Я шла в суд с одним желанием, мне хотелось, чтобы нас развели как можно скорее.

Желание не просто развестись и получить бумажку о том, что мы больше не муж и жена.

Я хотела, чтобы он почувствовал ту же боль, которую чувствовала я каждую ночь, просыпаясь в холодном поту, чувствуя запах жасмина в носу.

Карина поправила мне воротник перед входом.

Ее руки дрожали, она переживала за меня.

— Держись, — сказала она, — Это всего лишь формальность.

— Конечно, — кивнула я.

Но это не было формальностью.

Это был конец.

Конец всему, что у нас было. Конец надеждам, которые у нас были.

Вадим был уже внутри.

Он сидел на скамье слева.

Расправив плечи, я вошла в зал.

Я ожидала увидеть сломленного, морально раздавленного человека.

Но ошиблась.

Вадим сидел с прямой спиной, в идеальном темно-синем костюме.

Белая рубашка, запонки серебряные. Волосы аккуратно уложены.

И каменное лицо, по которому было совсем непонятно, что он сейчас чувствует.

Его мать сидела рядом, в черном платье, в жемчугах, и с лицом, которое не выражало ничего, кроме презрения.

Она смотрела на меня так, будто это я ему изменила и была виновата во всех смертных грехах перед ее сыном.

Вадим поднял голову.

Я ждала боли в его глазах, умоляющего взгляда.

Хотя бы тени того отчаяния, которое терзало меня по ночам.

Ничего этого я не увидела.

Его глаза были спокойными и холодными.

— Здравствуй, Лина, — поздоровался он ровно.

— Здравствуй, Вадим, — я попыталась выглядеть такой же хладнокровной.

И все, больше ни слова.

— Встать, суд идет! — объявил секретарь.

Вошла судья, женщина с тяжелым взглядом и седыми волосами, села и начала листать бумаги.

— Дело о расторжении брака между Романцовой Ангелиной Сергеевной и Романцовым Вадимом Андреевичем, — она подняла глаза, — Истица настаивает на разводе?

— Да, ваша честь, — я встала, голос не дрогнул.

— Ответчик?

Вадим поднялся медленно, не спеша.

Как человек, который взвешивает каждое слово и каждое свое действие.

— Я не даю согласия на развод, ваша честь, — сказал он низким и уверенным тоном, — Но я признаю, что истица имеет на это право.

В зале зашептались, меня начало колотить мелкой дрожью, которую я пыталась незаметно унять.

— Вы признаете факт измены? — спросила судья.

— Да, ваша честь.

Его мать аж привстала со скамьи, открыв рот, как будто хотела что-то сказать.

— И вы не будете оспаривать решение?

— Не буду.

Судья сняла очки.

— Ответчик, вы понимаете, что ваше признание делает расторжение брака неизбежным?

Вадим посмотрел на меня в упор, без мольбы, без надежды, с тихим мужским принятием того, что он сам разрушил.

— Понимаю, ваша честь, — он чуть склонил голову, — Я изменил и готов заплатить любую цену за это. Но я не буду врать ни суду, ни себе, ни Лине.

Я смотрела на него и внутри меня что-то переворачивалось с ног на голову.

Не так, как я хотела… вернее я хотела развода.

А теперь было ощущение какого-то проигрыша.

Я хотела, чтобы он бился, умолял.

Сейчас я с ужасом понимала, что хотела его унижения.

Ответного унижения.

За то, что он меня предал.

А он стоял и принимал удар спокойно, с достоинством.

Как мужчина, который проиграл честный бой.

— Ваша честь, я избавляю суд от необходимости изучать доказательства. Я признаю свою вину в полном объеме. Брак расторгается по моей вине. Я не буду оспаривать раздел имущества.

Его мать вскочила.

— Вадим! Ты что такое говоришь...

Он ее одернул, и она села, сжав губы в нитку.

— Учитывая признание ответчика, — судья взяла гербовую печать, — брак между Романцовой Ангелиной Сергеевной и Романцовым Вадимом Андреевичем считать расторгнутым немедленно.

Печать ударила по бумаге.

Все.

Пять лет в один удар.

Я стояла и смотрела на него. А он смотрел на меня.

— Свидетельство будет готово через пять дней. Стороны свободны.

Свободны.

Я чувствовала себя так, как будто мне вырезали кусок сердца, прямо здесь и сейчас, без анестезии.

Вадим встал, застегнул пиджак и подошел ко мне.

— Лина, я не буду тебя ни в чем ограничивать, ты свободна. Можешь делать что хочешь, можешь жить где хочешь. Я не выгоняю тебя, это было бы подло даже для меня.

Он вышел из зала, не оглядываясь.

Прямой, как струна.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как слезы жгут глаза, а боль раздирает душу.

Победа…

Но почему же она была хуже, чем поражение?

В особняк он приехал раньше меня.

Сидел в гостиной, на кожаном диване там, где мы обычно смотрели фильмы по вечерам, где я засыпала у него на плече.

Пиджак был снят, брошен небрежно на кресло, стоящее рядом.

Рукава рубашки закатаны, галстук развязан.

На столике перед ним стояла бутылка виски и один бокал.

Я вошла тихо и встала в дверях.

— Заходи, — сказал он, не обернувшись, — Ты можешь пользоваться всем в этом доме, пока не найдешь себе жилье.

— Я не собираюсь искать жилье, — вдруг сказала я, сама не ожидая от себя такого ответа.

Он повернулся, в его глазах пролетела искра.

— Тогда живи здесь, я не против.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — зачем-то спросила я.

— Я хочу, чтобы ты делала то, что считаешь правильным, — он сделал глоток виски, — Ты хотела развода, ты его получила. Ты хочешь жить в моем доме, живи. Если хочешь уехать уезжай. Я не держу тебя.

— А если я останусь, ты не будешь меня ни в чем ограничивать?

— Нет, я же сказал.

— А если я приведу кого-то? — я себя не узнавала, откуда такая смелость.

Вадим замер, спина напряглась и скулы заходили ходуном.

Спустя несколько секунд он ответил.

— Приводи, ты свободная женщина, Лина. Делай, что хочешь.

Он поставил бокал на столик, поднялся и повернулся ко мне всем корпусом.

У меня подкосились ноги, когда он приблизился почти вплотную.

Его дыхание было горячим, он поднял руку и положил мне на плечо.

— Мы теперь свободные люди, Лин. Только от развода тебе легче не станет, поверь.

Он убрал руку с моего плеча и пошел на второй этаж.

Нет таких слов, чтобы передать сейчас мое состояние.

Что вообще происходило с моей жизнью?

Я получила развод, и, правда, думала станет легче.

А стало еще хуже на душе, в тысячу раз.

Мой бывший муж либо великий манипулятор, либо на самом деле ему стало все равно.