Дверь распахнулась с такой силой, что стукнула о стену.

В таверну, подобно смерчу, ворвался Ратибор.

Бард выглядел так, будто убегал от роя ос. Волосы всклокочены, глаза круглые, лютня прижата к груди здоровой рукой, а на лице улыбка, которая была призвана скрыть панику, но только подчёркивала её.

— Друзья мои! — провозгласил он, увидев за столом купцов.

— Ратибор, ты как? — я поднялся ему навстречу. — Всё в порядке?

— В полном! В абсолютном! Я резко выздоровел! Совсем как новенький! — Он крутанулся на пятке, демонстрируя своё цветущее здоровье, и слегка поморщился. — Полностью здоров и готов к свершениям!

— Ты же ещё не до конца выздоровел, — заметил я. — У тебя рука в перевязке. Тебе Елена вчера ещё компресс менять велела.

— Да ладно! — отмахнулся бард перевязанной рукой и снова поморщился. — У бардов раны заживают быстрее, это все знают. А уж с песней вообще всё чудесно выходит: спел и любую боль, как рукой сняло. Так что нормально. Могу вставать и даже ходить. И даже… — он понизил голос и оглядел зал, — уезжать. И желательно побыстрее.

Он подошёл к столу купцов и заглянул каждому в лицо с самой располагающей улыбкой.

— А не собирается ли кто-нибудь из уважаемых господ в путешествие? — спросил он светски. — Мне бы, знаете… развеяться. Мир посмотреть. Вдохновения набраться. Меня, признаться, зовут дороги.

— Ты же древний город искал в этих землях, — напомнил я. — Говорил, руины какие-то, легенды, вся эта история про забытое величие.

— Ну да, и его тоже! — с готовностью подхватил Ратибор. — Готов отправляться прямо сейчас! Правда, — он посерьёзнел, — для путешествия к затерянному городу понадобится целый боевой отряд, я к этому вопросу подходил основательно и понял, что в одиночку туда ходят один раз и не возвращаются. Так что сперва просто дорога. Куда угодно. Главное, чтобы подальше и поскорее.

— Володимир скоро дальше едет, — обронил Георгий, пряча улыбку в бороду. — На восток, в Чи Ан.

Ратибор развернулся к купцу так стремительно, что едва не уронил лютню.

— Возьмите меня с собой! — выпалил он. — Я вас развлеку в дороге! Песни, сказания, истории на любой вкус: от героических до неприличных! Я знаю двести сорок баллад, а придумаю ещё больше! И вообще, — добавил он с чувством, — под вашей защитой мне будет намного спокойнее.

Володимир оглядел его с ног до головы.

— Ты что, в бегах? От кого прячешься, бард? — спросил он с усмешкой.

Ратибор наклонился к нему и трагическим шёпотом, слышным на весь зал, сообщил:

— От смерти.

— Как это? — я даже подскочил. — От какой смерти? Тебе кто-то угрожает?

— От смерти моей вольной жизни! — Бард прижал лютню к сердцу. — Друзья, меня вознамерились охомутать, привязать навеки. Мне уже посчитали детей, назначили имена и, если верить моим сведениям, шьют свадебное платье.

Владислав издал странный звук, похожий на сдавленное хрюканье.

— От свадьбы, значится, бежишь, — резюмировал Володимир, отсмеявшись. — Понимаю. Дело житейское, и серьёзное. Собирай вещи. А если… кхм… — он поглядел в сторону выхода из таверны, будто вспомнил о чём-то. — Если у меня места не хватит, то вон, с этими поедешь, у них обоз побольше.

— С радостью! — Ратибор просиял и тут же сник. — Только… вы ведь никому не скажете, куда я? Особенно если спросит… Очень настойчивая рыжая женщина.

— Не скажем, — заверил Георгий. — Мы люди понимающие. Каждый из нас когда-то был в ситуации, когда нужно немедленно бежать во имя спасения.

Владислав же явно почуял развлечение. Он усадил барда за стол, налил ему взвара и принялся вкрадчиво расспрашивать с наигранным сочувствием. Уже через минуту Ратибор излагал ему всю историю с подробностями, а толстяк слушал, поддакивал и ронял такие реплики, что рассказ разрастался на глазах. К концу истории предстоящая свадьба звучала уже как стихийное бедствие, а Ратибор выступал её единственным чудом уцелевшим свидетелем.

Эх, беда с этими творческими людьми. Даже простейшие события в их устах звучат как величайшие трагедии, или напротив, комедии.

* * *

Интерлюдия

Джозеф пришёл в себя оттого, что в его голове кто-то методично бил в колокол.

Он полежал, стараясь не шевелиться. Колокол не унимался. Во рту стояла мерзость, левая щека прилипла к покрывалу, а положение тела вызывало смутное недоумение.

— Как же это я так умудрился… — прохрипел он, затем позвал: — Воды!

Никто не отозвался.

Джозеф с усилием сел. Комната качнулась, потом устоялась. Он оглядел разгром на столе, сапог с торчащей из него бутылью и поморщился.

— Э-эй! — рявкнул он, и колокол в голове ответил ему тройным звоном. — Кто-нибудь! Ко мне!

Дверь приоткрылась. В комнату протиснулся десятник — единственный из его людей, кто не боялся входить к барону раньше полудня.

— Слушаю, ваша милость.

— Воды. И… — Джозеф прищурился, что-то соображая. — Стой. А где остальные?

Десятник помолчал.

— В наличии трое, ваша милость. Считая меня.

— Трое? — Джозеф вскинулся, и голову прострелило так, что он схватился за виски. — Трое? У меня было пятеро! Где остальные?

— Дык вы сами их отправили, ваша милость, — осторожно напомнил десятник. — Утром, двоих, с особым поручением. Все слышали, как вы приказывали.

— Я и сам помню, что отправил! — огрызнулся Джозеф. — Я же не пьянь подзаборная, я приказы свои помню. Я спрашиваю другое: почему они до сих пор не вернулись? Уже вечереет!

Десятник промолчал, потому что ответа у него не было. Он давно уже смирился с тем, что баронет отправляет воинов в обход десятника, и даже не переживал об этом.

Это молчание Джозефу очень не понравилось.

— И зачем я тебя держу?

Он с кряхтением поднялся, доковылял до окна и подставил лицо вечернему воздуху. В голове чуть прояснилось.

Дела, если посмотреть трезво, складываются скверно. Люди исчезают. Деревенские, которые должны ему сапоги целовать, смотрят волком. Канцелярская крыса ходит по дворам и что-то вынюхивает, а завтра, видите ли, собирается устроить над ним разбирательство.

Разбирательство. Над ним.

— Судилище надо мной, — с горечью произнёс Джозеф и коротко хохотнул. — Смешно.

Смешно не было. Он это понимал, и от понимания злился ещё сильнее.

— Я сын Дария Завоевателя! — он развернулся к десятнику, и голос его набрал силу. — Моя семья взяла три баронства мечом, пока эти писари в столице чернила разводили! И я что, должен перед этой… перед канцелярской крысой голову опускать? Отвечать, где был да с кем спал? Не бывать такому! Я ему устрою! Я отцу напишу, до самого наместника дойду, я эту деревню по брёвнышку раскачу, я…

Он бушевал долго. Ходил по комнате, пинал бутыли, потрясал кулаками и обещал невиданные кары всем, начиная с советника и заканчивая петухом, который посмел орать под окном. Десятник стоял у двери и глядел в пол.

Наконец Джозеф выдохся и сел на кровать.

Он не сразу понял, что в дверях больше нет десятника, зато стоит кто-то другой, пострашнее.

На пороге стоял Айвен, и баронета интересовал один лишь вопрос, как долго он уже здесь стоит. Рядом с советником замерла девчонка. Рыжая. Тонкая, в застиранном сарафане, с зарёванным лицом и упрямо сжатыми губами. Под её левым глазом красовался синяк.

Мариса увидела барона и сжалась. Отшатнулась назад, вжав голову в плечи, девчонку затрясло.

Айвен, не глядя, спокойно положил ей руку на плечо. И девчонка вздрогнула, но осталась стоять.

— Добрый вечер, ваша милость, — буднично сказал советник. — Я слышал, вы эту девочку разыскивали.

Джозеф открыл было рот, но не издал ни звука.

Всё, что он собирался и мог сейчас сказать, застряло где-то в горле и там же осталось. Кровь отхлынула от лица, он почувствовал, как холодеет спина. Откуда он знает, что Джозеф разыскивал девочку?

Баронет переводил взгляд с девчонки на советника и обратно, и никак не мог подобрать слова, с которых следовало бы начать.

— Воина с утра посылали? — так же буднично продолжил Айвен. — Даже двоих, видимо, очень хотели увидеть эту особу.

— А вы видели моих воинов? — наконец выдавил из себя Джозеф?

— Воинов? Нет, никаких воинов я не видел. Слухи только слышал. А девочку нашёл.

Пауза висела долго. Где-то во дворе продолжал орать петух.

— Так, вы хотите что-то ей сказать? — спросил советник.

Мариса, не поднимая глаз, вцепилась в свой рукав.

— Не бойся, девочка, — сказал Айвен, не глядя на неё. — Тебе ничего не грозит.

Джозеф молчал. Он был не глуп и потому в эту минуту очень отчётливо понял: что бы он сейчас ни сказал, это будет использовано против него.

Вот он и сидел, в мятой рубахе, с опухшим лицом, и молчал.

— Ну, раз вам нечего сказать, — Айвен слегка наклонил голову, — тогда я сам с ней поговорю. Наедине и обстоятельно, заодно узнаю, что к чему. А потом уже будем решать вашу судьбу.

Советник развернулся и вышел, легонько подтолкнув Марису вперёд.

Дверь мягко затворилась.

Джозеф откинулся на кровать и уставился в потолок. Он предпринял огромное усилие, чтобы не закрыть лицо ладонями и не захныкать.

* * *

Слухи в деревне распространялись очень быстро.

К тому времени, как Айвен успел довести Марису до Петровой таверны, в трёх дворах уже знали, что советник ведёт настрадавшуюся девчонку обратно к барону.

Пока слухи набирали оборот, люди обсуждали такие подробности, о которых не подозревал даже сам советник.

У колодца бабы излагали дело так: серый человек взял Марису под белы рученьки и повёл к барону на очную ставку, а она упиралась и плакала. У кузни версия была бодрее: девку ведут в канцелярию в железных кандалах и увезут в столицу, где таких сажают в башню. Глафира, поспевавшая за новостями быстрее всех, добавила к обеим версиям существенную деталь: девка-то, мол, ещё и в положении, оттого и увозят по-тихому.

Староста Сергей узнал обо всём этом на своём дворе от трёх женщин, говоривших одновременно.

В таверну он влетел через четверть часа. Красный, растерявший всю свою степенность. Он остановился на пороге, шаря глазами по залу.

Ему навстречу вышел Пётр:

— Вы изволите обедать?

— Да какой обедать? Племянница моя где?

Пётр побелел.

— Я не трогал.

— Да ясно и так. Где советник Айвен?

Вскоре староста оказался на пороге комнаты советника.

Разговор к тому времени уже закончился. Мариса сидела на стуле в углу и глядела перед собой. Никаких кандалов. Никакой стражи. Перед ней стояла кружка молока, к которой она не притронулась, а напротив, аккуратно раскладывая по столу исписанные листы, сидел советник.

— Дядя Сергей, — пискнула Мариса и захлопала глазами.

— Присаживайтесь, — Айвен указал на лавку, не оборачиваясь. — Вы вовремя.

Староста хотел было обрушиться с расспросами на советника, но молча подчинился и тяжело сел, куда было указано.

Советник заговорил первым.

— Мы с вашей племянницей побеседовали обстоятельно, — Айвен ровно постучал стопкой листов по столу, выравнивая края. — Всё, что нужно, я записал. С её слов записано верно, она подтвердила, а я не давил. Больше вопросов к девочке у меня нет и не будет.

— Ну и слава Солнцу, — выдохнул Сергей.

— А теперь о деле, — советник поднял глаза. — Марису из этой деревни надо увезти на ближайшее время, и лучше подольше. Куда угодно, лишь бы подальше от границы с землями Джозефа.

Староста моргнул:

— Но почему же?

— Чтобы она не болтала лишнего, — просто сказал Айвен. — И чтобы никто больше не мог с ней поговорить, чтобы изменить показания. А вот если девочка останется здесь, к ней придут, а потом появятся новые показания. Тогда и моим записям веры не будет.

Он аккуратно сложил бумаги стопкой.

— Свидетель нам больше не пригодится. И я предпочитаю, чтобы Мариса молчала и была в безопасном месте.

Сергей потёр лицо ладонями, затем сказал строго, глядя на племянницу:

— Да её и правда увозить надо. Правильно вы говорите, ваша милость, всё правильно. Она ведь болтушка, каких свет не видывал! Ей слово скажи, а она к вечеру всей деревне перескажет, да ещё и приукрасит. И толки по деревне пойдут на каждом шагу, у колодца, на выгоне, в кузне… — Он понизил голос и покосился на племянницу. — А это же позор для меня. Я староста! Люди на меня смотрят! А что скажут? Что староста не углядел, что племянница у него порченая?..

Мариса вздрогнула, будто её ударили.

— Есть у меня родня в Заречье, — быстро продолжил Сергей. — Сестра троюродная, баба хозяйственная. Деревня там глухая, глуше нашей, до них никакие слухи и за год не доползут. Вот туда и отправлю. Пускай там и живёт теперь. Поработает по хозяйству, поостынет, а там, глядишь, и замуж выдадим за кого-нибудь местного.

— Дядюшка! — Мариса вскинулась. — Не надо! Не отправляй меня! Я никому ни словечка, вот честное слово, я и так молчу, я…

Она тихо заплакала, размазывая слёзы кулаком.

— Помолчи, — не глядя на неё отрезал Сергей. — Взрослые говорят.

Айвен посмотрел на девочку. Потом на старосту. Потом развёл руками.

— Ну что поделать, — сказал он. — Это ваше решение. Вы её родня, я на такое повлиять никак не могу.

Он поднялся и аккуратно положил бумаги перед собой.

— Одно условие, — голос его прозвучал буднично. — Проследите, чтобы она никуда сбежала, и действительно отправилась из деревни. И лучше немедленно. И чтобы не пострадала. Ни до отъезда, ни в дороге. Если с девочкой что-нибудь случится я приеду и буду спрашивать с вас лично.

— Да что вы, ваша милость! — Сергей всплеснул руками. — Родная кровь ведь!

— Вот и хорошо, что родная, — сказал Айвен, сверля старосту взглядом.

Мариса продолжала плакать, а староста говорил ей что-то про то, что так лучше для всех, и в голосе его уже звучало то бодрое облегчение, с каким человек объясняет самому себе, что поступил правильно.

— Вы можете быть свободны, — спокойно произнёс Айвен.