К озеру я вышел, когда солнце уже наполовину утонуло за лесом.

Вода была гладкая и розовая от закатного солнца. Пахло тиной, нагретым за день песком и черёмухой. В камышах возились утки, лениво перекрикиваясь на своём утином.

Я нашёл поваленную сосну, что лежала у самой воды, устроил на ней стопку книг и сел рядом, вытянув ноги.

Тишина.

Раньше и не думал, какая это роскошь. Меня всю жизнь окружает шум кухни: грохот мисок, шипение масла, крики персонала, споры посетителей, гул зала. И я любил эти звуки. Но и отдых тоже необходим. А сейчас была только вода, утки и мои собственные мысли, которых накопилось столько, что они казались сплошным роем ос.

Первой я взял книгу Антония.

Вернее, даже не книгу, а переплетённую в кожу тетрадь, исписанную мелким, острым, наклонным почерком. Дед имел манеру писать точно такую же, как и манеру говорить. Всё коротко и по делу, без лишних слов.

«Корень сон-травы. Копать в новолуние, до росы. После полудня сила падает вдвое».

«Отвар из коры не давать беременным. Проверено дважды. Обе выжили, но больше не пробовать».

Вот такой был человек.

Я невольно вздохнул, представив, как он выводит последнее предложение: сухо, ровно, и в этой ровности прячет то, о чём вспоминать не хочет.

Я честно прочёл страниц десять. Записи были бесценные: там были дозировки, которых я не знал, сочетания, о которых не догадывался, а ещё три способа сохранить летучие масла, до которых бы сам не додумался никогда.

Только вот голова плохо соображала. А еще я понял, что сейчас мне от этих записей толка нет.

Зельеварение у меня упёрлось в потолок. Всё, что я вычитаю из этой тетради, не даст прогресса, потому что расти дальше некуда, пока не появится… что? Ранг? Учитель? Какая-нибудь система второго уровня? Никто мне этого не объяснит.

Я вздохнул и отложил тетрадь.

Вторая книга была сборником сказок, та самая, с золотом, которую Сыч выбрал за красоту обложки. Я честно пролистал десяток страниц: истории про хитрого пастуха, про водяного и про то, как мужик короля перехитрил.

Эту книжку тоже отложил.

Взял третью: «Сказания героя».

Опять, наверное, сказки, хотел было отложить, ну какие сказания, ну какой герой? Сейчас будет про меч, дракона и принцессу. Но что-то меня остановило и заставило положить книгу на колени.

Книга выглядела основательно. Тиснёная кожа, полустёртые буквы, обтрёпанные углы.

Я открыл первую страницу и замер.

«Этот чужой мир всё ещё не хочет меня принимать».

Вот так. Прямо первой строкой, без вступления, без «в стародавние времена», без «жил-был». Я перечитал её дважды.

'Этот мир меня не принимал с самого начала. Я оказался здесь не по своей воле, и всё во мне было чужим: руки, голос, лицо в отражении, слова, которые я слышал и не понимал. Я был изгоем, пришельцем из иного мира, и не мог никому об этом сказать, потому что за такие слова здесь жгут.

Лучшее, что я могу сделать теперь, когда дни мои клонятся к закату — это записать свои страдания и мытарства с самых первых дней. Кому-то это покажется занятной историей. А кому-то, может статься, поможет'.

Я воровато огляделся по сторонам, будто опасаясь, что кто-то заглянет мне за плечо, и прочтёт эти строки. Убедившись, что никого нет рядом, я начал читать, и следующий час меня в этом мире, кажется, не было вовсе.

Написано было как сказание.

Автор ни разу не назвал себя по имени, только «странник» или «бродячий купец». Он вёл рассказ от первого лица, витиевато, с оборотами, с «и было мне видение», с «и молвил я». Любой здешний читатель принял бы это за красивую выдумку. Сказочный сюжет, каких сотни: чудесное пробуждение, дальний путь, испытания, мудрость.

Только я видел не сюжет. Я видел между строк совсем другие паттерны.

Герой «проснулся в чужом теле и не узнал себя». Дальше целая страница о том, как он ощупывал собственное лицо и не находил ни одной знакомой черты, и как ему было страшно смотреть в воду.

Я это проходил. Слово в слово.

«И видел я письмена в воздухе, кои никто, кроме меня, не видел. И говорили они мне о силах моих, коих я не имел, но мог обрести».

Да это же система! Он описывал системные уведомления.

Я вцепился в книгу так, что хрустнул переплёт.

Дальше странник рассказывал о своей потерянной родине, и вот тут начиналось самое интересное. Он описывал её иносказательно, как описывают сон, и я понимал каждую метафору с полуслова.

«В краю моём ходили повозки без лошадей. Сами катились, ревели, как бык на привязи, и оставляли за собой чёрный дым, от которого першило в горле. А потом пришли повозки бесшумные и тихие».

Я сглотнул.

Это что, он описывает КамАЗ. Или что-то из той же породы — старое, дизельное, чадящее. Ревущую железную скотину, за которой тянется хвост копоти. А потом описал электрокар.

Причём было написано так, чтобы читатель, который понимает написанное, определил бы примерную эпоху, из которой прибыл этот попаданец.

Я перевернул страницу.

«И было у нас волшебное зерцало, малое, помещавшееся в ладони. И всякий, кто им владел, мог увидеть любого человека на свете и говорить с ним, где бы тот ни был. Надобно было лишь знать его имя».

Это смартфон. Тут даже гадать не о чем.

Вот и подтверждение, что я не один такой.

Точнее, я был не первым. Кто-то уже проходил этот путь: просыпался в чужом теле, видел буквы в воздухе, учился жить среди людей, которым нельзя рассказать правду. Прожил здесь целую жизнь и в конце сделал единственное, что мог: спрятал всё, что знал, в легенду и пустил гулять по свету, потому что сказку не сожгут, а автора не потащат к инквизитору.

Чертовски умно.

Я снова стал жадно читать, выцепляя из витиеватого текста то, что мне действительно было нужно.

Когда он жил? Думаю, он пришёл из моего времени или даже позже. Смартфоны он помнил. А еще он долго думал, что надписи в его голове это нейрочип, и он долго звал некую Алису.

В своём мире он был кем-то вроде маркетолога и коуча личностного роста. И долго не мог понять, почему местные не хотят слушать про позитивные вибрации и дыхание успеха. Но зато он стал купцом. В его голове было нечто вроде таблицы эксель, вот её он и использовал для своих торговых дел, повергая в ужас должников и партнёров феноменальной памятью, и способностью моментально высчитывать огромные числа в уме.

Что с ним дальше стало? — Книга об этом молчала. Она обрывалась не на смерти, а на продолжении дороги. Причём дороги бесконечной. Смею предположить, что он достиг уровня бессмертного, и останавливаться не собирался. Особенно меня тронуло, что он вынужден раз за разом прощаться с людьми, ставшими для него родными.

Он целую главу посвятил утерянной любви. Я думал, что он потерял любимую, но к концу главы понял, что та просто постарела. А любимая родинка на спине превратилась в торчащий сморщенный изюм, и видеть он её больше не желал, хоть и вспоминал молодую. Так он и шагал куда-то в сторону заката, лишь ненадолго останавливаясь, чтобы пожить как простой человек. Недолго, как я понял, это лет тридцать, пока поколение друзей не начнёт стареть и коситься на слишком молодого товарища.

Так он и писал, что жизнь бессмертного прекрасна и грустна, и прежде, чем вставать на путь бессмертия, нужно подумать и осознать, что мир вокруг продолжит быть смертным.

У меня появился логичный вопрос, почему он не делал друзей подобными себе, но тут же получил ответ. Пробовал и делал, но порождал врагов. Люди здесь может и чище, но всё же культурно незрелые, и даже самым лучшим власть ударяла в голову, отчего друзья становились врагами.

А ещё он попытался вернуться в свой мир. Получилось ли, не ясно, но попыток не оставил. Как я понял, эта книга, как послание или письмо, оставленное на всякий случай.

Я листал страницы и возвращался в начало, пропуская лирику, выискивая крупицы знаний. Он писал о том, как учился. О том, что «силы приходят не от желания, а от нужды», и о том, что «путь свой каждый выбирает сам, но есть решения, которые необратимы и нужно крепко подумать, чем выбирать». Что-то из этого было общими словами. А что-то ложилось на мою систему так точно, что мурашки шли по спине.

А потом я наткнулся на фразу, из-за которой у меня пересохло во рту.

«Голос, что говорил со мною, однажды замолчал. Я звал его, но он не вернулся ни в тот день, ни после. Поначалу я испугался и решил, что покинут. Но к тому времени я уже не нуждался в нём. Я стал тем, кем он хотел меня видеть. Или тем, кем хотел быть я сам. Разницы я так и не понял».

Я прочитал это трижды, но так и не понял, что он имел в виду.

Однако то, что голос замолчал, было важной информацией.

Что это значит? Система тоже отключится? Только я стал к ней привыкать, и вот нате вам.

Я поймал себя на том, что сижу и прислушиваюсь к собственной голове. Тишина там была обычная. Никто со мной не говорил, никто ничего не требовал. Мои системные уведомления никогда и не были голосом, просто строки, всплывающие перед глазами. Но эта фраза почему-то встревожила так, что засвербело под ложечкой.

«Я стал тем, кем он хотел меня видеть».

А чего, собственно, хочет от меня моя система? Я привык считать её инструментом. Полезной штукой, которая считает очки, ставит задачи и грозит смертью, если не уложишься в срок. Инструмент ведь ничего не хочет, у него нет намерений, он выполняет функцию.

А если хочет?

Я закрыл книгу, откинулся спиной на ствол сосны и посидел, глядя, как гаснет над лесом последняя оранжевая полоса.

И тут перед глазами всплыло:

Обретено понимание, ранее недоступное.

Прогресс навыка «Острый ум»: +19,34.

Получен новый уровень.

Я хмыкнул.

Вот так. Целый день я махал мечом, бегал по кухне, кормил половину деревни и заработал крохи. А тут посидел на бревне с книжкой и получил в разы больше, пускай и в другом навыке. Причём насыпало много прогресса.

Видимо, дело не только в стараниях. Но и в том, что у меня в голове что-то встало на место, а я понял нечто важное.

И это тоже информация. Можно не прорубаться сквозь тернии, а попытаться поискать больше информации и пройти уже протоптанным путём. Но даже если я не найду подсказок, в любом случае, теперь я знаю, что кто-то до меня это уже делал. Мир знает о таких, как я, давно. И даже успел придумать этому название. Даже Айвен в курсе. И название для этого есть, будто название болезни: явление.

* * *

— О! Знакомая книжка.

Я вздрогнул так, что чуть не уронил сокровище в озеро.

В десяти шагах от меня на тропинке стояла Вероника, дочь Георгия. В светлом дорожном платье, с накинутым на плечи платком, с распущенными по-вечернему волосами. Позади, шагах в тридцати, на пригорке торчал её охранник — здоровенный молчаливый детина, который с усердием изображал, что он тут сам по себе, просто вышел полюбоваться закатом и проходит мимо.

— Здравствуй, — сказал я, поспешно вставая. — Ты подошла очень тихо, я и не заметил.

— Я два раза окликнула, — она улыбнулась. — Просто ты не слышал. Оно и неудивительно, книжка, наверное, интересная. Ну а я решила проверить, дышишь ли, а то и не шевелился.

— Дышу, — кивнул я.

— Уже хорошо. — Вероника подошла ближе и кивнула на книгу у меня в руках. — «Сказания героя»?

— Знаешь её?

— Читала. В детстве, потом ещё раз, года три назад. У отца в конторе лежит, только у нас переплёт другой, зелёный, — Она склонила голову набок. — Хочешь, расскажу, что там дальше? Ты ведь ещё до середины не добрался.

— Не порти впечатление, — я поднял ладонь. — Терпеть не могу, когда рассказывают финал.

Вероника рассмеялась.

— Вот и отец такой же. Ругается, когда я ему рассказываю о прочитанных книгах, которые он еще не читал.

Она подобрала подол и села на ту же сосну, только с другой стороны от книг, оставив между нами благопристойное расстояние. Охранник на пригорке шевельнулся и снова замер.

— Можно? — спросила она уже после того, как села.

— Место свободное, — сказал я. — Правда, за вид с этого бревна я беру два медяка. Или интересную историю.

— Дорого.

— Зато закат включён в стоимость.

Она снова легко рассмеялась и я поймал себя на мысли, что смеётся она красиво.

Так, стоп. Я поставил эту мысль на паузу и убрал в дальний ящик. С чувствами разберёмся потом.

Разговорились мы неожиданно быстро.

Началось с книги: она спросила, что я думаю о страннике, и я честно сказал, что для сказочного героя он подозрительно много ноет. Вероника возмутилась и заявила, что это не нытьё, а тоска по родине. А ведь прибыл он из-за моря, и переплыть обратно он так и не смог. У этого чувства в риторике отдельное название есть.

— В риторике? — переспросил я.

— Меня учили, — просто сказала она. — Отец нанимал учителя, который жил с нами три года. Он говорил: дочь купца должна уметь считать и говорить, иначе её обманут дважды.

— Мудрый человек твой отец.

— Он хитрый. Хотя, это иногда одно и то же. — Вероника посмотрела на воду. — Учитель был из столицы. Скучный до жути, но за три года я прочла столько, сколько иные за жизнь не прочтут. И теперь мне это немного мешает.

— Чем?

— Тем, что мне не с кем об этом говорить, — она пожала плечами. — Девушки в моём кругу обсуждают ткани и женихов. Мужчины при отце обсуждают цены и опять же меня. А если я вдруг вступаю в разговор, все делают вид, что это очень мило.

Я хмыкнул.

— Знакомо.

— Да? — она повернулась ко мне.

— Ага. Только у меня наоборот: я говорю о деле, а все слышат мальчишку, который чего-то лопочет. Приходится сначала накормить, а потом уже говорить. Сытый человек ленив и слушает лучше.

Вероника посмотрела на меня внимательно.

— Это… на удивление верно.

Дальше пошло само.

Она рассказала легенду про озеро, у которого мы сидели, вернее, про такие озёра вообще: будто бы в старину в них смотрелись, чтобы увидеть свою судьбу, но смотреть надо было в сумерках, когда вода уже потемнела, а небо ещё нет. И будто бы одна девушка увидела там не своё будущее, а чужое, и всю жизнь потом прожила чужую.

— Красивая история, — сказал я. — И страшная.

— Почему страшная?

— Жить чужую жизнь всегда страшно, тогда своей и не будет. А чтобы это понять, никакого озера не надо.

Вероника помолчала.

Потом я объяснил ей то, чего она не поняла в третьей главе. Там странник рассуждал о «весах, на которых взвешивают не золото, а время». Для неё это было загадкой, а для меня совершенно прозрачная метафора про то, что время дороже денег и что тратить его на нелюбимое дело, худшее из мотовства. Я так и сказал, только своими словами.

Она слушала, чуть нахмурившись, и в какой-то момент кивнула.

— Погоди. Так это же простая мысль.

— Простые мысли самые полезные. Сложными хорошо только хвастаться.

— Да ты… — она усмехнулась. — Ты сейчас говоришь как мой учитель. Он тоже вечно повторял, что если умную вещь нельзя объяснить кухарке, то она не умная, а запутанная.

— Мне уже нравится твой учитель.

Она звонко рассмеялась, а потом воскликнула:

— Ой, смотри, звезда упала! — она тут же зажмурилась, явно загадывая желание.

Я не мешал. Уже совсем стемнело, вода стала чёрной, и над лесом загорелись яркие звёзды, каких в моём мире не увидишь ни в одном городе.

— Там дальше есть одна строчка, — сказала вдруг Вероника. — Я её запомнила, потому что не поняла. Странник пишет: «И тосковал я не по дому, а по малым вещам: по горячей воде, что просто текла из стены, а я и не понимал её ценности. И по горькой чёрной гадости, без которой не проснуться по утрам».

Я замер.

Горячая вода и кофе. Он ведь написал про кофе. Сколько лет этой книге? Пятьдесят, а может, и все сто. Я так и представил, как бессмертный и безусловно опасный человек сидел при свече, в чужом мире, и писал чужим языком, чужими буквами про утренний горький кофе. А ведь это была самая мучительная и самая нелепая часть его тоски.

Мне это всё еще только предстоит, если выживу конечно. Прошло только две недели, а я уже тоскую по благам цивилизации.

— Что-то не так? — Вероника смотрела на меня с беспокойством.

Я медленно выдохнул.

— Нет, — сказал я. — Просто… красиво сказано.

— Правда? — она обрадовалась. — А я всё думала, что это за питьё такое. Учитель говорил, что это выдумка для красоты. Мол, никто не станет варить зёрна, чтобы горькое пить.

— Станет, — сказал я. — Ещё как станет. И платить за это будет втридорога.

Вероника рассмеялась и вдруг посмотрела на меня иначе. Не как на забавного деревенского повара с интересной книжкой.

— Слушай, — сказала она. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Сколько тебе лет?

Я мысленно прикинул, что говорил Сыч и прочие.

— Я не знаю, а окружающим и считать было не за чем. Но я думаю, что мне шестнадцать.

— Вот, — она кивнула, будто подтвердила что-то для себя. — Ты и выглядишь младше меня. А говоришь как… не знаю, как человек, который многое видел. Дядя Влад с тобой сегодня полдня разговаривал так, как он с моим отцом не разговаривает. И слушал не перебивая. А он никогда никого не слушает.

— У меня была не очень весёлая жизнь, — сказал я. — Иногда от этого быстро взрослеют.

Отговорка была так себе, но она сработала. Вероника кивнула, и в её глазах промелькнуло сочувствие, а следом ещё что-то, чего я не стал разбирать.

С пригорка деликатно кашлянул охранник.

— Мне пора, — тут же засобиралась Вероника. Она поднялась с бревна и поправила платок на плечах. — Отец начнёт волноваться и пришлёт за мной уже двоих. А тогда я буду выглядеть как тюк с зерном.

Я тоже встал.

— Спасибо за беседу, — сказал я.

— И тебе спасибо за разговор. У меня их немного, если честно, а дядя Влад в последние дни только о еде и говорит.

Мы оба не сдержавшись прыснули со смеху.

Она сделала несколько шагов по тропинке, потом обернулась.

— Надеюсь, мы ещё увидимся.

И ушла, мелькнув светлым пятном в темноте, туда, где ждал её терпеливый детина.

Я остался стоять у воды.

Над озером поднималась луна, и по чёрной глади протянулась ровная дрожащая дорожка, уходящая к тому берегу. Я смотрел на неё и думал.

Сколько я здесь? По календарю до смешного мало, а по ощущениям, целая вечность.

В прошлой жизни у меня был ресторан, шикарная квартира с панорамным окном, за которую я платил три года и ещё столько же должен был платить. Машина в подземном паркинге, на которой я ездил в основном до работы и обратно. Подписка на стриминг, где висело сорок непросмотренных сериалов. Я ходил в зал по вторникам и четвергам, потому что так решил календарь в телефоне, и заказывал пиццу с пенным по пятницам, потому что так было заведено с друзьями.

Я жил, в общем-то, неплохо.

А сейчас я стою в средневековье, кручу шаурму, дружу с пандой и считаю дни до собственной смерти. На первый взгляд звучит так себе.

Но сейчас я куда счастливее, чем был за последние десять лет.

Там я жил по инерции, просыпался по будильнику, работал, потому что надо. Даже отдыхал, потому что положено отдыхать. Так меня и несло по колее. И ведь грех жаловаться, ведь колея была неплохая, ровная, с приличным асфальтом, а я даже и не задумывался, куда она вообще ведёт. И от этого жизнь казалась кинофильмом, а иногда и вовсе рекламным роликом, с навязанными ценностями.

А здесь каждый день имеет значение, и выглядит по-настоящему. Та самая трава зеленее, а воздух вкусный и пьянит. Даже назойливые комары кажутся настоящими и родными.

Хотя вру, в том мире было и такое, когда мы с бабушкой ездили на её дачу. Может поэтому мне так быстро стал дорогим этот мир? Потому что я скучал по тем моментам, когда я был маленьким, а бабушка была рядом. Мир был наполнен настоящими красками, а не неоновыми вывесками.

Сложно. Очень сложно разобраться в чувствах. И живётся здесь тяжело. Но я знаю одно. Я определённо счастлив.

Вот только этот неизвестный попаданец разбередил таки тоску, гад такой. Теперь я тоже немного затосковал по горячему душу, горячей воде, которую получаешь лишь повернув кран. По чистому полотенцу, которое пахнет химическим стиральным порошком.

А еще по горькому гадкому кофе.

Боже, как я скучаю по кофе. А особенно с молочной пенкой и корицей.

Я усмехнулся своей маленькой трагедии, покачал головой и подобрал свои книги.

Странник, где бы ты ни был, я тебя понимаю. Полностью и до последней буквы. Только читать буду осторожнее, чтобы не заражаться хандрой.

* * *

В таверне было тепло и полутемно.

Ужин давно отгремел, зал почти опустел, только в углу двое мужиков допивали кувшин взвара, обсуждая сегодняшнее слушание. Николай гремел чем-то за стойкой. Пахло погасшим очагом и тестом.

Я пошёл к себе, сложил книги на сундук и постоял немного, глядя в темноту.

Голова была переполнена.

Я тряхнул головой, зашёл на кухню и собрал поднос. По-быстрому собрал котлетень, налил взвар. Всё это я делал на автомате, не задумываясь — руки двигались сами.

Виктор по-прежнему лежал у окна, лицом к стене. Видимо, ему досталось куда сильнее. Он ведь почти и не встаёт. Надо попросить Елену, чтобы еще раз его осмотрела.

А в суете последних дней, всем и вовсе было не до здоровяка.

Я поставил поднос на табурет и повернулся уходить.

— Зачем ты это делаешь?

Я обернулся.

Виктор тяжело смотрел на меня. В темноте было не разобрать выражения лица, только блеск глаз и угадывался.

— Ты про еду? — я пожал плечами. — Потому что ты голодный. А я повар. Да и восстанавливаться тебе надо.

— Я тебя выгнал, — сказал Виктор.

— Помню.

— Я тебя ненавидел, — он говорил медленно, с трудом, будто каменную плиту ворочил. — Все эти годы. Я тебя в дом взял, а потом… Я на тебя всё скидывал. Всё, что во мне было злого.

Я сел на лавку напротив.

— Знаю, — сказал я. — И я на многое злился, если честно. Долго злился.

Виктор молчал.

— Но знаешь что? — я потёр шею. — Если бы ты меня тогда не забрал, я и вовсе бы не выжил. Ну а если бы не выгнал, я бы не оказался здесь. Не ушёл бы к Николаю… Вообще никогда, ни при каких раскладах. Не строил бы с ним таверну. Не встретил бы всех этих людей. — Я обвёл рукой тёмный зал. — Так что, может, ты мне услугу оказал? В любом случае, чего зла таить, этим сыт не будешь. Дальше жить надо.

Виктор долго молчал. Я слышал, как тяжело он дышит, с присвистом из-за перебинтованных рёбер.

— Ты… Ты странный парень, Макс.

— Мне это регулярно сообщают, — согласился я и поднялся. — Ты главное поешь и набирайся сил.

Я встал и направился к своей комнате.

Притворив дверь, я услышал, как скрипнула лавка, а по подносу прошкрябала кружка, которую взял Виктор.