— Тогда я требую вернуть его.

Слова прозвучали ещё до того, как карета успела свернуть со Старой улицы. Я сказала их спокойно, без той злости, которая несколько минут назад заставляла меня забрасывать Ортана вопросами, и именно поэтому была уверена: передумывать не стану. После зеркальной комнаты у меня по-прежнему дрожали пальцы, в памяти ещё жили каменная клетка, голос похитителя и молодой Леонард, сидевший возле моей кровати, однако решение родилось не из этих образов. Я слишком долго узнавала собственную жизнь из чужих рассказов и больше не собиралась оставлять ещё одну закрытую дверь только потому, что когда-то сама попросила поставить на неё замок.

Ортан сидел напротив. Харса возле окна перестала смотреть на улицу, но не вмешалась.

— Что именно ты требуешь? — спросил он.

— Пакет. Воспоминание. Всё, что я оставила тебе два года назад.

— Это разные вещи.

— Тогда начни с пакета.

Я ожидала, что он кивнёт. Несколько минут назад, когда я спросила, что произойдёт, если потребую правду сейчас, он ответил: «Тогда расскажу всё». Поэтому пауза, возникшая после моей просьбы, насторожила раньше, чем я успела рассердиться.

— Пакет я не отдам, пока ты не выполнишь условие, которое сама оставила, — сказал Ортан.

Я несколько секунд смотрела на него, убеждаясь, что правильно услышала.

— Какое условие?

— То, о котором уже говорил. На внешней стороне есть фраза. Ты велела передать пакет только после того, как произнесёшь её сама.

— Тогда скажи мне фразу.

— Не могу.

— Не хочешь.

— И не могу, и не хочу. Если подскажу, обещание потеряет смысл.

Карета покачнулась на неровном камне. Харса опустила папку на колени и посмотрела на Ортана с выражением, в котором читалось явное предчувствие беды.

Я сдержала первое желание повысить голос.

— Ты только что сказал, что, если я потребую, расскажешь всё.

— Всё, что знаю я.

— А пакет?

— Я его не открывал.

— Тогда отдай, и я узнаю сама.

— Ты запретила отдавать его по одному требованию.

— Два года назад.

— Да.

— Сейчас я говорю другое.

Ортан выдохнул и на мгновение прикрыл глаза. Я уже знала эту его реакцию: так он делал, когда понимал, что следующие слова в любом случае кого-нибудь разозлят.

— Именно поэтому я и не могу решить, что нынешняя просьба автоматически отменяет прежнюю.

— Почему не можешь? Я сижу перед тобой и отменяю.

— Потому что прежняя ты специально предусмотрела это.

Гнев всё-таки поднялся.

— Разумеется. Она предусмотрела всё на свете, кроме того, что однажды я устану жить по её инструкциям.

— Агния...

— Нет, подожди. Два года назад я была испугана, не понимала, что происходит с памятью, и пыталась хоть как-то защититься. Сегодня я знаю о зеркале, знаю, что делал Леонард, вспомнила плен, первую ложь и первый случай без моего согласия. Я говорю тебе совершенно ясно: я хочу получить то, что принадлежит мне.

— Я слышу.

— Тогда в чём проблема?

Он посмотрел прямо на меня.

— В том, что женщина, которая принесла пакет, тоже говорила совершенно ясно.

Я откинулась на спинку сиденья.

Вот она, ловушка, из которой последние дни я никак не могла выбраться. Прежняя Агния оставляла письма, правила, условия, заставляла Эмму молчать, брала обещания с Ортана, прятала ключи и предупреждала будущую себя. Благодаря ей я вообще добралась до правды. И всё же теперь каждое её решение начинало ощущаться ещё одной рукой, лежащей на моей двери.

Только этой рукой была моя собственная.

— Ты можешь хотя бы рассказать, что видел? — спросила я.

— Могу.

— Полностью.

— Да.

— Без своих выводов.

— Постараюсь отделить то, что видел, от того, что думаю.

— Тогда говори.

Ортан бросил взгляд на Харсу.

— Она была при третьей встрече?

— Нет, — сказала Харса. — И, судя по вашим лицам, сейчас очень рада этому.

Ортан повернулся ко мне.

— Ты пришла поздно вечером к воротам представительства. Одна, хотя до этого говорила, что собираешься встретиться с западным домом. Сказала, что планы изменились и ты не уверена, успеешь ли вообще уйти от Кросса.

— Почему?

— Не объяснила. У тебя был небольшой свёрток, запечатанный твоей личной печатью. Ты попросила хранить его там, куда человеческая канцелярия не имеет доступа.

— В архиве Грейров.

— Да. Я отказался сначала.

— Конечно.

— Ты назвала меня бессердечной скотиной.

Харса кашлянула в кулак.

— Это уже похоже на правду.

Я не улыбнулась.

— Что заставило тебя согласиться?

— Ты сказала, что не просишь спасать тебя, прятать или решать, что делать дальше. Просишь только сохранить одну вещь до момента, когда сама сможешь её потребовать.

— И после этого придумала пароль?

— Фразу. Я тоже назвал её паролем. Ты разозлилась и объяснила, что пароль можно выведать, а это должно быть решение, которое ты однажды примешь заново.

Я опустила взгляд на руки.

Это тоже звучало как я. Оттого становилось только тяжелее.

— Какая фраза?

— Агния.

— Я знаю, что ты не скажешь. Всё равно спрашиваю.

— Не скажу.

— Что было после пакета?

Ортан помолчал.

— Ты попросила меня кое-что повторить.

— Что?

— Что, если на следующей встрече ты меня не узнаешь так, как должна, я не стану сам возвращать тебе эти разговоры. Что не приведу тебя к Кроссу, не потащу от него, не пойду к королю за твоей спиной и не превращу собственное представление о правильном в решение за тебя.

Я горько усмехнулась.

— Как предусмотрительно.

— Очень.

— И ещё что-то?

Теперь он замолчал дольше.

Я сразу почувствовала.

— Вот оно?

— Да.

— То самое воспоминание?

— Его часть.

— Тогда рассказывай.

— Это уже выходит за обещание о том, что я могу сообщить без твоей фразы.

Я не поверила собственным ушам.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Несколько минут назад говорил, что расскажешь всё, что знаешь.

— Я сказал это слишком широко.

— Удивительно удобное уточнение.

— Согласен.

— И тебя совершенно не смущает, что сейчас ты звучишь ровно как человек, от которого я ушла?

Харса перевела взгляд на Ортана.

Он побледнеть, как Леонард, не мог, но лицо стало жёстче.

— Смущает.

— Недостаточно.

— Возможно.

— У одного из вас было зеркало. У другого теперь есть пакет. И оба объясняют мне, почему я пока не могу получить собственную жизнь.

— Я не говорю, что ты не можешь.

— Тогда отдай.

— Произнеси фразу.

Я ударила ладонью по сиденью.

— Которую не помню!

Ортан подался вперёд, и я сразу отодвинулась. Он остановился, даже не успев протянуть руку.

— Именно поэтому ты её оставила, — сказал он. — Ты хотела, чтобы однажды пришла к ней сама.

— А если никогда не приду?

— Тогда пакет останется закрытым.

— Навсегда?

Ему понадобилась секунда.

— Да.

Ответ оказался хуже, чем я ожидала.

Я повернулась к окну. За стеклом проходили знакомые улицы столицы. Люди спешили по своим делам, везли свёртки, спорили у лавок, перебегали дорогу перед каретой. Они знали, где были вчера. Возможно, забывали слова, лица, незначительные разговоры, но никто не держал часть их жизни в чужом архиве, объясняя, что так было велено несколько лет назад.

— Агния, — начал Ортан.

— Не надо.

Он замолчал.

Я просила именно об этом и всё же почувствовала злость, когда он послушался.

До представительства мы доехали без единого слова.

Карета остановилась во внутреннем дворе. Я вышла первой. Ортан спустился следом, но не подошёл. Харса задержалась возле дверцы, явно размышляя, следует ли идти за мной.

— Я хочу увидеть пакет, — сказала я.

Ортан нахмурился.

— Увидеть можно.

— Сейчас.

— Хорошо.

Он повёл меня не в кабинет, а в нижнюю часть старой крепости, куда раньше я не спускалась. Архив оказался гораздо менее впечатляющим, чем представлялось: несколько длинных комнат, тяжёлые шкафы, полки с коробами, стол писца у стены. Пахло старой бумагой, деревом и сыроватым камнем.

Ортан попросил архивиста выйти.

Тот посмотрел на меня, на Харсу и благоразумно не задал ни одного вопроса.

В дальнем шкафу находился небольшой железный ящик. Ортан снял с шеи ключ, открыл замок, затем отступил.

Внутри лежал свёрток размером с мою ладонь.

Бумага пожелтела, однако печать оставалась целой.

Моя.

Я узнала оттиск с первой секунды.

Взять пакет мне не позволяла тонкая металлическая решётка, закрывавшая внутреннее отделение. На ней был второй замок.

Я посмотрела на Ортана.

— Открой.

— Не могу.

— Ключ у тебя?

— Да.

— Значит, можешь.

— Технически — могу.

— Ты очень вовремя вспомнил человеческую любовь к точным формулировкам.

Он промолчал.

На наружной стороне пакета действительно было что-то написано моим почерком. Большую часть строки закрывала сложенная поверх бумаги узкая полоска плотной кожи, закреплённая так, что снять её можно было только после открытия решётки. Виднелись лишь первые слова:

«Отдать мне, только если я сама скажу...»

Дальше текст скрывался.

Я рассмеялась, хотя внутри всё болезненно сжималось.

— Это уже издевательство.

— Я сказал тебе то же самое.

— И что я ответила?

— Что будущая я будет очень благодарна.

— Будущая я хочет найти прошлую и задушить.

Харса всё-таки не удержалась:

— Учитывая обстоятельства, это будет сложнее, чем кажется.

Я посмотрела на неё.

— Прости.

Она сразу стала серьёзной.

Ортан стоял рядом с открытым железным ящиком. Достаточно было двух движений: достать второй ключ и повернуть в замке. Я знала, что физически он способен сделать это за несколько секунд.

— Я требую, — сказала я. — Слышишь? Не прошу. Требую отдать мне пакет.

Его челюсть напряглась.

— Слышу.

— Тогда открывай.

— Нет.

Внутри стало пусто.

Не от удивления. Я ожидала ответа. Наверное, именно поэтому он попал так точно.

— Хорошо.

Я повернулась к выходу.

— Агния.

— Я сказала: хорошо.

— Ты сейчас злишься.

— Какая наблюдательность.

— Имеешь право.

Я остановилась у двери.

— Не говори со мной этими правильными фразами. Сейчас они звучат хуже всего.

Ортан опустил взгляд.

— Тогда скажу неправильно. Мне хочется открыть эту решётку. Очень. Хочется отдать тебе пакет, потому что я вижу, как ты смотришь на меня, и мне отвратительно быть ещё одним мужчиной, который говорит тебе «нет» в вопросе твоей памяти.

Я повернулась.

— Но?

— Но если открою, потому что нынешняя ты в ярости, я сам решу, что прежняя ты ошибалась. Именно этого она боялась.

— А если прежняя я действительно ошибалась?

— Тогда ошибка принадлежит тебе.

— Великолепно. Значит, одну мою ошибку ты уважаешь больше другой.

— Нет. Я уважаю условие, которое обещал выполнить.

— Обещание важнее меня?

Ортан посмотрел прямо в глаза.

— Это обещание было дано тебе.

— Не мне. Ей.

— Я не могу провести между вами границу так, чтобы одна стала удобной, а другая перестала считаться.

Эти слова могли бы меня остановить в другой день.

Сегодня не остановили.

— А я могу, — сказала я. — Потому что именно я сейчас должна жить с последствиями её решений.

— Да.

— И я хочу уйти.

Он замер.

Харса тихо выругалась на орочьем.

Я вышла из архива.

Ортан догнал меня только на лестнице, но не схватил за руку и не встал на пути. Просто пошёл следом.

— Куда? — спросил он.

— Это имеет значение?

— Для меня — да.

— Вот именно.

— Я не требую ответа.

— Тогда зачем спрашиваешь?

В его голосе впервые появилась настоящая злость.

— Потому что мне не всё равно, где ты окажешься ночью.

Я остановилась на площадке.

— И что сделаешь, если мне не понравится твой вариант?

— Ничего.

— Не пришлёшь охрану?

— Нет.

— Не попросишь Харсу проследить?

— Нет.

— Не решишь, что я сейчас слишком расстроена, чтобы уходить?

Ортан сжал перила.

— Я уже ответил.

— А пакет всё равно не отдашь.

— Нет.

Мы смотрели друг на друга, и мне становилось всё больнее именно потому, что я понимала его логику.

Если бы Ортан сказал, что защищает меня от страшного воспоминания, всё было бы проще. Если бы объявил, что знает лучше, я могла бы бросить ему в лицо договор и уйти, не сомневаясь. Но он держал слово, которое дал мне самой, и от этого поступок не становился менее невыносимым для женщины, которой приходилось жить сейчас.

— Я не могу здесь оставаться, — сказала я.

Его пальцы на перилах разжались.

— Хорошо.

— Ты опять слишком легко соглашаешься.

— Нет, Агния. Мне совершенно не легко.

В первый раз за весь разговор в его голосе появилась такая усталость, что гнев на мгновение дал трещину.

Я отвернулась и пошла наверх.

В северной комнате всё оставалось так, как утром. На столе лежали рабочие бумаги, возле окна стояла чашка из прежнего дома, в шкафу висели платья, присланные Леонардом. За несколько дней я успела разложить здесь вещи, поставить книги в нужном порядке и привыкнуть к звукам двора.

Мне вдруг стало ясно, насколько быстро я снова начала устраивать себе дом рядом с мужчиной.

От этого захотелось уйти ещё сильнее.

Я достала небольшую дорожную сумку и сложила самое необходимое. На этот раз не было тайного письма, спрятанного в подкладку, и не требовалось прислушиваться к каждому шагу в коридоре. Никто не запирал дверь. Никто не ждал возле лестницы.

И всё равно руки дрожали.

В зеркале над комодом отражалась женщина в тёмном платье. На воротнике блестел небольшой знак дома Грейров — тонкая металлическая застёжка, которую Харса вручила мне после регистрации договора, чтобы на официальных встречах никто не задавал лишних вопросов о моём положении.

Я прикоснулась к ней.

Несколько дней назад этот знак означал безопасность.

Теперь напоминал о ещё одном доме, где часть моей жизни хранилась за замком.

Я сняла застёжку.

Когда вышла в коридор, Харса ждала у стены.

— Я могла бы сделать вид, что случайно оказалась здесь, — сказала она. — Но вы всё равно не поверите.

— Не поверю.

Она посмотрела на сумку.

— К Эмме?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу сегодня идти ни к одному человеку, который знает мою жизнь лучше меня.

Харса вздохнула.

— Я ничего не знаю о вашей жизни.

— Поэтому ты мне нравишься.

— Это всё-таки прошло не до конца.

Несмотря на себя, я улыбнулась.

— Мне нужна комната в городе. Обычная. Желательно там, где меня не станут называть ни госпожой Кросс, ни госпожой Грейр.

— Возле королевской канцелярии есть дом для приезжих переводчиков. Вы там останавливались раньше?

— Дважды. Хорошо.

Харса кивнула.

— Хотите экипаж?

Я задумалась.

— Да. Но без сопровождения.

— Хорошо.

Она даже не посмотрела в сторону кабинета Ортана.

— Ты не будешь меня отговаривать?

— Хотите?

— Нет.

— Тогда зачем мне это делать?

Я протянула ей знак Грейров.

Харса не взяла.

— Это ваш.

— Сейчас не хочу носить.

— Тогда положите в карман.

— Я не хочу забирать его с собой.

Теперь она посмотрела внимательнее.

— Вы расторгаете договор?

Вопрос заставил остановиться.

Я могла.

В договоре было записано моё право выйти раньше срока. Достаточно заявления и печати Харсы. После этого всё, что защищало меня последние дни, исчезло бы, а человеческий совет снова получил бы возможность рассматривать мой прежний брак без орочьей стороны.

Я была зла.

Но уже знала цену решений, принятых из одного чувства.

— Нет, — сказала я. — Сегодня не расторгаю. Я ухожу из дома. Это всё, что могу решить сейчас.

Харса кивнула.

— Тогда знак останется здесь до вашего возвращения. Или до расторжения. Что выберете.

Она наконец взяла застёжку.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я хранитель печати. Моя работа состоит в том, чтобы не позволять вам обоим превращать семейные скандалы в юридические катастрофы.

— Удаётся?

— Пока плохо.

Мы спустились вместе.

Ортан стоял во дворе возле ворот.

Наверное, Харса успела сообщить, что мне нужен экипаж. Или он увидел сумку из окна. Я уже приготовилась к новому спору, но он лишь отдал распоряжение запрячь карету и остался ждать у стены.

Когда я подошла, его взгляд скользнул по воротнику.

Он заметил отсутствие знака.

— Харса забрала?

— Да.

— Договор?

— Пока остаётся.

Ортан кивнул.

— Хорошо.

— Не говори так, словно рад.

— Я рад, что ты не принимаешь два больших решения одновременно.

— Вот опять.

— Что?

— Оцениваешь мои решения.

Он стиснул зубы.

— Я могу иметь мнение, Агния.

— Можешь.

— И могу быть зол.

— Можешь.

— Отлично. Тогда я зол.

Неожиданно мне стало легче.

Вот этого мне не хватало. Живого Ортана, а не человека, который настолько боится повторить ошибку, что превращает каждую фразу в идеальное упражнение по уважению чужих границ.

— На меня?

— На себя. На Кросса. На тебя тоже немного.

— За что?

— За то, что ты прекрасно понимаешь разницу между тем, что сделал он, и тем, почему я не открываю пакет, но сейчас тебе больно, поэтому хочется сделать нас одинаковыми.

Удар попал точно.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки.

— Возможно.

— И всё равно я не открою.

— Знаю.

— Вот и прекрасно.

— Ничего прекрасного.

— Согласен.

Мы оба замолчали.

За воротами подали карету. Страж посмотрел на Ортана, ожидая распоряжения. Я заметила это и почти усмехнулась: несколько дней назад такой взгляд заставил бы меня напрячься.

Ортан тоже заметил.

— Открыть ворота, — сказал он.

Страж медлил.

— Грейр, она...

— Я вижу.

— По старому обычаю жена главы дома после семейного спора...

— В нашем договоре записано полное право выхода без моего разрешения. Ты договор читал?

— Нет.

— Тогда особенно не советую пересказывать мне его содержание.

Страж распахнул створку.

Я посмотрела на Ортана.

Он мог бы сослаться на безопасность дома, на общее правило, на моё состояние после зеркала. Мог хотя бы попросить подождать до утра. Вместо этого сам напомнил человеку у ворот о строке, которую несколько дней назад настоял оставить в нашем договоре.

От этого хотелось одновременно вернуться и уйти ещё быстрее.

— Мне очень хочется тебя остановить, — сказал Ортан, понизив голос. — Чтобы ты это знала.

— Но не остановишь.

— Нет.

— Почему?

В янтарных глазах мелькнуло раздражение.

— Ты правда ещё спрашиваешь?

Я покачала головой.

— Наверное, хотела услышать.

— Тогда услышала.

Он не предложил проводить меня.

Я тоже не попросила.

Когда карета выехала из ворот, Ортан остался стоять во дворе.

Я не оглядывалась до поворота.

А потом всё-таки оглянулась.

Он ещё был там.

Дом для приезжих переводчиков находился на тихой улице позади королевской канцелярии. Четыре этажа, одинаковые окна, маленький внутренний двор и хозяйка, которая знала меня по прежним поездкам. Она удивилась моему появлению без багажа, но профессиональная привычка иметь дело с людьми, прибывающими в столицу накануне переговоров, оказалась сильнее любопытства.

— На сколько ночей? — спросила она.

— Пока на одну.

— Одна комната?

Я невольно рассмеялась.

— Да.

— Что-то смешное?

— Сегодня — очень.

Она выдала ключ.

На лестнице я впервые почувствовала, как сильно устала.

Комната была маленькой: кровать, стол, шкаф, умывальник и окно на крышу соседнего здания. Никаких семейных гербов. Никаких родовых знаков. Ни одной вещи, выбранной мужчиной, который знает мои привычки.

Я поставила сумку на пол и села у окна.

Свобода оказалась удивительно неуютной.

Наверное, я ожидала облегчения. После дома Леонарда орочье представительство действительно стало убежищем. Теперь я ушла и оттуда сама, без погони, без тайного плана, без необходимости доказывать, что имею право переступить порог.

И сидела в чужой комнате, совершенно не понимая, что делать дальше.

На стол я положила два предмета.

Серебряное кольцо Кроссов.

Свою рабочую печать: Агния Кервен.

Знака Грейров при мне больше не было.

Вот и всё, что оставалось от двух браков в этой комнате.

Первый существовал семь лет и теперь разрушался на моих глазах. Второму не исполнилось и недели, а я уже ушла из дома мужа после ссоры о праве распоряжаться моей памятью.

Если в происходящем и была ирония, я больше не находила её смешной.

Я открыла рабочую папку.

Перевод восточного соглашения требовал правок. На полях стояли замечания Ортана, половина из которых раздражала меня ещё утром. Я попыталась работать, но через десять минут поняла, что читаю одну и ту же строку.

Тогда написала Эмме.

«Я сегодня в доме переводчиков возле канцелярии. Со мной всё в порядке. Не приезжай, пожалуйста. Мне нужно побыть одной. Если захочу тебя увидеть, сама напишу».

Перечитала и добавила:

«Да, это действительно я. Можешь проверить по ужасному почерку».

Ответ пришёл меньше чем через час.

«Ужасный почерк подтверждаю. Не приеду. Если передумаешь, я дома».

Я улыбнулась.

Вот как выглядит помощь, когда человек не превращает заботу в захват.

Почему же с Ортаном всё оказалось иначе?

Потому что он дал слово мне.

Я это понимала.

И именно понимание не позволяло злиться чисто.

Два года назад я боялась, что кто-нибудь решит за меня. Поэтому придумала условие, которое должно было пережить даже моё собственное забвение. Ортан сделал ровно то, о чём просила.

Но нынешняя я тоже существовала.

Мне не хотелось становиться заложницей собственной предусмотрительности.

Я подошла к окну.

За крышами виднелась верхушка башни орочьего представительства. Расстояние было небольшим, однако вернуться сейчас означало бы согласиться ждать, пока сама угадаю фразу, придуманную женщиной, которая знала что-то настолько важное, что решила спрятать это даже от себя.

Что могло находиться в пакете?

Связано с Леонардом.

Связано с Ортаном.

Частично связано с первой попыткой уйти.

При этом Ортан утверждал, что между нами тогда не было романа.

Я верила ему.

Пока верила.

От этого возникал следующий вопрос: что могло быть настолько опасным, что прежняя я не захотела позволить даже Ортану рассказать?

Думать об этом становилось невыносимо.

Я вернулась к столу и взяла кольцо Кроссов.

Ещё вчера оно вернуло мне плен и первую измену Леонарда. Я могла поехать в старый дом и потребовать оставшуюся память. Леонард теперь соглашался отдавать её частями. Возможно, среди утраченного года была и нужная фраза.

Эта мысль остановила меня.

Получалось, чтобы открыть пакет Ортана, мне снова требовался Леонард.

Два мужчины держали два разных ключа от моей жизни.

Я положила кольцо обратно.

Нет.

Сегодня я не пойду ни к одному.

У меня была хотя бы одна ночь, которая принадлежала только мне.

Я спустилась вниз ближе к вечеру, потому что оставаться в комнате стало тяжело. Во дворе дома переводчиков стояли две дорожные кареты, из одной выгружали ящики с бумагами. Несколько знакомых канцелярских писцов прошли мимо, поздоровались и, к счастью, не стали спрашивать, почему я здесь.

Я вышла на улицу.

Хотела пройти до набережной, вернуться и лечь спать раньше, чем голова начнёт снова собирать невозможную загадку.

На углу возле канцелярии стоял Леонард.

Я остановилась.

Он увидел меня одновременно.

Первой мыслью было: нашёл.

Страх вспыхнул так быстро, что я уже собиралась развернуться, когда заметила рядом с ним молодого чиновника с папкой. Леонард что-то подписал, вернул документы, и тот ушёл к зданию канцелярии.

Значит, он не ждал меня.

По крайней мере, не здесь.

Леонард тоже понял, что я испугалась.

Он остался на месте.

— Я не знал, что ты здесь, — сказал он с расстояния.

— Очень удачное совпадение.

— Для меня — да. Для тебя, судя по лицу, нет.

Я могла уйти.

Он бы не остановил. В этом почему-то была уверена.

Вместо этого спросила:

— Что ты делал в канцелярии?

— Совет запросил дополнительные семейные документы. Я привёз.

— По нашему делу?

— Да.

— И?

— Они хотят вынести решение через два дня.

Я не знала.

Последние сутки полностью заняла память.

— Что ты просишь у совета сейчас?

— Ничего нового. Признать орочий договор отдельным союзом и закончить наш брак по человеческому праву без обвинения тебя в неспособности принимать решения.

Я всмотрелась в его лицо.

— Ты больше не оспариваешь прекращение?

— Нет.

— Когда решил?

— Сегодня.

— После зеркала?

Леонард кивнул.

— После того, как услышал себя.

Я почувствовала боль, которую уже начинала узнавать как постоянную часть разговоров с ним. Каждый раз он говорил то, что мне хотелось услышать месяцы назад.

— Поздно.

— Знаю.

— Ты всё время знаешь это слишком поздно.

Он усмехнулся без радости.

— Тоже знаю.

Я отвернулась к набережной.

— Ты идёшь куда-то? — спросил Леонард.

— Пройтись.

— Могу уйти в другую сторону.

Я посмотрела на него.

Ни просьбы поговорить.

Ни попытки использовать случайную встречу.

Это было настолько непохоже на человека из забытых месяцев, что я не знала, радоваться или злиться.

— Пройдёмся, — сказала я.

Леонард не скрыл удивления.

— Уверена?

— Если ещё один мужчина сегодня спросит меня, уверена ли я, я начну кусаться.

— Тогда промолчу.

Мы пошли к реке.

Расстояние между нами оставалось таким, чтобы рука случайно не коснулась руки. Леонард подстроил шаг под мой, как делал сотни раз, и эта знакомая мелочь мгновенно вернула несколько мирных вечеров: мы выходили после приёмов, ругали придворную музыку, обсуждали мою работу, спорили, кто первым заметил ошибку в речи посла.

Я больше не пыталась отталкивать такие воспоминания.

Они принадлежали мне.

— Ты ушла от Грейра? — спросил Леонард спустя несколько минут.

Я остановилась.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. У тебя нет знака его дома.

Я машинально коснулась воротника.

— Наблюдательный.

— Семь лет практики.

— Не используй это.

— Что?

— Нашу близость как преимущество.

Он помолчал.

— Хорошо.

Мы снова пошли.

— Я не расторгла договор, — сказала я сама. — Только ушла из представительства.

— Понятно.

— Не спросишь почему?

— Хочу. Но ты расскажешь, если захочешь.

Я рассмеялась.

— Вы с Ортаном тайно учитесь друг у друга?

Леонард поморщился.

— Надеюсь, нет.

— Очень дипломатично.

— Я стараюсь.

Какое-то время мы шли молча. Река темнела, вдоль набережной зажигали фонари. Городской шум здесь становился мягче, и мне неожиданно вспомнилось, как в первые годы брака мы считали деньги до следующего жалованья и всё равно раз в неделю приходили сюда гулять, потому что это ничего не стоило.

Леонард, похоже, вспомнил то же.

— На том углу раньше продавали горячие пироги, — сказал он.

— Ты однажды потратил последние две монеты.

— Ты сказала, что голодна.

— А потом сам съел половину.

— Семейный бюджет требовал справедливости.

Я улыбнулась.

И тут же почувствовала вину.

Леонард заметил.

— Не надо.

— Что?

— Стыдиться того, что тебе смешно рядом со мной.

— Я не стыжусь.

— Врёшь.

Я посмотрела на него.

— Ты всё ещё уверен, что видишь меня насквозь?

— Нет.

Ответ пришёл сразу.

— Именно это я и пытался сказать. Раньше был уверен. Сейчас понимаю, что годами видел только ту часть, которая укладывалась в моё представление о тебе.

Опасность заключалась именно в том, что его слова звучали правильно. Я снова пошла.

— Сегодня Ортан отказался отдать мне часть прошлого.

Леонард не сразу ответил.

— Почему?

— Два года назад я оставила у него пакет и условие. Теперь не помню фразу, после которой он обязан его отдать.

— Значит, тот пакет всё ещё существует.

Я повернула голову.

— Ты знал?

Леонард остановился.

— О пакете — нет. Знал, что на третьей встрече ты передала Грейру что-то. Мой человек видел тебя возле представительства.

Я почувствовала, как возвращается холод.

— Твой человек следил за мной?

Он не стал отрицать.

— Тогда — да.

— Тогда?

— Два года назад. Когда понял, что ты ищешь орочий способ уйти.

— И после этого ты приехал раньше моей встречи с западным домом.

— Да.

Вот откуда он узнал.

Ортан два года ломал голову, а ответ оказался таким простым.

— Ты следил за собственной женой.

— Да.

— И ещё называешь это любовью?

Леонард закрыл глаза.

— Сейчас уже не называю.

Я хотела уйти.

Он не удержал.

Только произнёс:

— Агния, я не рассказывал об этом раньше, потому что ты не спрашивала, откуда узнал.

Я развернулась.

— Это должно звучать лучше?

— Нет. Я пытаюсь больше не подбирать оправдания.

Я смотрела на него, и гнев постепенно уступал чему-то более тяжёлому.

— Ты понимаешь, что Ортан не виноват?

— В чём?

— Я спрашивала его, не предупредил ли он тебя. Он сказал, что нет. Я не знала, верить ли.

— Грейр меня не предупреждал.

— Спасибо хотя бы за это.

Леонард отвёл взгляд.

— Он действительно не отдаёт пакет?

— Нет.

— Что говорит?

— Что дал слово прежней мне.

— И ты ушла.

Я усмехнулась.

— Вот теперь слишком хорошо меня знаешь?

— Ты всегда уходишь, когда чувствуешь, что за тебя решили.

— Раньше не всегда.

Боль на его лице появилась сразу.

— Нет. Раньше я не позволял.

Мы дошли до скамьи возле воды. Я села, потому что ноги внезапно стали тяжёлыми. Леонард остался стоять, пока я сама не указала на свободное место.

Он сел с другого края.

— Знаешь, что хуже всего? — спросила я.

— Боюсь предположить.

— Я понимаю Ортана.

Леонард повернул голову.

— И всё равно злишься.

— Именно. Я сама дала ему инструкцию. Сама заставила поклясться, что он не отдаст пакет, пока не услышу определённую фразу. Он не выбирает удобную версию меня. Выполняет обещание.

— Тогда почему ушла?

Я долго смотрела на тёмную воду.

— Потому что мне всё равно больно. Потому что я устала быть женщиной, вокруг которой мужчины ходят с ключами.

Леонард опустил глаза.

— У меня нет права спорить.

— Нет.

— Но ключ от зеркала я могу отдать тебе.

Я повернулась.

— Что?

— Буквально. Ключ от комнаты. Записи. Кольцо уже у тебя. Я могу передать тебе всё, что осталось у меня, и больше никогда не входить туда без твоего приглашения.

— Ты умеешь пользоваться зеркалом. Я — нет.

— Я могу объяснить Харсе или королевскому мастеру порядок обряда при тебе. После этого моё присутствие не понадобится для возвращения большинства воспоминаний.

Это было новым.

— Большинства?

— Там, где я сам выбирал, что забрать, связь идёт через меня. Первое твоё решение можно открыть без моего участия, потому что выбор делала ты. Последующие части сложнее.

— Значит, всё равно нужен.

— Пока да.

— Удобно.

— Ненавижу это не меньше тебя.

Я не поверила последней фразе полностью.

Но и назвать её ложью не могла.

Леонард наклонился, уперев локти в колени.

— Сегодня, когда ты остановила зеркало, я остался там один. Смотрел на него и думал, сколько раз стоял перед ним, уверяя себя, что исправляю один плохой вечер. Я никогда не видел год целиком. Только отдельные решения.

— А я теперь должна увидеть.

— Если захочешь.

— Хочу.

Он поднял голову.

— Всё?

— Да.

Слово удивило даже меня.

Но после сегодняшней ссоры с Ортаном стало ясно: я больше не могу жить, согласовывая настоящее с неизвестными решениями прошлой себя. Мне нужны были все утраченные части, даже если они разрушат последние удобные объяснения.

— Тогда верну, — сказал Леонард.

Я ждала продолжения.

Его не было.

— И ничего не попросишь взамен?

— Нет.

— Даже разговора после?

— Если захочешь — поговорим. Если нет, я уйду.

— Ты сейчас очень стараешься быть другим человеком.

Он усмехнулся.

— Я стараюсь наконец перестать делать то, что считал любовью.

Эта фраза задела.

— А любовь осталась?

Леонард долго смотрел на реку.

— Да.

Честность была тише любого признания.

— Я не умею выключить семь лет только потому, что наконец увидел, во что превратился последний год. И не стану делать вид, что согласился с твоим уходом внутри себя. Я всё ещё хочу, чтобы ты вернулась. Просыпаюсь и несколько секунд думаю, что ты в соседней комнате. Захожу в кабинет и каждый раз вижу пустые полки. Иногда начинаю говорить тебе что-то и вспоминаю, что тебя нет.

Я слушала, не перебивая.

— Но это моя проблема, — продолжил он. — Не твоя обязанность её исправлять.

Вот здесь стало по-настоящему трудно.

Если бы он попросил, я бы отказала.

Если бы обвинил, смогла бы уйти.

Он ничего не требовал.

— Ты хочешь начать заново, — сказала я.

Леонард посмотрел на меня.

— Хочу.

— Наш брак?

— Нет.

Ответ застал врасплох.

— Нет?

— Наш брак в том виде, каким был, закончился в тот момент, когда ты впервые сказала, что уйдёшь, а я решил, что утром ты должна думать иначе. Документ может существовать ещё два дня или месяц. Это уже ничего не меняет.

Я не ожидала услышать эти слова от него.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Вернуть тебе всё.

— И после?

— После я хочу познакомиться с тобой заново.

У меня перехватило дыхание.

Леонард улыбнулся очень слабо.

— Звучит нелепо после семи лет.

— Немного.

— Я не предлагаю сразу вернуться домой. Не прошу снять договор Грейров. Даже не прошу простить меня. Только узнать всю правду и после этого позволить мне однажды пригласить тебя на прогулку.

Я смотрела на человека, которого когда-то хотела любить до старости.

Он не был чужим.

Вот в чём заключалась главная опасность.

— А если после всей правды я возненавижу тебя?

— Тогда хотя бы будешь ненавидеть, зная за что.

— А если не возненавижу?

Его взгляд стал внимательнее.

— Тогда решишь, что делать с этим сама.

Я закрыла глаза.

Несколько недель назад именно такой ответ спас бы наш брак.

Возможно.

Или уже было поздно.

— Я вспоминала тебя после плена, — сказала я. — Сегодня. Как ты сидел на ступеньках и ждал, пока я сама подойду. Как спал возле кровати. Как отказался от зеркала, пока я не настояла.

Леонард молчал.

— Ты умел ждать моего решения.

— Да.

— Что произошло с тем человеком?

Он провёл пальцами по краю скамьи.

— Испугался, что однажды твоё решение будет не в его пользу.

— И поэтому перестал считать его решением.

— Да.

— Это чудовищно.

— Да.

Ни одного возражения.

Мне стало страшно от того, насколько сильно хотелось поверить, что он действительно понял.

Я провела здесь семь лет.

С Ортаном — несколько дней.

Да, два года назад у нас были три разговора, но даже они не могли сравниться с жизнью, которую я делила с Леонардом. Он знал, как я смеюсь, когда по-настоящему весело, как ругаюсь на плохие переводы, какое окно открываю первым утром, в каком месте оставляю закладку в книге. Я знала каждую складку его лица, привычку перебирать пальцами край манжеты во время сложных разговоров, то, как меняется голос, когда он устал.

А Ортан?

Ортан держал закрытый пакет.

Глупая мысль.

Несправедливая.

И всё же сегодня она болела.

— Ты можешь вернуть не только плохое? — спросила я.

— Конечно.

— Леонард, я говорю о том годе, который исчез кусками. Там ведь были обычные дни.

Он долго не отвечал.

— Были.

— Хорошие?

— Да.

Внутри что-то дрогнуло.

— Какие?

— Я не хочу рассказывать вместо памяти.

— Один пример.

Он подумал.

— Твой день рождения прошлой зимой.

Я нахмурилась.

— Я его помню.

— Утро помнишь. Вечер тоже. Между ними нет четырёх часов.

Я попыталась восстановить день.

Действительно. Завтрак. Подарок Леонарда — редкий словарь западного наречия. Потом работа в канцелярии. Вечером Эмма и несколько друзей за нашим столом.

А день?

Пустота, которую я никогда не замечала.

— Что там было?

— Мы уехали из города. Ты хотела увидеть старый мост после снегопада. Потом поругались.

— Из-за памяти?

— Да.

— И ты убрал весь день?

— Не собирался. Зеркало захватило связку вокруг выбранного разговора. Я понял позже.

Я почувствовала ярость.

— Значит, даже счастливое забирал вместе с тем, что мешало.

— Да.

— Что было до ссоры?

Леонард закрыл глаза.

— Ты заставила меня спуститься на лёд, хотя я сказал, что он выглядит ненадёжно. Потом сама испугалась треска и потребовала немедленно вернуться. Я смеялся. Ты заявила, что муж обязан поддерживать разумные страхи жены, а не пользоваться ими для развлечения.

Я увидела картинку так ясно, что на секунду показалось: помню.

Не помнила.

Но это были мы.

Могли быть.

— Ещё.

— Агния.

— Ещё один.

Он назвал весенний день, о котором у меня сохранилось только утро. Мы ездили выбирать подарок Эмме, два часа спорили в книжной лавке, потом Леонард купил мне старое издание орочьих баллад, которое я считала неоправданно дорогим. Вечером произошла ссора из-за моих записей, и несколько часов исчезли вместе с ней.

Чем больше он говорил, тем сильнее я понимала масштаб потери.

Леонард отнимал не только боль.

Не только доказательства.

Он вырезал из нашей жизни целые куски, внутри которых оставались смех, разговоры, работа, случайные прикосновения, возможно, сотни мелочей, делавших семь лет именно нашими.

Я заплакала.

Без рыданий. Слёзы потекли сами, и я сердито вытерла их ладонью.

Леонард дёрнулся ко мне и остановился.

Раньше он бы обнял.

Сейчас ждал.

Я заметила это.

Конечно, заметила.

— Ты украл даже счастье, которое пытался сохранить.

Он опустил голову.

— Да.

— Ненавижу тебя.

— Знаю.

— И люблю того идиота, который боялся моря.

На этот раз его лицо исказилось.

— Знаю.

— Перестань знать всё.

— Прости.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— И это тоже.

Он сидел рядом, не прикасаясь.

Мне нужно было сделать всего одно движение.

Я могла положить голову ему на плечо, как делала тысячи раз. Он не оттолкнул бы. Наверное, даже не обнял бы, пока я сама не попросила.

И именно эта мысль заставила меня понять, насколько близко подошла к краю.

Не к возвращению в старый брак.

К желанию попробовать снова.

— Если я соглашусь вернуть всё, — сказала я, — это не значит, что возвращаюсь к тебе.

— Я понимаю.

— Если после этого решу остаться с Ортаном...

Его челюсть напряглась.

Вот она, живая реакция. Настоящая.

— Это будет твоё решение.

— Тебе не нравится.

— Ненавижу.

Я удивлённо посмотрела.

Леонард криво усмехнулся.

— Ты сказала, что устала от правильных ответов?

— Откуда знаешь?

— Не знаю. По лицу.

— Очень смешно.

— Я действительно ненавижу мысль, что ты выберешь Грейра. Могу перечислить двадцать причин, почему это ужасная идея, и половина окажется разумной. Но это ничего не меняет.

— Уже лучше.

— Я учусь.

Та же фраза.

Ортан тоже говорил: я учусь.

Два мужчины, которые совершали ошибки и теперь пытались стать лучше рядом со мной.

Как мне было понять, кто из них действительно изменится, а кто просто научится подбирать правильные слова?

Наверное, никак.

И это тоже придётся выбирать без гарантии.

— Завтра, — сказала я.

Леонард замер.

— Что завтра?

— Я хочу вернуть остальную память.

Надежда на его лице появилась мгновенно, и я тут же подняла руку.

— Всю. Без отбора. Без «это тебе пока не нужно». Без решений за меня.

— Хорошо.

— Харса будет там.

— Хорошо.

— И я хочу, чтобы Ортан тоже присутствовал.

Теперь пауза всё-таки возникла.

— Если он согласится.

— А ты?

Леонард посмотрел на реку, затем кивнул.

— Я тоже.

Я выдохнула.

Решение ощущалось огромным, но правильным.

— После этого, — продолжил Леонард, — я отдам тебе ключи от старого дома и все записи о зеркале.

— Хорошо.

— И подпишу согласие на прекращение человеческого брака, если совет потребует отдельного документа.

Я повернулась к нему.

— Даже если хочешь начать заново?

— Если когда-нибудь у нас и появится что-то новое, я не хочу, чтобы это существовало потому, что старый документ удерживает тебя рядом.

Сердце сжалось.

Вот он.

Тот Леонард, которого я любила.

Или мужчина, научившийся говорить его голосом после того, как почти потерял меня.

Я пока не знала.

Но впервые допустила мысль, что однажды действительно смогу узнать.

Не вернуться.

Начать с нуля, как он предложил.

С прогулки.

С разговора.

С возможности сказать «нет» и увидеть, что он сделает после этого.

Наверное, Ортан был прав в одном: плохой выбор тоже принадлежит мне.

И если я захочу дать Леонарду шанс, никто не должен отнимать его только потому, что боится за меня.

Даже я сама.

— Ты почти убедил меня, — сказала я.

Леонард чуть улыбнулся.

— В чём?

— Что люди действительно меняются.

— Я ещё ничего не доказал.

— Правильный ответ.

— Проклятие дипломата.

Я поднялась со скамьи.

Ночь окончательно опустилась на набережную. Нам пора было расходиться, пока знакомое тепло не превратилось в решение, которое я не готова принимать сегодня.

Леонард встал тоже.

— Проводить?

— Нет.

— Хорошо.

Я сделала несколько шагов и остановилась.

— Леонард.

— Да?

— Ты знаешь, что я могла оставить Ортану два года назад?

Его лицо стало серьёзнее.

— Нет.

— Совсем ничего?

— Я знал, что вы разговаривали. Знал про западный дом. После того как проследил за тобой, видел, что ты заезжала к Грейру. Содержимое пакета мне неизвестно.

— Он связан с тобой.

— Это неудивительно.

— И с Ортаном.

Вот теперь Леонард напрягся.

— Что он сказал?

— Только это.

— И отказывается отдавать.

— Потому что я сама заставила его пообещать.

Леонард помолчал.

— Тогда, возможно, стоит подождать до завтра. Когда вернутся остальные воспоминания, ты можешь вспомнить нужную фразу сама.

Это было разумно.

Я кивнула.

— Возможно.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Только не пытайся открыть этот пакет любой ценой сегодня.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Ты только что вернула плен и первый год провалов. Хватит на один день.

— Ты снова решаешь?

— Нет. Советую.

Он заметил моё выражение и добавил:

— И, возможно, Грейр прав, что не нарушает твоё собственное условие.

Я удивилась.

— Вот этого не ожидала.

— Я тоже.

— Ты защищаешь Ортана?

— Нет. Мне просто неприятно признавать, что именно в этом он поступает лучше меня.

Я улыбнулась.

— Сегодня ты полон сюрпризов.

— Не привыкай.

Это тоже было знакомо.

Не фраза целиком, а ощущение разговора, в котором я снова могла шутить с Леонардом, не предавая себя.

Я развернулась к дому переводчиков.

И тогда он сказал мне вслед:

— Агния.

Я обернулась.

— Что?

Леонард стоял под фонарём, знакомый до боли. Мужчина, с которым я собиралась состариться. Человек, который однажды спас меня от прошлого по моей просьбе, а потом годами решал, какую правду мне разрешено сохранять. Сегодня он обещал вернуть всё и отпустить, даже если после этого я выберу другого.

— Не мучай себя из-за пакета, — произнёс он. — Ты ведь сама когда-то решила его закрыть. Возможно, для этого была причина.

Я ничего не ответила.

В груди появилось странное давление.

Не страх.

Узнавание.

Леонард продолжил, и мир вокруг меня едва заметно качнулся ещё до того, как он договорил.

Белая стена.

Моя рука на дверной ручке.

Серебряное кольцо.

Леонард напротив меня — моложе на два года, взволнованный, упрямый.

Его голос.

Та же интонация.

Я уже слышала эти слова.

И после них произошло что-то, чего сейчас не помнила.

Леонард посмотрел мне в глаза.

— Иногда человеку лучше не помнить правду.