— Итак, кто желает высказаться первым? — спросил Айвен.

Вопрос повис в воздухе да так и остался висеть.

Три с лишним десятка человек сидели плечом к плечу на скамьях, искоса глядели по сторонам, да изучали пол, собственные ладони и мяли шапки. Кто-то деловито закашлялся. Кто-то толкнул соседа локтем, сосед толкнул в ответ, и оба тут же приняли независимый вид. В задних рядах кто-то шёпотом велел кому-то идти, и этот кто-то шёпотом же ответил, что сам иди.

Никто не вышел.

Я стоял у стойки, привалившись плечом к косяку, и наблюдал за залом. Барона Джозефа, кстати, не было. Ни его самого, ни воинов его.

А староста Сергей на глазах оживал.

Он всё ещё стоял сбоку от стола, спрятав руки за спину. Лицо у него было строгое, но было видно, как его отпускает напряжение. Первая минута прошла. Вторая. Никто не встаёт, никто ничего не говорит. А вдруг и вовсе никто не выйдет? Посидят, повздыхают, разойдутся, и вся эта затея с приезжим советником рассосётся сама собой, как утренний туман.

Я ждал, что первым выйдет тот мужичок, которого воины Джозефа отделали у колодца. У него полголовы было в ссадинах.

Он и вовсе не пришёл. Отсиживался дома.

Айвен ждал молча. Видимо, не первый раз с таким сталкивается. Он не подгонял, не убеждал, не улыбался ободряюще. Просто сидел вполутени за резным столом, положив перо, и смотрел в зал спокойным взглядом.

Правда, эта его тишина давила сильнее любых слов: каждую секунду становилось всё тревожнее, и я почти физически чувствовал, как в зале нарастает давление.

Лишь на четвёртой минуте поднялся первый проситель.

Скрипнула скамья в третьем ряду. Поднялась женщина:

— Я скажу.

Зал зашуршал, оборачиваясь.

Это была Дарья, жена Петра. Я её знал в лицо. Сама она была очень тихой, старалась не привлекать внимания. Всё бочком, бочком. Только сейчас смог её хорошо рассмотреть. Молодая ещё женщина, и, если приглядеться, довольно красивая: лицо с тонкими чертами, густые русые волосы. Только вот приглядываться было тяжело: она вся будто выгорела изнутри. Плечи опущены, руки красные от щёлока, под глазами залегли глубокие тени. Правда, видно это было лишь под правым глазом, а под левым, лиловел свежий синяк.

Она подошла к столу дёрганой походкой. Было видно как ей неловко, особенно под взглядами соседей. Но садиться на стул не стала.

— Присаживайтесь, — сказал Айвен.

— Я постою, — торопливо сказала Дарья сцепив пальцы. — Я коротко. Ваша милость… я…

— Смелее, — терпеливо сказал Айвен.

— Я развода прошу, — Она подняла глаза и решительно поглядела на Айвена.

Зал ахнул.

Три десятка человек одновременно втянули воздух, и получилось так, будто по залу прошёл сквозняк. А потом поднялся ропот.

— Да как же это?

— Совсем ополоумела баба!

— Столько лет живут!

— Это ж грех какой…

— А сынишку куда?

— А как она вдовой будет, при живом муже?

— Тихо, — сказал Айвен.

Он не повысил голоса, но в зале воцарилось молчание.

Советник разглядывал стоящую перед ним женщину долгих несколько секунд, и я видел, как его взгляд задержался на синяке, потом на руках, потом снова на лице.

— Ты ведь жена Петра, что управляет постоялым двором?

Женщина кивнула, вновь опустив глаза.

Айвен оглядел деревенских.

— Дело в этих краях, может, и неслыханное, — произнёс он, обращаясь как будто к залу, но глядя на Дарью. — Но не невозможное. А при некоторых обстоятельствах, ещё и необходимое. — Он взял перо. — Только вот что, хозяйка. Ты подумай хорошо, прежде чем я запишу. Ты знаешь, как жить будешь дальше, без мужа? Дом его, земля его, дело его. Всё ли обдумала?

— Обдумала, — она подняла подбородок. — Решила: в лес уйду.

— Вот как? — Айвен поднял брови.

— К сыну, — Дарья моргнула. — Егорку моего, староста Тихону-бортнику отдал, в работники. И я к Тихону попрошусь помогать. И по хозяйству, и по дому. Лишние руки ему не помешают. Хоть за еду работать стану, чтобы рядом с сыном быть, ваша милость. Один он у меня. — Она перевела дыхание. — А если и Тихон прогонит, то и тогда… Всяко лучше в лесу жить, чем в доме с мужем, от которого воротит.

Последнее она сказала совсем тихо. Но услышали все.

По залу прошло движение. Бабы переглянулись. Кто-то из мужиков крякнул и опустил глаза.

Кто-то даже кивнул. Многие не понаслышке знали, что из себя представляет Пётр. Особенно, если брать в расчёт последние события.

Айвен обмакнул перо.

— Иди за мужем своим, — сказал он. — Надо, чтобы он тоже всё слышал. Такие дела за спиной не решают.

Дарья вздрогнула, будто её ударили, но кивнула и пошла к выходу. Спина у неё была прямая, но шла она так, будто впереди эшафот.

Дверь за ней закрылась.

— Кто следующий? — спросил Айвен. — О бароне Джозефе кто-нибудь хочет высказаться?

Зал промолчал. Зато с первого ряда решительно поднялась Глафира:

— Я хочу сказать!

— Слушаю.

— Поженить нас надобно, — заявила Глафира, уперев руки в бока. — Меня и Сыча.

Я поперхнулся.

Сыч, сидевший рядом, очень медленно повернул к ней голову. Лицо у него было такое, будто ему в спину прилетело поленом.

— Э-э, — только и смог сказать он.

— Что «э-э»? — Глафира лишь бросила короткий взгляд. — Я дело говорю. Ваша милость, вы человек государев, при полномочиях. Вот и поженили бы заодно уж, раз всё равно сидите.

При этом она стояла так, чтобы стол, за которым в этот момент протирал кружки Николай, оставался строго за её спиной. Ни разу не повернулась и не глянула на прежнего фаворита. Демонстративности в этом игнорировании было даже слишком много. А кто был в курсе всех нюансов, сейчас прятали смущённые улыбки. Николай же невозмутимо протёр очередную кружку и поставил её на полку донышком вверх.

Айвен почесал затылок. Первый раз за весь вечер он выглядел слегка растерянным.

— Что ж, — сказал он. — Значит, у вас тут всё не так плохо, раз слушание начинается со свадеб и разводов. Обычно наоборот.

По залу прокатился смешок.

— Но это дело лучше оставить старосте, — продолжил советник. — Он в таких вопросах власть, при нём и книга родовая. Я, знаете ли, по другим делам приехал.

Сергей приосанился, но Глафира тут же разочарованно поджала губы.

— Да что этот староста может, — только и махнула она рукой.

Сергей тут же густо покраснел, но говорить поперёк дурной бабы не решился.

Сыч же наконец справился с собой и поднялся.

— Глашенька, — сказал он осторожно, как человек, подходящий к незнакомой собаке. — Ты это… ты всерьёз готова за меня?

— Не торопи события, — отрезала Глафира. — Я ещё посмотрю, как ты работаешь и как в хозяйстве себя ведёшь.

— Как, посмотришь? Так ты же только что советника просила нас поженить!

— Это я твои намерения проверяла, — с достоинством пояснила Глафира и села.

Зал грохнул хохотом. Смеялись даже те, кто ещё минуту назад сокрушённо качал головой над Дарьей. Сыч постоял, крякнул, покрутил головой и сел тоже, и на его лице так быстро сменялись эмоции, что сразу и не поймёшь, уязвлён он или счастлив.

А в зале в этот момент очень громко и тягостно вздохнула Марфа.

Она цепко обвела зал глазами, будто надеялась кого-то увидеть. Даже вытянула голову и умудрилась заглянуть за спину Николаю. Даже посмотрела под ближайшей лавкой, но искомого так и не нашла.

Марфа снова тяжело вздохнула, и поглядела на Глафиру, рядом с которой сидела.

— Вот у тебя, Глаша, есть женское счастье, — трагически произнесла она. — А моё меня покинуло. Мой соловей меня бросил! Как есть бросил, как сквозь землю провалился!

— Соловьи, они такие, — философски отозвалась Глафира. — Как ветер. Прилетел, попел, улетел. Ты его в поле не догонишь и в горсти не удержишь.

— Так ведь любовь же!

— Любовь, — согласилась Глафира. — А мой вот молчун. За вечер два слова скажет, и оба про погоду. Зато никуда теперь не денется. Куда ему деваться-то? Он уже кашу свою горелую есть не захочет.

Сыч, который сидел с другой стороны от Глафиры и прекрасно всё слышал, даже ухом не повёл.

— Ну что ж, — Айвен оглядел зал. Видимо ему надоело ждать. — Раз у вас больше нет проблем, а барон Джозеф вам не досаждает…

Договорить он не успел, люди заговорили наперебой, будто прорвало плотину.

— Как это, не досаждает⁈

— Да он же!..

— Ваша милость, да вы послушайте!..

Люди повскакали с мест. Заговорили разом, перебивая друг друга, и ни о каком порядке речи больше не шло. Анатолий, который по уговору должен был поддерживать порядок, растерянно завертел головой: очередь по одному рассыпалась в первую же секунду.

— Он же прошлый раз приехал и что было? — надрывался кузнец Илья, перекрывая всех басом. — Двух кабанов его люди свели со двора, и хоть бы медяк заплатили! А я жаловаться пошёл, так мне сказали: скажи спасибо, что не тебя свели!

— Дык это ладно, кабаны! — вылез мужик из середины. — Он у меня телегу забрал! Просто взял! Сказал, что понадобилась. Второй год жду, когда обратно привезёт!

— Девок боимся выпускать! — крикнула баба от стены, и по залу пошёл злой гул. — Как его свита в деревне, так у меня дочка на двор не выходит! Ни за водой, ни за скотиной! Я сама хожу и оглядываюсь, авось нападут и снасильничают, а мне пятый десяток!

— И правильно боишься! Вон, слыхали, что было-то!..

— Тише вы, при советнике!

— А чего тише⁈ Пущай слышит! Он за тем и приехал!

— Про таверну расскажите! — гаркнул кто-то из задних рядов. — Про таверну!

— А что таверна? — вскинулся Илья. — Приехал, поел, понравилось ему и говорит: моя теперь. Николая казнить хотел, при всех! Мы стояли и глядели, а он в открытую заявлял, что забирает!

— И не побоялся ведь. Ирод!

— А чего ему бояться? Он же сын Дария!

— Слухи ходят, — вступил совсем седой дед.

— Тихо, тихо, — зашипели по залу с уважением, — Митрофан будет говорить.

— Слухи, ваша милость, разные ходят. Будто он деревню нашу себе забрать хочет. Совсем. С землёй и людьми. Вроде как отец его на что-то там надавит, а мы и глазом моргнуть не успеем.

— Да он барона Грегора вообще ни во что не ставит! — крикнули из угла. — При людях говорил: мол, тут его земля, а Грегор пусть у себя распоряжается!

— Так и говорил!

— Я сам слышал!

— И я!

Айвен всё старательно записывал.

Он не поднимал головы, не переспрашивал, не пытался восстановить порядок. Перо его ходило по бумаге ровно и быстро, а когда лист заканчивался, он сдвигал его вправо и брал новый, ни на миг не сбиваясь с ритма. Иногда он всё же вскидывал глаза, что бы зафиксировать говорящего, и снова опускал.

Староста стоял сбоку, и с каждой минутой краснел всё гуще. Потому что каждый второй крик так или иначе цеплял его.

— А староста наш что? Стоял и молчал!

— Сергей, ты же обещал разобраться с телегой!

— Дык он и с кабанами обещал!

Сергей открывал рот, вставлял слово, но его тут же перекрикивали. Один раз он сунулся было прямо к столу, чтобы объясниться с советником, но Айвен, не отрываясь от письма, коротко поднял ладонь. Староста осёкся и отступил.

Потом поднялся Георгий.

Купца слушали внимательнее: чужой человек, приезжий, ему врать резону нет.

— Я по землям Джозефа езжу третий год, — сказал он, когда шум чуть спал. — И скажу так: у себя дома его милость держится ещё вольнее. Про поборы на переправе слыхали? Официальной пошлины полмедяка, а у него — три. Разницу никто не считает и никуда не записывает. — Он помолчал. — А ещё у меня знакомый купец в позапрошлом году свернул к их усадьбе на ночлег. Утром недосчитался двух тюков шёлка. Пошёл спрашивать, а ему объяснили, что это подарок в благодарность за гостеприимство. Он поспорил. Ему сломали руку и объяснили ещё раз. Как он с простым людом обращается на своих землях, это совсем ни в какие ворота не лезет. Но это и не Грегору решать.

В зале стало тихо.

— Записал, — спокойно сказал Айвен. — Ещё кто-нибудь хочет высказаться?

Больше желающих не нашлось: после купеческого рассказа всё остальное как-то смялось.

Советник вывел последнюю строку, и аккуратно отложил лист.

— Что ж, — сказал он, и голос его прозвучал в притихшем зале очень отчётливо. — Раз баронет Джозеф на слушание не явился, хотя был извещён, и опротестовать сказанное не поспешил, я буду считать всё изложенное за истину. Так и запишем.

Дальше разговор пошёл бодрее.

Раз уж начали жаловаться, остановиться было невозможно. От барона перекинулись на жизнь вообще, и тут выяснилось, что она у людей далеко не сахарная.

Одни жаловались на погоду, другие на урожай, третьи на тоску душевную.

— Одна радость, — сказал вдруг плотник, — таверна Николая вот заработала.

— А Макс то какой молодец!

Отброшенного вскользь взгляда Айвена, я захотел провалиться сквозь пол.

— И правда! — подхватили сразу с нескольких сторон.

— Как готовит! Я вчера ела эту его… как её… шабурму!

— Шаурму!

— Ну! И вот скажу: тридцать лет живу, а такого не ела!

— А борщ какой!

— Да у нас теперь вся деревня к нему ходит, а к Петру никто!

Айвен писал, изредка поднимая на меня глаза. Взгляд у него был слишком спокойный.

А потом бабы, разогнавшись на добром, плавно съехали на дурное.

— А вот эта, знахарка наша, — начала одна, поджав губы. — Елена которая.

Людской гул изменил тон.

— И не говори!

— Мужиков наших уводит, вот что я скажу! Все за ней таскаются! То дров ей наколоть, то забор поправить!

— А она нос от людей воротит! Ходит, как царевна!

— Так тем и завлекает, что воротит! Кабы не воротила, интересу бы не было!

Я огляделся. Елены в зале не было.

Зато был Павел.

Он поднялся со скамьи одним движением. рука висела на перевязи, лицо было бледное после ранения, но выпрямился он так, что стало ясно: сейчас будет взрыв.

— Да отстаньте вы от неё! — сказал он громко. — Что она вам сделала?

Зал притих.

— Она вам чем помешала? — Павел обвёл баб взглядом. — Тем, что молодая? Тем, что не как все? Вы бы лучше посчитали, сколько она за эту неделю жизней спасла. Тихона вытащила, которого уже отпевать собирались. Ратибора. Меня вот, — он приподнял перевязанную руку. — Я думал, руку отнять придётся, а она сказала, что будет работать, и починила. Виктора сейчас выхаживает, а он ей, между прочим, никто.

Он помолчал.

— Она за это хоть медяк с кого взяла? Хоть с одного?

Бабы молчали.

— То-то же, — сказал Павел и сел.

— Так это… — неловко протянула одна. — Мы ж не со зла. Мы ж так, поговорить…

— Вот и не говорите, — буркнул кто-то из мужиков. — А то договоритесь.

И вот тогда, в наступившей неловкости, кто-то тихо, но отчётливо произнёс:

— А вот когда таверну Николаю поджечь хотели, тогда тоже «так, поговорить» было.

Зал замер.

— Было дело, — глухо сказал дед Митрофан. — Чего уж. Собрались, факелы взяли. Николая оговорили, а мы и поверили. Пошли жечь.

— А староста наш стоял, — добавил другой голос, злее. — Стоял и блеял. Ни людей остановить, ни за Николая слово сказать.

Сергей и вовсе стал бордовым.

— Я разбирался в ситуации! — выкрикнул он.

— Разбирался ты, — хмыкнул кто-то. — Пока люди с огнём стояли.

Староста набрал воздуха для ответа, но тут дверь распахнулась.

Вернулась Дарья и привела мужа.

Пётр шёл первым, и по нему было отлично видно, что он совершенно не понимает, куда и зачем идёт. Судя по лицу, жена сказала ему что-то вроде «советник зовёт», и он послушно потащился, демонстративно на ходу вытирая руки о фартук, и явно прикидывая, чем это может быть выгодно.

Увидев полный зал, он приосанился.

— Звали, ваша милость?

— Звал, — Айвен кивнул на стул. — Садись.

Пётр сел на то самое кресло, на которое так никто до него и не уселся. Поёрзал, устраиваясь поудобнее.

— Говорят, ты с семьёй плохо обращаешься, — сказал советник буднично.

Повисла тишина. Люди вокруг будто воды в рот набрали, даже дышать перестали.

— Нормально обращаюсь, — Пётр даже плечами пожал. — Как все.

— А синяк у жены под глазом?

Хозяин таверны обернулся на Дарью, стоявшую у стены, посмотрел на её лицо так, будто впервые заметил, и снова повернулся к столу.

— Так это она заслужила, — сказал он с некоторым даже недоумением от такого вопроса. — Получила своё. Дело семейное.

По залу прошёл шорох.

Айвен положил перо.

— Пётр, — сказал он. — В последнее время про тебя много толков. Ты людей подговариваешь на преступления: собирал мужиков жечь чужую таверну и убеждал, что это дело правое. Ты людей на смерть оставляешь: раненого человека, который дрался за девочку, оставил под забором, и он ночь пролежал у тебя во дворе. Отравленного бортника не пустил к себе на порог. Жену бьёшь. Семью сберечь не смог: сперва сына лишился, теперь и жена…

— А что с женой-то? — Пётр непонимающе моргнул. — Куда она денется?

Айвен вместо ответа взял чистый лист и придвинул к себе.

— Именем барона Грегора, наместника этих земель, — произнёс он ровно и раздельно, — расторгаю ваш брак.

В зале не осталось ни звука.

— Всё имущество, принадлежащее Петру: таверна, дом, земля при нём, скот и утварь переходит его теперь уже бывшей супруге, Дарье. Полностью и без обременений.

Пётр открыл рот.

— Да так не делается, это ведь моё всё! А она и приданного то не имела сносного.

— Есть альтернатива, — ответил Айвен, — за твои деяния, тебя и казнить можно. А Дарья получит всё как вдова.

Глаза Петра округлились.

— Если не желаешь иного, тогда ты из этой деревни изгоняешься, — продолжал советник, не глядя на него. — Сегодня же. Не возбраняется попробовать начать новую жизнь в других деревнях баронства: рук ты не лишён, ремесло знаешь. Но к деревне Лесная Глушь ты больше не подойдёшь. Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Можешь быть свободен.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном лает собака.

— Как… — просипел Пётр. — Как это, имущество? Это ж моя таверна! Я её строил! Я двадцать лет!.. Да вы не имеете!.. Да я к барону!..

— К какому? — спокойно уточнил Айвен.

Пётр осёкся.

Он завертел головой, ища поддержки. Искал он её среди людей, которых знал с детства. И не нашёл. Мужики смотрели в пол. Бабы отворачивались. Кто-то демонстративно разглядывал потолок.

А Дарья у стены беззвучно заплакала. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и плечи у неё тряслись, а по щекам текло, и в глазах было такое недоверие, будто ей всё приснилось.

— Да я… — начал было Пётр.

— Уведите его, — сказал Айвен своей охране.

Двое серых воинов подошли к Петру с обеих сторон, и он поднялся сам, потому что сидеть было уже невозможно. У двери он всё-таки обернулся и что-то крикнул, но это был скорее жалобный вой, и его вывели.

Тишину после этого удержать было тяжело.

В этот момент в зал проскользнули двое мальчишек.

Это были Ефим и Стёпка.

Парни ёжились под взглядами мужиков, но вышли в первыйй ряд.

— А вы чего здесь забыли, шентропа? — гаркнул горшечник, увидев сына.

Айвен лишь поднял руку.

— Я звал всех жителей деревни.

Мальчишки во все глаза оглядывали таверну. Резной стол, просторный зал и большие окна.

Ефим задрал голову, и вдруг присвистнул.

— О! А что это у вас за голова рогатая на стене висит, а чего броненоса не повесили? Вы же броненосов побили!

Зал ожил.

— Да много ты понимаешь, малец! Рогатень же красивше!

— И рога у него какие! А у броненоса что, кто его вообще видел?

— Дык рогатня Николай с Павлом брали, они сами рассказывали, а броненосов…

— Кстати, а при чём тут броненос? Кто броненоса побил?

— Да Макс же броненоса бил! — выкрикнул Стёпка.

— Врёшь, небось!

— Ничего не вру! Мы всё видели!

И понеслось.

Мужики требовали подробностей, бабы охали, а мальчишки, дорвавшиеся до момента славы, рассказывали взахлёб, перебивая друг друга и размахивая руками. Ефим вскочил на лавку. Степан дёргал его за рубаху, требуя дать и ему слово. Генка бросил свой пост у двери и тоже влез, авторитетно уточняя детали, которых, к слову, не видел.

А я и так чувствовал себя неловко, от излишнего внимания Айвена. Так ещё и это.

— Он прям подошёл к нему, не испугался! — кричал Ефим.

— А тот здоровый, во! С телегу! — добавил Генка.

— И кинжалом! В шею! В щёлку между пластинами! — перекрикивал Стёпка.

— А клинок светился, я видел! Голубым!

— И второго Павел добивал, а наша ведьма… тоесть знахарка, Елена, их до этого сил лишила!

— Ага, я видел! Она траву какую-то бросила, и они как пьяные стали!

Айвен слушал.

На этот раз, он писал выборочно, и вот это меня напрягало сильнее всего. Я видел, как перо замирает, пока говорят про Павла и Елену, и как оно начинает двигаться, стоит прозвучать моему имени.

— Рассказывайте, рассказывайте, — благожелательно кивал советник. — Я записываю.

Ага. Записывает. Я стоял и чувствовал, как каждый мальчишеский восторг ложится ещё одной строчкой в моё дело, у которого, кажется, уже была своя отдельная папка.

Однако стоило истории закончится, как мужики вспомнили и о иной напасти:

— От тварей спасу нет, ваша милость! — жаловался мужик с покалеченной рукой. — Раньше как? Раз в год волки задерут овцу, вот и вся напасть. А нынче? У Гриши двух коз ночью взяли, и следы такие, что не поймёшь, чьи. К озеру не ходим. В дальний лес не ходим. Скоро на своём огороде страшно будет!

— Так решили же на сходе, — вставил другой. — Анатолий будет мужиков ратному делу учить.

— Решили! — тут же откликнулись несколько голосов. — А когда учиться-то? Пахать надо! У меня три надела, а из работников, только я да баба!

— Вот и я про то же! Днём в поле, вечером падаешь замертво. Какие тут ещё мечи!

— А не будешь учиться, так придут твари, и не станет ни поля, ни бабы.

— Значит так, — сказал советник, прерывая ропот. — Раз у вас тут такая серьёзная проблема с тварями, что броненосы к самой деревне подходят, с этим надо что-то делать. И делать не когда-нибудь, а немедля.

— Так воинов нам бы прислать! — тут же откликнулись из зала. — Ваша милость, вы же представитель барона! Помогите! Десяток бы хоть!

— Десяток, — Айвен усмехнулся уголком рта. — Знали бы вы, любезные, сколько у барона сейчас этих десятков и куда они все расписаны.

Он поднялся из-за стола впервые за весь вечер. И этого движения хватило, чтобы зал затих.

— Николай, — сказал советник. — Анатолий, Павел и Илья. И ещё у вас есть мельник, его тоже Ефимом зовут.

Все перечисленные, каждый в своём углу, подобрались. И по одной только выправке стало видно, что они люди одной породы.

— Вы, как я помню, от службы давно ушли, — Айвен смотрел на них поверх голов. — У каждого свои причины, и я в них не лезу. Но тем не менее спрошу прямо: могу ли я вас снова мобилизовать?

По залу прошёл гул.

— Именем барона Грегора, — продолжал советник. — Чтобы вы в этой деревне осуществляли власть барона. Вы люди служивые, знаете, и что к чему, объяснять вам не надо. Будете людей готовить: не для парадов, а для того, чтобы они выжили, когда придёт нужда. Здесь, собственно, и будет плацдарм.

— Плац… чего? — переспросил кто-то.

— Опорное место, — пояснил Анатолий, не оборачиваясь.

Айвен помолчал и добавил:

— Я слышал про планы Владислава, будущего наместника от князя. Про то, что он запланировал в этих краях: дорогу, гарнизоны, город. Дело большое, дело нужное, и как я могу воле наместника противиться? Наоборот, сделаю всё возможное, чтобы эту идею реализовать, и благо будет, если так и выйдет. Только вот большие планы не сбываются годами. А помощь вам нужна уже сейчас.

Он повернулся к Анатолию:

— Так что спрошу тебя первым, сотник. Готов ли ты стать началом всего этого движения? И начать людей готовить?

Анатолий выдержал паузу, вздохнул.

— Готов, я уже слово дал, — сказал он, — своё дело я знаю, тем более, раз нужда есть.

— Так мы же на сходе уже решили! — крикнул кто-то с задних рядов. — Решили, что Анатолий будет бойцов готовить! Все руки тогда подняли!

— Вот и прекрасно, — Айвен слегка развёл руками. — Значит, ваша общая воля совпадает с волей барона. И даже с волей самого наместника князя. Такое, любезные, бывает нечасто, цените момент.

Николай хмыкнул. Павел здоровой рукой отдал что-то вроде салюта.

Когда шум чуть улёгся, Ефим вдруг спрыгнул с лавки, одёрнул рубаху и пошёл прямо к столу. За ним, толкаясь, двинулись Степан и Генка.

— Ваша милость, — выпалил Ефим. — Мы хотим у Макса учиться.

— Вот как, и чему же?

— Всему, — твёрдо сказал парень. — Готовить, хозяйство вести. Генка говорит, у него там наука целая: как продукты хранить, чтобы не портились, как порядок держать, как считать. А главное, хотим учиться сражаться также, как он и Павел. Мы готовы исполнять любые обязанности. Хоть воду таскать, хоть полы мыть, хоть с рассвета до ночи.

— Мы не отлыниваем, — вставил Степан. — Мы уже помогали Генке мёд искать.

— Я при кухне помогаю! — с гордостью подтвердил Генка. — И котёл сам ворочаю! И почти не проливаю!

Я не выдержал и хмыкнул.

Мальчишки, надо отдать им должное, держались хорошо. Говорили складно, по делу, никакого нытья и никакого «а можно нам».

— Это же не мне решать, — сказал Айвен, — а Максу.

Три пары глаз уставились на меня. И ещё тридцать пар за компанию.

— Возьму, куда ж теперь деваться, — сказал я. — Но с испытательным сроком. Первую неделю только мытьё, уборка и заготовки, без всяких подвигов. Кто не выдержит, тот сам уйдёт, я держать не стану. Кто выдержит, тому покажу что дальше делать.

А про себя добавил: «Самому бы только дожить».

Ефим просиял.

— И ещё, — добавил я. — Кто хоть раз сунется пробовать соус без спроса, вылетает сразу.

— Э-э, — сказал Генка.

— Я тебя, между прочим, имел в виду в первую очередь.

Зал засмеялся.

Айвен всё внимательно записал и запомнил.

Пока шум не стих, Айвен подозвал старосту.

Они отошли к рабочему столу, подальше от лишних ушей, да так, что никто и не понял. Раньше как было, стоило Айвену шевельнуться, и все ловили его каждое движение. А тут он отошёл, и никто даже не заметил.

Правда я всё слышал.

Я оказался поблизости случайно, собирая кружки со столов, и уходить, само собой, не стал.

— Сергей, — начал советник негромко. — Я весь вечер смотрю, как ты справляешься.

— Стараюсь, ваша милость, — староста расправил плечи.

— От тебя, с одной стороны, много и не требуется. Деревня небольшая, люди не буйные. А с другой, даже в мелочах ты себя показываешь как слабый управитель.

Сергей вспыхнул.

— Я…

— Не перебивай, — Айвен даже не повысил голоса. — о проблемах своих людей не знаешь. Ты понятия не имел, что у Петра в доме творится, а живёте вы через три двора. Ты не знал, что твоя племянница по ночам ходит одна, пока не стало поздно. Ресурсы используешь непонятно: у тебя в деревне живут три опытных воина и ещё двое готовы присоединиться, а ты этого будто и не заметил. Модель управления хромает: ты решения не принимаешь, а откладываешь, пока за тебя не решат другие. Взаимодействие с людьми тоже на нуле: тебя даже бабы не уважают. У хорошего хозяина всё под учёт. А у вас, как я погляжу, не совсем.

Староста стоял пунцовый.

— Задумайся, как быть дальше, — продолжил Айвен, и голос его чуть смягчился. — Дело тут даже не во власти. А в том, что ты сам себе можешь навредить. Большая власть — это большая ответственность. А если ты этой ответственности не выдерживаешь, она тебя погубит. И окажешься ты в положении худшем, чем если бы был простым бедняком, который у дороги пропитание ищет. Тому хоть терять нечего.

Сергей молчал.

— Подумать тебе надо: чего ты вообще хочешь?

— Да я… — староста сглотнул. — Я ж не рвался. Меня выбрали.

— Тогда слушай, — Айвен повернулся к нему. — Не обязательно быть самым сильным. И самым умным быть тоже не обязательно, это, признаться, встречается редко. Достаточно уметь прислушиваться к самым сильным и самым умным. Они дадут совет и хороший, потому что им самим тут жить. А ты, как управленец, будешь эти советы продавливать. В том числе непопулярные, за которые тебя будут ругать у колодца. Вот это твоя работа, а не монотонные речи говорить.

Он помолчал.

— И тогда ты не просто усидишь, а сможешь стать полезным.

Староста поднял голову. И в нём боролись два чувства: желание огрызнуться, и осознание, что ему сейчас, по сути, бросили верёвку.

— Понял, — глухо сказал Сергей. — Подумаю, ваша милость.

— Раз понял, значит исправляй, а я как обратно поеду, обязательно загляну и проверю.

Я тихо отошёл со своими кружками.

Вот в чём была штука: староста весь вечер держался так, будто контролирует ситуацию. Он был уверен, что подстраховался: пришёл вовремя, встал рядом, приглядел, но по сути сделал вид. А Айвен действительно подготовился. Обошёл дворы, поговорил с людьми, всё выяснил и был вечером на два шага впереди. А под конец разложил старосте его же хозяйство по полочкам.

Даже мне, стороннему человеку, было немного неловко за Сергея.

Айвен вернулся к столу, собрал бумаги в стопку, выровнял края и вдруг нахмурился.

Замер на секунду, глядя куда-то в пространство, будто прислушивался.

— Мне нужно срочно убыть, — сказал он.

Он подозвал одного из своих воинов, вложил ему в руки всю стопку исписанных листов и что-то коротко сказал. Я расслышал только «как зеницу ока». Воин кивнул и спрятал бумаги за пазуху.

А советник вышел быстрым шагом, не прощаясь, и уже через несколько секунд скрылся из виду.

За окном вечерело. Небо над лесом сделалось густо-оранжевым, и в зале стало заметно темнее.

— Интересно, что у него стряслось? — пробормотал кто-то.

— Может, живот прихватило? — предположил мужик у стены.

Оплеуха прилетела ему от собственной жены, сразу и без предупреждения.

— Да уж, — сказал я тихо, ни к кому не обращаясь. — Любопытно это всё. А завтра будет ещё любопытнее.

Люди начали расходиться. Кто-то, наоборот, остался, чтобы поужинать и обсудить всё произошедшее, и зал понемногу наполнялся густым гулом обсуждений минувшего собрания.

Генка с гордым видом носился по залу.

А я заглянул в свою комнату и загрузился книгами, теми, что достались мне от Варвары, и теми, что принёс Сыч из дома Антония. Стопка вышла увесистая, пахнущая пылью, кожей и сушёными травами. Я подхватил её обеими руками, прижал подбородком верхний том и двинулся к выходу.

— Давай, иди, — кивнул мне вслед Анатолий. — А мы тут разберёмся.