Слова Леонарда ещё звучали над набережной, когда настоящее отступило.

Я успела увидеть фонарь за его плечом, тёмную воду между каменными опорами и собственную тень на мостовой. Потом всё это разом потеряло значение, потому что фраза, произнесённая им сейчас почти рассеянно, уже существовала в моей памяти. Не похожая фраза, не общий смысл, который можно было услышать десятки раз от разных людей. Именно эти слова, с тем же усталым убеждением человека, уверенного, что говорит разумную вещь.

«Иногда человеку лучше не помнить правду».

Два года назад Леонард стоял передо мной в коридоре нашего дома. За его спиной белела стена, моя ладонь лежала на дверной ручке, а серебряное кольцо давило на палец так сильно, что я пыталась незаметно повернуть его камнем внутрь.

Я уже знала о зеркале.

Знала значительно больше, чем несколько дней назад, когда впервые пришла к Ортану с рисунком родового знака. К тому моменту Леонард признался, что использовал семейную магию без моего разрешения, а я сказала ему, что следующий такой случай станет последним днём нашего брака. Он обещал остановиться. Я хотела поверить, потому что за пять лет до этого он действительно услышал меня, сопротивлялся моей просьбе убрать воспоминание о плене и согласился лишь после того, как я повторяла своё решение снова и снова.

И всё же теперь мы снова спорили.

— Я спросила тебя о вчерашнем вечере, — говорила я. — Один вопрос, Леонард. Почему ты не можешь на него ответить?

Он стоял в нескольких шагах и выглядел измученным. В моей памяти это лицо ещё не было лицом человека, от которого я окончательно решила уйти. Я всё ещё видела мужа, с которым прожила пять лет счастливо, и отчаянно пыталась совместить его с человеком, способным взять из моей памяти разговор только потому, что ему не понравилось моё решение.

— Потому что любой ответ заставит тебя копать дальше.

— Я и так буду.

— Зачем?

— Потому что это моя жизнь.

— Мы уже говорили об этом.

— И часть разговора исчезла.

Леонард провёл ладонью по волосам. Я помнила, что ещё несколько месяцев назад этот жест означал усталость после особенно тяжёлых переговоров. Теперь я следила за ним так, как следят за паузами незнакомого дипломата, пытаясь понять, что он собирается скрыть следующими словами.

— Агния, ты сама не представляешь, сколько хорошего получила после первого обряда.

— Представляю. Я же прожила эти годы.

— Тогда почему не можешь оставить прошлое там, где оно было?

— Потому что я передумала.

Он закрыл глаза.

Именно эта часть разговора вернулась сейчас особенно ясно: не крик, не угроза, не попытка схватить меня. Леонард говорил спокойно, и оттого сказанное звучало страшнее.

— Иногда человеку лучше не помнить правду.

Я отпустила дверную ручку.

— Кому лучше?

Он нахмурился.

— Что?

— Человеку или тому, кто рядом с ним?

— Агния…

— Мне пять лет было легче, да. Я сама этого захотела. Но сейчас я говорю тебе, что хочу помнить, а ты всё ещё объясняешь, почему мне будет лучше иначе. Значит, речь уже не обо мне.

— Я видел тебя после плена.

— И теперь хочешь навсегда оставить меня той женщиной, которая появилась после зеркала, потому что с ней тебе спокойнее.

— Это несправедливо.

— Возможно. Тогда докажи.

Он поднял на меня глаза.

— Как?

— Больше ничего не трогай. Что бы я ни сказала. Куда бы ни пошла. Даже если решу, что ненавижу тебя.

— Ты не ненавидишь меня.

— Пока нет.

Леонард побледнел.

Я помнила, как больно мне стало от собственной жестокости. Даже в тот день я любила его и мгновенно пожалела о фразе. Хотела подойти, взять за руку, объяснить мягче. Пять лет совместной жизни приучили меня беречь этого человека почти так же естественно, как себя.

Но именно тогда я впервые не сделала этого.

— Сегодня я уйду на несколько часов, — продолжила я. — Одна.

Его лицо изменилось.

— Куда?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что хочу проверить, сможешь ли ты пережить несколько часов, не зная, где я и что решаю.

— Это проверка?

— Назови как хочешь.

— Агния, мы не дети.

— Тогда не веди себя так, словно я должна отчитываться перед тобой за каждый шаг, чтобы ты мог вовремя исправить то, что тебе не понравится.

Он сделал движение ко мне и остановился, увидев, как я напряглась.

Сейчас, стоя на набережной напротив Леонарда, я знала продолжение. Знала, куда ушла в тот вечер.

К Ортану.

Воспоминание переместило меня из домашнего коридора к восточным воротам так легко, как иногда память соединяет два события, между которыми прошло несколько часов. Было холодно. Я прятала руки в рукава плаща, а под тканью на груди ощущала небольшой свёрток.

Тот самый пакет.

Внутри представительства горели огни, хотя большая часть служащих уже разошлась. Ортан встретил меня внизу, возле лестницы, и выглядел человеком, которому очень хотелось спросить, почему человеческая переводчица второй раз за неделю появляется у его дверей после наступления темноты.

— Если вы снова пришли выяснять, считаю ли я ваш план безрассудным, ответ не изменился, — сказал он.

— Я пришла не за вашим мнением.

— Уже лучше.

— Мне нужно, чтобы вы кое-что сохранили.

Я достала пакет.

Ортан посмотрел на него, но не протянул руку.

— Что внутри?

— Письмо.

— Кому?

— Мне.

Он поднял бровь.

— Вы принесли письмо себе и хотите отдать его мне.

— Когда вы повторяете это таким тоном, звучит глупо.

— Я пока ничего не добавлял.

— Именно поэтому раздражаете.

Его рот дёрнулся, но улыбка не появилась.

— Зачем мне хранить ваше письмо?

Я оглянулась на входную дверь. Страж находился достаточно далеко и не мог слышать разговор, однако всё равно предложила перейти в помещение, где нас никто не прервёт.

Ортан отвёл меня в небольшую архивную комнату. Именно её он называл второй нашей частной встречей, хотя теперь я понимала: в памяти два разговора соединились. Я уже бывала здесь раньше, видела длинные полки и деревянные ящики, спорила с ним о старой записи Кроссов. Сегодня пришла с готовым решением.

— Леонард узнает, что я собираюсь говорить с западным домом, — сказала я.

— Откуда?

— Не знаю. Но узнает.

— Уверены?

— Нет. Поэтому и пришла.

Ортан опёрся бедром о край стола.

— Объясните нормально.

Я сжала пакет.

— После первого нашего разговора я проверила ещё несколько дат. После второго нашла подтверждение у управляющей дома Кроссов. Леонард уже однажды забрал из моей памяти разговор без разрешения. Я заставила его признаться. Он обещал, что больше этого не сделает.

— И вы ему верите?

Вопрос разозлил.

— Я люблю его.

— Я спросил другое.

— А для меня это связано.

Ортан вздохнул.

— Вы опять отвечаете на тот вопрос, который удобнее.

— А вы опять разговариваете со мной так, словно мы знакомы десять лет.

— За последние дни вы рассказали мне о своём браке больше, чем большинство знакомых рассказывает за десять лет.

Мне нечего было возразить.

Я положила пакет на стол.

— Вчера Леонард сказал, что иногда человеку лучше не помнить правду.

Ортан перестал выглядеть раздражённым.

— После того, как уже признал вмешательство?

— Да.

— И вы всё ещё живёте с ним.

— Да.

— Почему?

— Потому что я пока не готова уйти.

Он хотел что-то сказать, но я подняла ладонь.

— Именно поэтому мне не нужен ещё один человек, который объяснит, что я должна сделать. Я знаю, как это выглядит. Знаю, что со стороны всё проще. Если бы такую историю рассказала мне Эмма, возможно, я бы сама потребовала, чтобы она немедленно собрала вещи. Но это моя жизнь. Я прожила с Леонардом пять лет после первого обряда. Он был рядом после плена, когда я сама не выносила себя. Я любила его до зеркала, после зеркала и люблю сейчас, когда мне страшно рядом с ним. Я не могу вырвать всё это из себя за один вечер.

Ортан смотрел на меня дольше обычного.

— Я не стану вас вытаскивать из дома силой.

— Этого мало.

— А чего вы хотите?

Вот тогда я впервые произнесла слова, которые сегодняшняя я столько времени пыталась угадать.

— Я хочу выбрать свободу сама.

Память ударила сильнее.

Я стояла у архивного стола два года назад, слышала собственный голос и знала значение каждого слова.

Ортан тоже услышал.

Он посмотрел на пакет.

— И при чём здесь письмо?

— Если Леонард снова использует зеркало, я могу забыть этот разговор. Могу забыть вас, записи, западный дом и даже то, что решила уйти. Я уже знаю, что такое возможно.

— Тогда оставайтесь здесь сегодня.

— Нет.

— Почему?

— Потому что, если останусь только из страха, завтра могу решить, что вы меня уговорили. А если проснусь без этих воспоминаний и вы расскажете всё сразу, я могу вам не поверить.

— Вы хотите вернуться к человеку, которого подозреваете в том, что он способен снова забрать вашу память?

— Я хочу вернуться в собственный дом и посмотреть, что он сделает после моего прямого запрета.

Ортан выругался на орочьем.

Я автоматически поправила:

— Последнее слово в этой фразе означает немного другое.

Он уставился на меня.

— Вы сейчас исправляете моё ругательство?

— Профессиональная привычка.

— Вы невозможная женщина.

— Поэтому и выбрала вас.

— Пока это звучит как оскорбление.

— Вы мне не нравитесь.

В его глазах мелькнуло искреннее удивление.

— Теперь стало лучше.

— Именно поэтому вам можно доверить пакет.

— Объясните эту выдающуюся логику.

Я положила ладонь на письмо.

— Человек, который любит меня, уже однажды решил, что имеет право спасти меня против моей воли. Если я отдам это Эмме, она может прибежать ко мне домой. Если обращусь к королю, меня начнут спасать советом. Если выберу кого-то, кому я нравлюсь, он может решить, что знает, где мне безопаснее. Вы считаете меня упрямой человеческой переводчицей, которая мешает вам на переговорах.

— Иногда вы ещё полезны.

— Вот поэтому.

Ортан смотрел на меня с таким выражением, что нынешней мне захотелось одновременно рассмеяться и заплакать.

— Значит, ваше главное требование к хранителю тайны — отсутствие симпатии?

— И умение держать слово.

— Это уже звучит разумнее.

— Вы держите?

— Обычно.

— Мне нужно не обычно.

Он перестал шутить.

— Что именно вы хотите от меня?

Я развязала наружную нить на пакете, но печать не тронула. Внутри лежало письмо, которое я написала несколькими часами раньше, сразу после разговора с Леонардом. Я знала это теперь так же уверенно, как помнила собственную комнату. На последней странице была фраза для будущей меня.

Я достала узкую полоску кожи.

— Закройте этой лентой строку на пакете. Так, чтобы прочитать её можно было только после того, как вы решите отдать письмо.

— Зачем?

— Потому что фразу нельзя мне подсказать.

— Какую?

Я показала.

На бумаге моим почерком стояло:

«Отдать мне, только если я сама скажу: “Я хочу выбрать свободу сама”».

Ортан прочитал и нахмурился.

— Это бессмысленно. Если вы забудете, откуда возьмётся фраза?

— Из меня.

— Очень убедительно.

— Я серьёзно. Если однажды приду к вам только потому, что испугалась Леонарда, не отдавайте. Если потребую письмо, потому что вы расскажете мне половину этой истории и я разозлюсь, тоже не отдавайте. Я должна сама прийти к той же мысли.

— А если не придёте?

Я помолчала.

Тогда этот вопрос тоже был страшным.

— Значит, ещё не готова.

— Или Кросс снова заберёт у вас столько, что вы никогда не найдёте дорогу обратно.

— Возможно.

— И вы предлагаете мне смотреть на это?

— Да.

— Вы понимаете, чего просите?

— Лучше вас.

Ортан отошёл от стола и несколько раз прошёл вдоль полок. В памяти он был таким же, каким я знала его сейчас: большой, сердитый, с привычкой сжимать челюсть, когда собственные чувства мешали тому, что он считал правильным.

— Нет, — сказал он наконец.

— Что нет?

— Я не хочу давать такое обещание.

— Почему?

— Потому что, если через неделю вы придёте сюда и не вспомните ни одного нашего разговора, я буду знать, что произошло. И должен буду стоять перед вами, обсуждать караванные пошлины и делать вид, что ничего не случилось.

— Именно.

— Это жестоко.

— По отношению к вам?

— В том числе.

Я тогда удивилась.

— Вам какое дело?

Ортан несколько секунд молчал.

— Я не люблю, когда рядом со мной творится дрянь, а мне заранее связывают руки.

— Я не связываю. Вы сможете сказать мне правду, если я сама вспомню хотя бы часть и прямо спрошу. Сможете хранить пакет. Сможете подтвердить, что я приходила.

— А если мне покажется, что вы в опасности?

— Предупредите.

— Если не послушаете?

— Оставьте меня делать собственную ошибку.

Его взгляд стал тяжёлым.

— Вы понимаете, что это звучит гораздо проще сейчас, чем будет звучать тогда?

— Да.

— И всё равно требуете?

— Да.

— Почему не попросите меня хотя бы отвезти вас в западный дом сегодня?

— Потому что тогда вы спасёте меня.

— В этом и смысл.

— Для вас.

Он замолчал.

Я подошла ближе к столу.

— Для меня смысл в другом. Я хочу однажды уйти от Леонарда и знать, что это сделала я. Не вы похитили меня из дома, не Эмма спрятала, не король приказал, не другой муж забрал под своё имя. Я сама должна открыть дверь и выйти.

Сейчас я наконец понимала, почему эта фраза была спрятана.

Не ради загадки.

Не для того, чтобы заставить будущую себя заслужить доступ к собственной памяти.

Прежняя Агния пыталась оставить мне единственное решение, которое Леонард не сможет забрать, потому что оно не было записано как последовательность фактов. Оно должно было снова родиться из того же внутреннего места.

Я хочу выбрать свободу сама.

В воспоминании Ортан всё ещё стоял напротив.

— А если вы придёте ко мне однажды и попросите помощи сами? — спросил он.

— Тогда помогите.

— Как отличить?

— Я скажу.

— Что именно?

Я указала на строку.

— Это.

Он снова прочитал фразу.

— Я хочу выбрать свободу сама.

— Нет.

Ортан нахмурился.

— Что?

— Вы не должны её произносить.

— Почему?

— Потому что потом сможете напомнить.

— Агния, это уже издевательство.

— Зато вы запомните.

Он посмотрел на меня так, как сейчас смотрел бы человек, начинающий жалеть, что вообще открыл дверь.

— Хорошо. Я не буду произносить фразу. Не отдам письмо, пока не услышу её от вас без подсказки. Не стану рассказывать о наших частных разговорах, если вы их полностью забудете, пока сами не вспомните хотя бы часть и не спросите. Не потащу вас к королю, к западному дому или куда-либо ещё против вашей воли.

— И не пытайтесь вытащить меня из брака только потому, что считаете это правильным.

— Вы очень хотите заставить меня пожалеть о согласии.

— Пообещайте.

Он опёрся ладонями о стол.

— Хорошо. Не стану.

— Даже если будете уверены, что Леонард опять вмешался в память.

Ортан прикрыл глаза.

— Вы специально выбираете каждое следующее условие хуже предыдущего?

— Пообещайте.

— Если вашей жизни не будет угрожать непосредственная опасность, я не стану принимать за вас решение только потому, что уверен в своей правоте.

— Повторите.

— Нет.

— Ортан.

— Я уже пообещал.

— Мне нужно услышать точно.

Он посмотрел на меня с раздражением, которое нынешняя я знала очень хорошо.

И повторил.

Слово за словом.

Я слушала внимательно. Потом протянула пакет.

Ортан взял его впервые.

— И что в письме?

— Если всё получится, будущая я сама прочитает.

— А если нет?

— Тогда никто.

— Даже я?

— Особенно вы.

— Я начинаю понимать, почему вы выбрали человека, которому не нравитесь.

Я улыбнулась.

— Видите? План прекрасный.

— План отвратительный.

— Зато мой.

Эта фраза вызвала в нём странное выражение. Сейчас я могла назвать его. Тогда не умела.

Уважение.

Смешанное с яростью.

— Есть ещё одно, — сказала я.

— Конечно.

— Если однажды я приду к вам и буду считать, что мы едва знакомы, не обижайтесь.

— Вот это условие выполнить не обещаю.

— Тогда хотя бы не показывайте.

— А это зачем?

Я впервые отвела взгляд.

— Потому что, если Леонард действительно снова заберёт эти дни, я могу потерять не только страх. Я потеряю человека, которому сегодня доверилась.

Ортан перестал улыбаться.

— Мы знакомы несколько дней.

— Знаю.

— И вы пять минут назад сказали, что я вам не нравлюсь.

— Это не значит, что я хочу забывать людей, которые держат слово.

Он взял пакет обеими руками, словно тот внезапно стал тяжелее.

— Я сохраню.

— Спасибо.

Я направилась к двери.

— Агния.

Обернулась.

— Что?

— Если Кросс всё-таки переступит границу и однажды вы сами дойдёте до той фразы, которую спрятали, что тогда?

Я задержала руку на двери.

Ответила не сразу, потому что впервые позволила себе представить этот день.

— Тогда, наверное, я наконец буду готова уйти.

— Куда?

Я улыбнулась.

— Это уже будущая я решит.

Воспоминание не оборвалось. Оно ушло постепенно, оставив мне ещё несколько коротких образов: холодный двор, дорогу домой, серебряное кольцо в ладони и чувство человека, который знает, что, возможно, завтра потеряет всё, сделанное сегодня.

А потом я снова стояла на набережной.

Леонард находился там же, под фонарём. Он не подошёл, хотя, наверное, увидел по моему лицу, что произошло.

Мне понадобилось время, чтобы вспомнить, сколько лет сейчас, где Ортан, почему я сняла знак Грейров и откуда пришла сюда.

Всё вернулось на свои места.

Последние дни тоже.

Первый поцелуй.

Архивная решётка.

Ортан у ворот, приказывающий открыть их, хотя ему хотелось меня остановить.

И фраза.

Я знала её.

— Агния? — позвал Леонард.

Я посмотрела на него.

Два года назад его слова отправили меня к Ортану с письмом для будущей себя. Сегодня те же слова вернули то, что он когда-то забрал.

Жизнь иногда обладала жестоким чувством завершённости.

— Я вспомнила, — сказала я.

Леонард напрягся.

— Что?

— Последнюю встречу с Ортаном. Пакет. Почему я его оставила.

В его лице мелькнула боль, но он не задал вопроса о содержании.

— И фразу?

— Да.

— Значит, поедешь к нему.

Это было сказано без упрёка. Именно поэтому я ответила честно:

— Да.

Леонард кивнул.

Я уже сделала несколько шагов, когда он спросил:

— Сегодня?

— Сегодня.

Он посмотрел в сторону дороги.

— Тогда я не буду тебя задерживать.

Я остановилась.

Ещё несколько часов назад на этой же набережной я впервые допустила, что когда-нибудь смогу позволить Леонарду начать знакомство со мной заново. Эта возможность никуда не исчезла полностью от одного воспоминания. Я по-прежнему знала мужчину, который сидел на ступеньках после моего возвращения из плена, терпеливо ждал и пять лет любил меня так, что я хотела состариться рядом.

Но теперь помнила и женщину, которая два года назад уже поняла главное.

Она не просила будущую себя выбрать Ортана.

Не просила ненавидеть Леонарда.

Она требовала только одного: чтобы следующий шаг снова принадлежал мне.

— Завтра всё остаётся в силе, — сказала я. — Я хочу вернуть остальную память.

— Хорошо.

— И это по-прежнему ничего не обещает тебе после.

— Я понял.

На этот раз я не стала проверять, насколько искренне он это произнёс. Завтра у нас будет достаточно правды.

Я ушла.

В доме переводчиков поднялась в свою комнату лишь для того, чтобы забрать рабочую папку и плащ. Серебряное кольцо Кроссов осталось в маленьком внутреннем кармане сумки. Я секунду смотрела на него, затем закрыла застёжку.

Возвращаться к Ортану я собиралась не ради защиты.

Мне больше не требовалось прятаться этой ночью. Леонард знал, где я нахожусь, и не собирался забирать меня силой. У меня были деньги, работа, комната, Эмма, к которой я могла приехать в любое время, и собственное имя на рабочей печати.

Я могла остаться здесь.

Именно поэтому впервые ясно поняла, что хочу обратно.

Не в дом Грейров как в крепость.

К Ортану.

Эта разница оказалась настолько простой, что я несколько минут стояла посреди комнаты, удивляясь, почему не увидела её раньше.

Карету искать не стала. До восточных ворот было достаточно далеко, но мне хотелось пройти часть пути самой. Ночной город уже успел опустеть, только возле больших улиц ещё встречались экипажи и поздние прохожие. Я шла быстрее обычного, постепенно переставая чувствовать усталость.

Фраза прежней Агнии сопровождала меня весь путь.

Я хочу выбрать свободу сама.

Два года назад свобода означала для меня дверь, через которую я ещё не была готова выйти.

Сегодня дверь уже осталась за спиной.

Теперь свобода означала возможность вернуться.

У ворот представительства стоял тот же старший страж, который несколько дней назад отказывался пропускать меня без записи. Увидев меня, он сначала посмотрел на воротник без родового знака, затем на лицо.

— Госпожа Кервен.

— Добрый вечер.

Он явно хотел спросить что-то ещё, но орочья дисциплина победила любопытство.

— Открыть?

Я улыбнулась.

— Да.

Створка двинулась.

Никто не спрашивал разрешения Ортана.

Я вошла во двор сама.

Большая часть окон уже погасла. Свет оставался в кабинете главы дома, в помещении стражи и на втором этаже возле архивной лестницы. Мне показалось, что Ортан будет работать, потому что после нашей ссоры он вряд ли сумел бы лечь рано.

Я не ошиблась.

Он вышел из кабинета раньше, чем я дошла до лестницы. Наверное, услышал ворота или кто-то успел сообщить.

Ортан остановился в конце галереи.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

На нём была та же рубашка, что днём, только рукава теперь закатаны выше. Волосы выбились из ремешка, лицо выглядело усталым. Я подумала, сколько часов он провёл после моего ухода, зная, что может открыть архив, нарушить одно старое обещание и тем самым вернуть меня быстрее.

Он не сделал этого.

— Ты вернулась, — сказал Ортан.

— Наблюдательный.

Уголок его рта дрогнул, но напряжение не ушло.

— Почему?

Я подошла ближе.

— Сначала в архив.

Он замер.

Потом увидел моё лицо.

— Вспомнила?

— Да.

— Фразу?

— Да.

Ортан закрыл глаза на короткое мгновение.

Я не могла понять, что именно почувствовал: облегчение, страх или то и другое сразу.

— Харсу позвать? — спросил он.

Я задумалась.

— Да.

Не потому, что боялась Ортана. Я хотела, чтобы всё, что касалось пакета, закончилось так же, как начиналось: ясно, без полуправды и без возможности потом спорить о произошедшем.

Харсу нашли в её комнате. Она появилась через несколько минут, уже успев накинуть поверх домашней одежды длинный тёмный плащ, посмотрела на меня и не стала задавать бессмысленных вопросов.

— Архив?

— Архив.

— Я знала, что сегодня спать не придётся.

Ортан бросил на неё взгляд.

— Можешь вернуться.

— После того как вы двое днём едва не расторгли брак возле железной решётки? Даже не мечтай.

Я первая улыбнулась.

Напряжение немного ослабло.

Внизу всё выглядело точно так же, как несколько часов назад. Железный ящик, внутренняя решётка, пожелтевший пакет с моей печатью. Только теперь кожаная полоска, скрывавшая продолжение надписи, уже не раздражала.

Ортан открыл первый замок.

До второго ключа не коснулся.

Повернулся ко мне.

Я смотрела на собственный почерк.

— Я хочу выбрать свободу сама.

В тишине архива слова прозвучали иначе, чем два года назад.

Тогда они были обещанием будущего.

Сегодня стали фактом.

Ортан некоторое время не двигался. Потом достал второй ключ и открыл решётку.

Никаких вспышек родовой магии не произошло. Ни золотого света, ни возвращённого голоса в голове. Он лишь протянул руку внутрь, вынул пакет и положил на раскрытую ладонь.

— Теперь он твой.

Я взяла.

Печать осталась такой, какой я её поставила два года назад.

Ортан отступил.

— Ты не хочешь знать, что внутри?

— Хочу.

— И?

— Если решишь рассказать — узнаю.

Я посмотрела на него.

— После всего этого ты действительно способен не спросить?

— С трудом.

Харса фыркнула.

— Он весь вечер был настолько невыносим, что двое писцов ушли работать в другое крыло.

— Харса.

— Что? Она имеет право знать последствия своих решений.

Я прижала пакет к груди.

— Спасибо.

Ортан нахмурился.

— За что?

— За то, что не открыл.

— Ты попросила.

— Я днём просила обратное.

— И днём очень убедительно объяснила, что думаешь обо мне из-за отказа.

В его голосе появилась горечь.

Я почувствовала, как вина пытается подтолкнуть к поспешному извинению. Но сегодня мне хотелось быть точнее.

— Я не буду извиняться за то, что злилась.

— И не надо.

— Но извинюсь за другое. Я знала, что между тобой и Леонардом есть разница. Даже когда стояла здесь и требовала пакет. Просто тогда мне было легче сделать вид, что её нет.

Ортан молчал.

— Ты мог открыть решётку, — продолжила я. — Знал, что если отдашь пакет, я, возможно, останусь. А если откажешь, могу уйти и не вернуться.

— Знал.

— И всё равно отказал.

— Да.

— Почему?

Он посмотрел так, словно вопрос был несправедливым.

— Ты уже знаешь.

— Хочу услышать нынешний ответ.

Ортан опёрся ладонью о край шкафа.

— Потому что данное тебе слово не должно переставать действовать в тот момент, когда мне становится страшно тебя потерять.

Харса отвернулась к полкам, внезапно обнаружив там что-то крайне интересное.

Мне стало трудно дышать.

Вот эта фраза окончательно разрушила сравнение, за которое я цеплялась весь день.

Леонард однажды получил моё согласие, а потом сохранил его дольше, чем моё право изменить решение, потому что боялся потерять меня.

Ортан сделал противоположное.

Он рискнул тем, что я уйду, именно потому, что боялся повторить это.

— Я прочитаю письмо наверху, — сказала я.

— Хорошо.

— Ты пойдёшь со мной.

Ортан приподнял бровь.

— Это просьба?

— Да.

— Тогда пойду.

Харса шумно выдохнула.

— Наконец-то хоть один разговор сегодня закончился без двери, которой кто-то хлопнул.

— Ещё не вечер, — сказал Ортан.

— Уже ночь.

— Тем более есть время.

Я рассмеялась, и этот смех впервые за день не причинил боли.

Мы поднялись в северное крыло.

Моя комната встретила меня раскрытым шкафом и пустым местом возле стены, где ещё утром стояла дорожная сумка. Остальные вещи остались здесь. Я забрала лишь необходимое, потому что даже в гневе не знала, ухожу ли навсегда.

Теперь это казалось важным.

Ортан остановился у двери.

— Войти?

— Да.

Он сел в кресло возле окна. Я устроилась за столом и положила пакет перед собой.

Печать ломалась тяжело. Воск за два года стал хрупким, но бумага внутри сохранилась хорошо. Там оказалось несколько листов, исписанных с обеих сторон моим почерком.

На первом стояло:

«Агния. Если ты это читаешь, значит, случилось одно из двух. Либо я ошиблась во всём и ты сейчас очень зла на женщину, которая заставила тебя пройти через бессмысленную загадку. Либо Леонард снова добрался до твоей памяти.

Во втором случае прежде всего знай: ты уже находила правду».

Я перестала читать и закрыла глаза.

Ортан сидел напротив, не двигаясь.

— Продолжать? — спросил он.

— Я сама.

Он кивнул.

Я снова посмотрела на письмо.

«Я не знаю, сколько ты потеряла. Возможно, только последние дни. Возможно, значительно больше. Поэтому не стану перечислять всё, что выяснила: если часть памяти сохранилась, ты должна проверить факты сама, а если исчезла, один мой рассказ всё равно не заменит твоего решения.

Главное другое.

Я люблю Леонарда.

Если ты сейчас его ненавидишь, не сердись на меня за эту строчку. Я пишу её для того, чтобы никто, включая тебя, не смог сделать прошлое удобнее. Он был хорошим мужем. После того, что случилось на западе, он месяцами жил рядом так, как мне было нужно. Первый раз к зеркалу привела его я. Я просила забыть. Он сопротивлялся, а я настояла.

Но потом я передумала.

И он не принял новое решение».

Я перевела дыхание.

Ниже буквы становились мельче. Два года назад я явно торопилась.

«Если тебе кажется, что первое согласие оправдывает всё остальное, спроси себя: имеешь ли ты право передумать о собственном прошлом?

Я решила, что имею.

Леонард решил иначе.

Я не знаю, уйду ли от него завтра. Сегодня не смогла. Возможно, через неделю тоже не смогу. Я люблю человека, которого боюсь потерять, и одновременно впервые боюсь, что рядом с ним могу потерять себя.

Поэтому я оставляю это письмо не для того, чтобы приказать тебе бежать.

Если бы хотела приказа, написала бы: “Уходи”.

Я не имею права делать с тобой то же, что сделал он.

Ты должна решить сама».

Я задержала палец на последней строчке.

Ортан по-прежнему ничего не спрашивал.

Я перевернула страницу.

«Грейр знает часть правды.

Он раздражает меня, спорит со всем, что я говорю, и сегодня трижды назвал мой план безрассудным. Именно поэтому я доверила письмо ему.

Если читаешь это, он выполнил обещание.

Скорее всего, ты уже успела на него разозлиться. Я бы разозлилась.

Пожалуйста, не путай его молчание с тем, что делает Леонард. Я запретила Ортану рассказывать наши разговоры, если забуду их полностью. Запретила вытаскивать меня из дома, обращаться к королю и решать, что мне пора уйти, раньше меня самой.

Он был против.

Я настояла.

Знакомая история, правда?

Разница должна проявиться позже.

Если однажды я изменю решение и скажу Ортану это, он обязан услышать нынешнюю меня. Но пакет я оставляю отдельно. Отдать его можно только после фразы, потому что она означает не “я хочу знать”, а “я уже выбрала, чего хочу от собственной жизни”.

Если ты произнесла её сама, значит, я была права хотя бы в одном.

Тебя можно заставить забыть разговор.

Можно убрать день.

Можно сделать так, что ты не вспомнишь человека.

Но нельзя навсегда отнять у тебя дорогу к собственному решению».

Последние строки расплылись перед глазами.

Я моргнула и заставила себя дочитать.

«И ещё.

Не делай Ортана своим спасением.

Если когда-нибудь придёшь к нему, приходи потому, что сама выбрала именно его дом, его помощь или его самого. Не потому, что бежишь от Леонарда.

Мне важно это написать, хотя сейчас мысль о Грейре “как о мужчине” кажется смешной. Если будущая я когда-нибудь покажет ему эту строчку, надеюсь, он не станет слишком доволен собой.

Ты никому не обязана любовью за защиту.

Никому не обязана остаться за то, что тебя отпустили.

Никому не обязана простить за прошлое.

Выбирай каждого человека заново по тому, что он делает, когда твой выбор ему не нравится.

И если однажды сумеешь выйти из двери без того, чтобы кто-то вынес тебя на руках, спрятал, увёз или заставил, сделай для меня одну вещь.

Не оглядывайся из страха.

Оглянись только в том случае, если сама захочешь вернуться».

Под письмом стояла моя подпись.

Агния Кервен.

Не Кросс.

Я долго держала последний лист, не видя букв.

Днём я вышла из ворот Грейров сама.

Ортан стоял там.

Не остановил.

Я оглянулась после поворота.

Не из страха.

Потому что хотела.

И вернулась сегодня по той же причине.

Я опустила письмо на стол.

Ортан смотрел в окно. Он специально отвернулся, пока я читала, чтобы даже выражением лица не вытягивать содержание.

— Там есть про тебя, — сказала я.

Он повернул голову.

— Хорошее?

— Ужасное. Я считала тебя раздражающим.

— Значит, письмо настоящее.

— И безрассудным.

— Вот здесь прежняя ты была особенно разумна.

— Она ещё написала, что, если когда-нибудь покажу тебе одну строчку, ты станешь слишком доволен собой.

Ортан прищурился.

— Какую?

Я протянула ему последний лист.

Он не взял.

— Можно?

— Можно.

Только после этого Ортан прочитал.

Я наблюдала за его лицом. Когда он дошёл до слов о смешной мысли воспринимать его как мужчину, короткий клык показался сильнее.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо говорит.

— Это врождённый недостаток.

Он дочитал.

Улыбка исчезла.

Ортан вернул письмо, затем долго смотрел на мои пальцы, которыми я разглаживала старый сгиб.

— Я не знал, что ты написала.

— Верю.

— Если бы знал, днём было бы легче.

— Мне тоже.

— Но я всё равно не открыл бы пакет раньше.

— Теперь знаю.

В комнате повисло молчание. На этот раз оно не давило.

Я сложила письмо обратно, но пакет больше не запечатывала. Прежней Агнии удалось то, чего она хотела: послание дошло до меня в тот момент, когда я сама смогла произнести ключевую фразу.

Его больше не нужно было прятать.

— Ортан.

— Да?

— Я ушла сегодня не потому, что считала тебя Леонардом.

Он нахмурился.

— Я думал, именно поэтому.

— Часть меня пыталась считать. Так было легче злиться. Но настоящая причина другая. Мне нужно было убедиться, что могу уйти и отсюда.

— Убедилась?

— Да.

— Хорошо.

Я улыбнулась.

— Сейчас можешь это говорить.

— Огромное облегчение.

— И ещё я убедилась, что мне есть куда идти. У меня есть работа. Деньги. Комната в доме переводчиков. Эмма. Я могу завтра снять другое жильё и больше не жить ни с одним из вас.

Ортан слушал очень внимательно.

Я встала.

— Поэтому я вернулась.

Он тоже поднялся, но остался возле кресла.

— Не понимаю.

— Что именно?

— Связь между двумя последними фразами.

— Ты обычно соображаешь быстрее.

— Сейчас мешаешь.

— Чем?

Ортан посмотрел на меня таким взглядом, что вопрос потерял смысл.

Я почувствовала знакомое тепло под кожей и подошла ближе.

— Я вернулась не за защитой.

— Хорошо.

— Не из-за договора.

— Хорошо.

— И даже не потому, что здесь остались мои вещи.

— Агния.

— Что?

— Ты специально заставляешь меня вытягивать каждое слово?

Я остановилась в шаге.

— Возможно.

— Это месть за архив?

— Немного.

— Тогда признаю, заслужил.

Я улыбнулась.

— Я вернулась к тебе, Ортан.

Он перестал дышать на секунду.

Вот это было странно видеть в мужчине, которого редко удавалось застать врасплох.

— Ты уверен, что услышал? — спросила я.

— Боюсь отвечать.

— Почему?

— После сегодняшнего любое толкование твоих слов кажется опасным занятием.

— Тогда не толкуй. Спроси.

Ортан посмотрел мне в глаза.

— Ты хочешь остаться здесь сегодня?

— Да.

— В доме?

— Да.

— Со мной?

Вот теперь очередь молчать пришла мне.

Не потому, что не знала ответа. Слово оказалось значительно более личным, чем все предыдущие.

— Да.

Он сделал шаг.

И остановился.

Это было уже настолько знакомо, что я рассмеялась.

— Ты всегда теперь будешь останавливаться за шаг от меня?

— После того, что ты сегодня устроила, возможно, всю жизнь.

— Очень долго.

— Я терпеливый.

— Не заметила.

— Я два года хранил закрытый пакет.

— Хороший аргумент.

Я сама сократила расстояние.

Ортан не потянулся к моим губам сразу. Его ладонь поднялась к моей щеке и задержалась рядом, пока я не наклонилась к прикосновению.

Только тогда пальцы коснулись кожи.

— Всё ещё можно передумать, — сказал он.

— Можно.

— И?

— Не хочу.

Я поцеловала его первой.

В этот раз не было желания доказать себе, что способна выбрать нового мужчину после Леонарда. Не было страха, что за близостью обязательно придёт право распоряжаться мной. Даже память двухлетней Агнии не толкала в спину.

Она, наоборот, оставила мне право не делать этого.

Я делала.

Ортан обнял меня за талию, и я вспомнила дождливую галерею, где та же рука удержала от падения. Потом белый дворцовый коридор двухлетней давности. Две памяти лежали рядом, но третья создавалась сейчас.

Я вернулась.

Он отпустил меня у ворот.

Я могла остаться в городе.

И всё равно вошла сюда.

От этой мысли поцелуй стал другим — спокойнее и глубже. Я не цеплялась за его рубашку, не ждала вспышки прошлого, не проверяла, остановится ли он. Просто стояла рядом с мужчиной, которого хотела видеть рядом сейчас.

Когда мы отстранились, Ортан не убрал руку с моей талии.

— Агния.

— Что?

— Я хочу сказать одну очень неправильную вещь.

— Наконец-то.

Он улыбнулся.

— Когда ты ушла, мне хотелось поехать следом.

— Знаю.

— Не знаешь. Я дошёл до ворот три раза.

— Харса считала?

— Конечно.

— И что остановило?

Ортан провёл большим пальцем по ткани у моей талии.

— Первый раз — договор. Второй — обещание. Третий…

— Что?

— Понял, что, если ты вернёшься только потому, что я появился у двери, никогда не узнаю, выбрала ли сама.

Мне стало больно от нежности, к которой я ещё не привыкла.

— А если бы не вернулась?

Его лицо стало серьёзным.

— Тогда завтра увиделись бы на переговорах.

— И всё?

— Нет. Мне было бы отвратительно. Я бы злился, ревновал к Кроссу, ругался с Харсой, а потом всё равно отдал бы тебе каждое письмо запечатанным и открыл ворота, если бы захотела уйти к нему.

— Даже после поцелуев?

— Особенно после них.

Я подняла руку и коснулась короткого клыка кончиком пальца.

— Ты очень неудобный мужчина.

— Я предупреждал.

— А я очень неудобная жена.

— Это стало ясно раньше.

— По договору.

— Сейчас эта оговорка звучит подозрительно.

Я улыбнулась и снова поцеловала его.

Позже Ортан ушёл в своё крыло.

Я сама попросила.

Не потому, что жалела о возвращении. Мне хотелось проснуться утром в комнате, где провела последние дни, и убедиться, что выбор не требует немедленно превращать один поцелуй в обещание всей жизни.

Ортан понял.

У двери он задержался.

— Завтра зеркало.

— Да.

— Ты всё ещё хочешь вернуть всё сразу?

Я вспомнила разговор с Леонардом на набережной.

— Хочу.

На лице Ортана появилось беспокойство.

— Я могу сказать, что считаю это плохой идеей?

— Можешь.

— Считаю.

— Учту.

— И всё?

— Ты хотел, чтобы я немедленно передумала?

— Нет. Хотел право поворчать.

— Получил.

Он усмехнулся.

— Тогда спокойной ночи.

— Ортан.

— Да?

— Завтра пойдёшь со мной?

— Если хочешь.

— Хочу.

— Тогда пойду.

Утром первым, что я увидела, был распечатанный пакет на столе.

Вторым — знак Грейров рядом с ним.

Харса принесла его ещё до завтрака и положила возле рабочей печати.

— Я не знала, захотите ли вы носить, — сказала она. — Поэтому принесла, а решайте сами.

Я взяла металлическую застёжку.

Вчера снимала её потому, что мне нужно было отделить дом Ортана от собственной свободы.

Сегодня никакого противоречия не чувствовала.

Я прикрепила знак к воротнику.

Харса удовлетворённо кивнула.

— Ничего не скажешь? — спросила я.

— Я очень стараюсь.

— Это пугает.

— Ортан сказал то же самое.

— Он уже встал?

— Не ложился.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Пытался работать.

— Получилось?

— Судя по количеству испорченной бумаги, нет.

Мне захотелось улыбнуться, но мысль о предстоящем зеркале не позволила полностью расслабиться.

— Сегодняшние переговоры?

— Перенесли на вторую половину дня. Кросс прислал сообщение, что семейный архив будет готов к полудню.

— Леонард уже писал?

— Вам — нет.

Именно в этот момент во дворе раздался голос стража.

Харса посмотрела в окно.

— Беру слова обратно.

Через несколько минут она вернулась с запечатанным конвертом.

Печать Кроссов.

Я протянула руку.

Харса отдала письмо сразу.

Ортан появился в коридоре в тот момент, когда я уже вскрывала конверт. Он увидел отправителя и прошёл мимо, даже не замедлив шага.

— Ортан.

Он обернулся.

— Да?

— Иди сюда.

— Уверена, что письмо не личное?

— Пока не знаю.

— Очень привлекательное предложение.

— Я разрешаю прочитать, если понадобится.

Он подошёл, но не заглянул через плечо. Сел напротив и ждал, пока я сама разверну лист.

Письмо было коротким.

С первой строки я поняла, что Леонард писал его после нашей прогулки.

«Агния.

Ты сказала, что завтра хочешь вернуть всё сразу. Я согласился и не отказываюсь от обещания. Но ночью нашёл в семейной книге предупреждение, которого раньше не видел, потому что оно относится не к удалению памяти, а к полному возвращению нескольких связанных слоёв.

Я обязан сказать тебе до того, как ты приедешь».

Я перечитала последний абзац ещё раз, хотя смысл пока отсутствовал.

Ортан заметил выражение моего лица.

— Что?

— Подожди.

Дальше почерк Леонарда становился менее ровным.

«Когда зеркало возвращает один выбранный фрагмент, как вчера, оно открывает старую связь и оставляет настоящее нетронутым. Но если вернуть сразу весь период, который закрывали много раз и который переплетён с последующими воспоминаниями, возможен обратный разрыв.

В старых записях описаны случаи, когда человек получал утраченное прошлое, но после обряда обнаруживал пробелы в самых новых воспоминаниях.

Я не знаю, произойдёт ли это с тобой.

Не знаю, сколько может исчезнуть.

Возможно, ничего.

Возможно, несколько последних дней или недель».

Пальцы перестали двигаться.

Мне не требовалось читать дальше, чтобы понять.

Но я дочитала.

«Мы можем возвращать память частями. Это займёт больше времени и, судя по записям, уменьшит риск. Ты просила всё сразу, поэтому я всё равно сделаю это, если после этого письма решение не изменится.

Только теперь ты должна выбирать, зная цену.

Если риск окажется реальным, ты можешь сохранить наши семь лет и потерять часть того, что произошло совсем недавно.

В том числе дни после твоего ухода из дома.

В том числе Грейра».

Я опустила письмо.

На столе рядом лежал пакет, который Ортан хранил два года.

Возле моей руки блестел знак его дома.

Я помнила дождь на галерее, его ладонь на талии, первый поцелуй, ссору у архивной решётки и ворота, которые он приказал открыть передо мной. Помнила, как несколько часов назад сама вошла обратно и сказала, что вернулась к нему.

Завтра я могла получить всю свою жизнь.

И забыть, почему решила вернуться.