые, врезанные прямо в дерево и залитые чем-то тёмным. От ящиков ощутимо тянуло холодом. Я подошёл ближе и почувствовал, что воздух вокруг них другой, плотный, зимний.

— Ящики заморозки, — довольно сказал Борис. — Насилу нашёл.

Я откинул крышку.

Изнутри пахнуло ледником. Стенки были подёрнуты инеем, и мой выдох повис в ящике белым облачком.

Такие я видел у Виктора в Дубовом Яру. Один, маленький, в котором он держал мясо, и он им страшно гордился. Я тогда ещё подумал, что это здешний аналог холодильника. А уже здесь мучался фантазиями о том, как бы было хорошо, если бы такой стоял у меня.

Теперь их было четыре.

— Николай, — сказал я, и голос у меня, кажется, дрогнул. — Ты понимаешь, что это?

— Ящики? — пожал он плечами, всё ещё настороженно поглядывая на Владислава.

— Это конец нашим потерям, — я захлопнул крышку. — Мы теперь можем закупать мясо впрок и не бояться, что оно пропадёт за два дня. Можем делать заготовки на неделю вперёд. Можем держать рыбу. Можем… — я осёкся, потому что перед глазами уже разворачивалось меню на месяц. — Можем всё.

— Ага, — Владислав удовлетворённо покивал. — Вот такое выражение лица я и хотел увидеть. Чую, дело у нас пойдёт.