Айвен вышел на поляну, оценил нас коротким взглядом, будто мы не стоили внимания, а потом посмотрел на дуб.

— А раньше я его не чувствовал, — сказал советник задумчиво. — А ведь ходил тут два дня и ничего. Интересно…

Он неспешно подошёл, остановился в шаге от ствола и вытянул ладонь. Однако коры не коснулся. Так и держал руку в воздухе, в паре сантиметров. Стоял, чуть склонив голову набок, точно прислушивался к чему-то.

Мы трое стояли и молча смотрели на него, застыв как три статуи.

Ника, сидевшая на нижней ветке, держала в лапках целое деревце редкоцвета. Прутик высотой в локоть, который, судя по всему, минуту назад был маленьким росточком. Она перевела взгляд с Айвена на деревце, на всякий случай перехватила его покрепче и принялась Быстро, с хрустом есть. Причём с таким видом, словно опасалась, что серый человек сейчас подойдёт и отберёт.

И почему у меня такое чувство, точно нас поймали за чем-то непотребным?

Мы же ничего плохого не делали. Ну, кроме попытки взломать законы этого мира при помощи знахарки, панды и священного дерева.

— Здравствуйте, господин советник, — поздоровался я.

— И тебе не хворать, — задумчиво ответил он и, наконец, отступил от дуба на шаг. Потом обернулся и окинул нас взглядом.

По мне скользнул быстро, и во взгляде этом ясно читалось: «с тобой и так всё понятно». Ни удивления, ни вопросов. Как будто увидеть меня посреди цветущего невпопад леса было ровно тем, чего он и ожидал.

На Павле он тоже не задержался. Тот, кстати, успел сделать полшага в сторону. Так, чтобы оказаться между советником и Еленой. Айвен это движение отметил, я видел, но комментировать не стал.

А вот Елену он смерил очень долгим взглядом.

Оценил амулеты на шее и на поясе, раскрытую сумку, руки, что всё ещё чуть подрагивали. А затем поглядел ей в глаза и взгляд его застыл. Будто они играли в гляделки, причём, советника переиграть было невозможно.

— Ты и есть местная ведьма, значит, — заключил Айвен.

После этих слов даже воздух загустел.

Павел дёрнулся вперёд. Я успел ухватить его за здоровое плечо, не столько удержал, сколько обозначил, что дёргаться не надо. Ника перестала жевать.

А Елена лишь подбоченилась.

— Это обвинение, господин советник? — спросила она ровно.

— Это наблюдение, — Айвен пожал плечами. — Обвинения по подобным фактам у нас в другом ведомстве выдвигают, у них и одежда красивее. — Он огляделся, увидел торчащий из земли валун, обмахнул его ладонью и уселся, вытянув мокрые от росы ноги. — Присаживайтесь, что ли. Разговор будет недлинный, но стоя его вести неудобно.

Никто не сел.

— Как хотите, — не обиделся он. — Знахарка, м-м-м… Елена, у меня к вам несколько вопросов. Отвечайте, как есть, я всё равно услышу, если начнёте выкручиваться, а времени у нас не так много.

Вопросы у него были странные.

Наверное, я ожидал допроса — с «где научилась», «кто наставник», «что за амулеты». Но ничего подобного не последовало.

— Какой у вас ранг? — спросил Айвен.

— Второй, — сказала Елена.

— А сила какая?

— Сродства не искала, а практикую Жизнь.

— Плохая стихия, — заметил советник.

— Знаю, — Елена чуть усмехнулась. — Самая непредсказуемая после огня.

— Ну хорошо, — он кивнул, будто поставил галочку. — Тогда скажите мне вот что: вы можете вылечить человека, которого не хотите лечить?

Елена задумалась. По-настоящему задумалась, а не для вида.

— Могу, — сказала она наконец. — Но хуже. Заметно хуже.

— Вас это беспокоит?

Елена кивнула.

— А почему? — невозмутимо спросил Айвен.

— Потому что это значит, что сила слушает не мои руки, а моё нутро, — она говорила медленно, подбирая слова. — А нутро у меня не всегда доброе, господин советник. Я живой человек. Бывает, что человека на столе я ненавижу. И вот тут начинается самое опасное: если однажды я не замечу, где кончилось моё желание и началось её.

Айвен смотрел на неё внимательно.

— Второй вопрос. Что вы чувствуете, когда сила идёт хорошо? Когда всё получается, когда человек встаёт с одра, когда вы видите, что можете больше остальных?

— Я чувствую страх, — нахмурившись, сказала Елена. Причём без запинки и честно, это невооружённым взглядом было видно. На нас Елена даже не покосилась, хотя разговор был явно не простой. Вот только я мало понимал.

— Не радость?

— Радость тоже, — кивнула она и сцепила пальцы. — Сначала. А потом страх. Потому что в такие моменты мне хочется ещё. И вот это «ещё» оно не моё. Оно приходит откуда-то из нутра, и оно всегда сильнее в тот момент, когда я устала или злая.

— И что вы с этим делаете?

— Останавливаюсь, — Елена посмотрела ему прямо в глаза. — Иногда посреди работы. Отхожу, дышу, пью воду. Меня за это ругают. Мол, что ты, помирает же человек. А я знаю, что если сейчас не остановлюсь, то помрёт не он один.

Айвен задумчиво помолчал. Покивал своим мыслям.

Я стоял, слушал и понимал, что впервые вижу нашу знахарку с этой стороны. Она всегда казалась мне человеком абсолютно уверенным: резкая, точная, всё знает, всё решает. А тут выяснилось, что она живёт с чем-то, что каждый день пытается взять её за горло, и что она об этом никому не говорит.

— Третий вопрос, — объявил советник. — Вы понимаете, что с вами может случиться?

— Одержимость, — без запинки кивнула Елена.

— Все понимают, — заметил Айвен. — Правда, только на словах.

— Я не на словах, — она вскинула подбородок. — Я многое изучала и подготовилась.

— Вот как?

— У меня есть место, — Елена говорила буднично, как о заготовках на зиму. — Землянка. В шести днях пути отсюда, в старых ельниках за болотом. Я её три года назад нашла и с тех пор понемногу привожу в порядок. Крыша, очаг, запас соли. Я туда хожу раз в сезон, подновляю.

— Зачем? — невозмутимо спросил Айвен, хотя, по-моему, уже знал ответ.

— Чтобы было куда уйти, когда почувствую порог, — сказала Елена. — Я почувствую заранее, я уже проверяла. Соберусь и уйду сама. Там ни деревень, ни трактов, ни людей. А как смогу взять верх над стихией, так и вернусь.

— И знаешь сколько это может длиться?

— До двадцати лет, — тихо сказала Елена. — Меня это не страшит.

Павел рядом со мной резко вдохнул.

— Двадцать лет, — повторил Айвен без всякого выражения.

— Может, меньше. Может, больше. Тут по-разному пишут, — Елена пожала плечами так, будто речь шла о сроке засолки капусты. — Пока я буду одержима, я буду тренировать в себе способность вернуть разум. Удержать себя. Кто-то удерживал, я читала о четверых. Значит, и я смогу, если подготовлюсь.

— А если не удержите?

— Тогда я умру в этой землянке, и никто об этом не узнает, — сказала она.

Стало очень тихо. Даже птицы, кажется, приумолкли.

Я смотрел на эту молодую и красивую женщину, которая варит настойки, ругается с Павлом и лечит всех подряд бесплатно. Она живёт и держит в голове план, как однажды исчезнуть на двадцать лет. Провести всё это время в одиночестве в яме посреди болот.

Айвен молчал долго.

Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Вы человек, а не следствие стихии. Это, Елена, очень большая разница, хоть её мало кто различает. Только не будьте слишком самоуверенны. На этом многие горели. И не только сами, все кто были с ними, тоже пропадали.

Елена очень медленно выдохнула, будто всё это время не дышала.

— Я не самоуверенна. Я… — она быстро взглянула на меня, и я тут же вспомнил тот момент, когда она сидела в собственном погребе. — Я даже слишком осторожна порой.

— Я хочу вам верить, но буду присматривать, — вздохнул Айвен, будто принимая очень трудное решение. — Ну а теперь о деле. У нас проблема с алхимией.

— У кого — у нас? — уточнила Елена.

— У баронства, у канцелярии. У всех, кому нужно, чтобы люди на границе не умирали от того, от чего умирать необязательно, — Он поморщился. — Мы закупали часть алхимических средств на стороне. В том числе, у Антония из Дубового Яра, и брали много: он делал крепкие вещи и брал по-божески.

Я удивлённо вздёрнул брови.

Вот тебе и дед Антоний. Оказывается, у него был контракт с Тайной канцелярией.

— Антония больше нет, — продолжил Айвен. — А зельеваров и алхимиков в этих краях негусто. Хороших и вовсе единицы. И тут я приезжаю в глухую деревню и обнаруживаю, что здесь, во-первых, знахарка второго ранга, которая ставит на ноги безнадёжных. Во-вторых, повар, который учился у Антония и у которого еда, всё равно что зелья, — он сделал паузу и посмотрел на меня. — А в-третьих, вы двое, как я вижу, тут спелись и добавляете в эту еду что-то, от чего люди становятся крепче.

Я приготовился оправдываться. Уже набрал в грудь воздух…

— Это хорошая работа, — сказал Айвен. — Меня это устраивает.

Я решил промолчать и медленно выдохнул.

— Я это оценил, а не осудил, — пояснил он, заметив мою реакцию. — Знаете, сколько всего гадкого можно добавить в еду для целой деревни? Я знаю. У меня отчёты. А вы добавляете то, от чего мужики перестают кашлять и начинают работать. Продолжайте. Считайте, вы получили одобрение самого барона Грегора.

— И… что дальше? — осторожно спросила Елена.

— Дальше, предложение, — советник поднялся с валуна. — Для повышения статуса я могу выдвинуть дотации. Чтобы у вашего начинания была поддержка: деньги, снабжение, бумага с печатью. Вы будете работать на благо баронства и княжества, а баронство и княжество будут за это платить. Кроме того, госзаказ на редкие травы. Вы собираете то, что растёт в здешних лесах и не растёт больше нигде, а на обратном пути обоз всё это забирает. У нас на границе нехватка зельеваров, а сырьё нужно постоянно.

Он посмотрел на неё.

— Возьмётесь? К тому же у вас, я гляжу, скоро будут такие ученики, что грех не воспользоваться.

Елена закивала, а потом, спохватившись, взяла себя в руки и сказала чинно:

— Возьмусь.

— Ну и славно, — Айвен поправил плащ. — А если деревенские продолжат цепляться, я слышал вчера, как они вас полоскали, то я выделю охрану. И согласую вам должность при бароне. Не бог весть какую, но с должностью и бумагой вопросов к вам будет вдвое меньше: люди уважают печати сильнее, чем правду.

— Спасибо, — тихо сказала Елена.

— Не благодарите, я не из доброты, — он двинулся было к тропе, но остановился. — Только не забывайте контролировать свою силу, знахарка. И если почувствуете переход, уходите сразу, не дожидаясь, пока станет удобно. И, если будет возможность, дайте знать мне. У канцелярии есть кое-какие средства, о которых в трудах не пишут. И лучше организуйте производство на отдалении. Так будет лучше всем.

Он направился вперёд, а мы, будто заворожённые двинулись следом.

Только Павел был мрачен и задумчив. Однако, на его лице была странная решимость.

Я оглянулся на дуб. Цветы на его ветвях уже начали осыпаться — медленно, беззвучно, и белые лепестки ложились на кольцо травы вокруг ствола.

Шли обратно быстро. Елена с Павлом ушли вперёд. Она что-то ему втолковывала, он кивал. До меня доносилось лишь: «Теперь ты понимаешь?» или «Какая может быть семья?».

А Айвен незаметно поравнялся со мной.

Некоторое время мы шагали молча. Ника перебралась ко мне на плечо и делала вид, что спит.

— Скажи, — обронил советник, глядя вперёд на тропу. — Ты ведь гость из совсем другого мира.

Это был не вопрос. А скорее утверждение, брошенное между делом, тем же тоном, каким спрашивают, не будет ли дождя.

Я промолчал. Что тут скажешь.

— У вас там… — Айвен чуть склонил голову, — машины летали?

Я споткнулся о корень.

— Или, может, ты из того мира, где поезда паровые ходят? — продолжил он всё также ровно. — Где по железным полосам катятся котлы на колёсах и дымят на всю округу?

Я шёл, лихорадочно соображал и лишь потом заметил сосредоточенный взгляд Айвена, который внимательно глядел на меня.

И что он знает? С какими деталями? Летающие машины, паровые поезда. Это не сказки про иные миры. Это явная классификация, по которой он пытается определить что? Эпоху.

Значит, не я первый, кого они вот так допрашивают. Причём, не один странник с его книжкой. Выходит, их было достаточно, чтобы канцелярия завела на них картотеку и научилась задавать уточняющие вопросы.

— Летающие машины? — я хмыкнул. — Только в сказках слышал.

Айвен усмехнулся.

— Конечно, — сказал он. — В сказках мы про такое тоже слышали.

Мы прошли ещё десяток шагов.

— Поезда были, — сказал я наконец. — И паровые тоже, только давно, ещё при прадедах. Потом стали ходить на… — я запнулся, подбирая слова, которых в этом языке не существовало. — На силе, которая бежит по проволоке. Её добывают на больших станциях и раздают в дома. Ею жгут светильники, греют воду, крутят механизмы.

— Молния по проволоке, — уточнил Айвен.

— Примерно. Только ручная.

— Электричество, то есть? — не без иронии спросил он.

— Ну да, — кивнул я, обругав себя.

— А повозки ездили сами, без коней — продолжил я, сам не понимая, зачем это рассказываю. — Внутри стоял двигатель: там горит топливо, поршни бегают вверх-вниз и крутят колёса. А в последние годы стали делать другие, на электротяге. Тихие. Заряжаешь их, как… — я поискал сравнение. — Как ядро заряжают энергией. И едешь.

Айвен помолчал.

— Понятно, — сказал он.

Я скосил на него глаза и понял, что он не просто слушал, а сравнивал.

— Ну что ж, — заключил советник. — Ясно всё с тобой, Макс.

— В смысле, мне стоит опасаться? — насторожился я.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то, отдалённо похожее на веселье.

— Не бойся, повар. То, что я запоминаю, попадает в очень малый список отчётов. У этих бумаг очень узкий круг читателей. Из тех, что не спешат жечь людей.

Из-за деревьев уже показались крыши деревни. Потянуло печным дымом.

— Скоро уже слушание, — сказал Айвен деловито. — А ты, Макс, я так понимаю, ещё и готовить должен?

— Должен, — вздохнул я.

— Тогда так. Вы готовьтесь к завтраку, кормите людей, и сразу после этого начнём судилище над Джозефом. — Он помолчал. — И лучше бы ему сегодня явиться. Вчера я счёл его неявку за неуважение к процедуре. Сегодня сочту за побег.

Елена и Павел, искоса поглядывая на советника, свернули в сторону Елениного дома, ну а я принюхался.

В таверне вкусно пахло.

Я остановился в воротах и потянул носом, разбирая запах на составляющие: дым, ольха, рыба, чуть-чуть чеснока и, кажется, лавровый лист.

— Ага! — раздалось от заднего двора. — Явился! А мы уж думали, тебя там лешие съели!

Анатолий стоял у коптильни, той самой, что принёс Илья, и вид у него был счастливый. Запомнил, что я говорил про копчение.

— Ты где рыбу взял? — спросил я, подходя.

— А ты думал! Пока вы там по лесам гуляли, я не спал, — он поднял крышку.

Из ящика повалил дым, и я увидел пятерых лещей. Крупных, ладони в две шириной, висели на решётке боком к боку. Кожа у них была тёмно-золотая, глянцевая, местами с медным отливом. От жара кожа чуть потрескалась вдоль хребта, и в этих трещинках виднелось белое, плотное, исходящее паром мясо.

— На зорьке сходил, — довольно пояснил Анатолий. — Пока ты ещё дрых, а Николай с тестом воевал, я вдоволь порыбачил.

Я наклонился ниже.

— Так, — протянул я тоном прожжённого инспектора. — Погоди. Ты их солил перед закладкой?

— Обсыпал, — охотно кивнул Анатолий. — А что?

— А то, что просто обсыпать мало, — я снял крышку окончательно и потрогал бок ближайшего леща. — Рыбу перед копчением надо мариновать. Хотя бы часа два, а лучше на ночь: соль, немного мёда или сахара, если есть, перец, лавровый лист, залить водой. Тогда она берёт вкус внутрь, а не только снаружи, и не высохнет.

— Мёд? В рыбу? — Анатолий скривился.

— Чуть-чуть. Ты его не почувствуешь, зато корочка получится вот такая, — я показал пальцами. — А щепа у тебя какая?

— Ольха, как ты и говорил.

— Вот и правильно! — одобрил я. — Только её надо замочить минут на двадцать перед закладкой, иначе она горит, а не тлеет. Нам ведь нужен дым, а не костёр. И огонь под ящиком держать ровный, несильный. Горячее копчение, это часа полтора при хорошем жаре, и крышку не открывать каждые пять минут.

— Я и не открывал! — с гордостью заявил Анатолий.

Я молча посмотрел на слой копоти на его руках, на подпалённую бровь и на табурет, придвинутый вплотную к коптильне.

— Ну, раза три всего, — признал он.

— Пять.

— Ты за мной, что ли, следил?

— Я тебя знаю.

Мы вытащили одного леща на доску, и я разломил его пополам.

Хоть я и подтрунивал над Анатолием, но мясо было идеальное. Плотное, слоистое, влажное, с тонкой золотой каймой у кожи. Пахло так, что у меня, честно говоря, свело челюсти. Я отщипнул кусок и попробовал.

Это было по-настоящему хорошо. Причём, хорошо не для средневековья и не для деревенской коптильни из железного ящика. Просто хорошо. Даже по моим меркам. Такого леща я бы поставил в меню в своём ресторане и брал бы за него неприлично много.

— Ну? — Анатолий следил за моим лицом с плохо скрываемым торжеством. — удивил я тебя?

— Пересолил с одного бока, — сказал я. — И передержал минут на десять.

— Ой, тьфу на тебя!

— Но это лучшая рыба, которую я ел за последние две недели.

Анатолий расплылся в улыбке.

Прогресс:

Наставничество: +1,75

Ваш ученик достиг хороших результатов.

Вам не начислен прогресс Кулинария (навык в пределе) .

Часть очков перераспределена в Прогресс навыка «Наставничество»: +4,08.

Ага. Ну хоть где-то есть прогресс, причём неплохой.

А потом я сел на пенёк у коптильни и пригорюнился.

Вот честно. Пока шли обратно, пока говорил с Айвеном, было не до того. Пока разбирался с рыбой держался. А тут навалилось.

Барьер мне похоже не пробить. Мы сегодня выложились втроём, при поддержке чудо-дуба и панды-аккумулятора, устроили на поляне такое, чего Елена за всю жизнь не видела. Ну это она так сказала. Но мы так и не сдвинули этот резиновый барьер. Вернее сдвинули, но он обратно вернулся и вытолкнул меня обратно.

Что касаемо жертвы, одна мысль об этом вызывает во мне сопротивление, хоть я. И сомневаюсь.

И ведь это только начало, а дальше сам пойду искать оленя, лишь бы выжить. Или не пойду? Вот что самое паршивое — ожидание и сомнение. Пойду ли я на поиски жертвы? Совершу ли убийство, потому что жить хочется сильнее, чем быть хорошим?

А даже если и решусь, как мне удить ту махину?

Я посидел, поковырял носком землю.

А потом встал и пошёл на кухню.

Потому что лучший способ отвлечься от тяжёлых мыслей, приготовить что-нибудь классное. Это работало в прошлой жизни, когда я не понимал, куда двигаться дальше. Руки заняты, голова занята, а через час на столе стоит что-то, чего час назад не существовало.

Терапия. Дешёвая, вкусная и без побочных эффектов.

Оставалось решить, что именно готовить.

Стоило войти в зал, как тут же натолкнулся на пристальный взгляд Владислава.

Толстяк ждал меня, и палитра чувств на его лице была очень обширна. От пародии на Нику, что жаждала вкусняшек и делала очень жалостливые глаза, до… той же Ники, которая требовала вкусняхи прямо сейчас и поживее.

— О, Макс, а завтрак-то когда будет?