Письмо Леонарда лежало передо мной, и последняя фраза была страшнее всего, что он написал выше. Вернуть можно было не один обрывок, а целые куски моей жизни, вырезанные из памяти после наших разговоров; среди них находился день, когда я впервые решила сбежать от собственного мужа, и причина этого решения.

Я прочитала оборот ещё раз, хотя слова не менялись.

Потом положила лист на стол и открыла ящик, где хранила серебряное кольцо Кроссов.

Несколько дней я старалась касаться его как можно реже. Сейчас взяла за край и поднесла к утреннему свету. Маленький камень оставался мутно-светлым, серебро ничем не выдавало вещи, которая удерживала где-то целый год моей жизни.

Не сплошной год. Леонард писал о частях, накладывавшихся друг на друга. Дни, разговоры, решения, несколько поездок, мои встречи с Ортаном, попытки уйти, возвращения домой. В памяти всё это было заменено более удобными связками. Я помнила утро и следующий вечер, но между ними могла существовать целая другая Агния, которую потом убирали из моей жизни так аккуратно, что я не замечала шва.

До последних дней.

Теперь Леонард предлагал вернуть мне всё.

Я закрыла кольцо в ладони.

Первым желанием было немедленно согласиться.

Вторым — никогда больше не подходить к зеркалу.

Оба решения казались одинаково продиктованными страхом, а я уже слишком часто позволяла страху говорить быстрее меня.

Поэтому письмо я отнесла Ортану.

Он находился во внутреннем дворе и спорил со старшим стражем из-за размещения людей у восточной стены. Заметив меня, закончил фразу, отдал распоряжение и только потом подошёл.

После вчерашнего поцелуя я ожидала неловкости. Возможно, какого-нибудь осторожного взгляда, который заставит вспомнить, как сама тянулась к нему, сжимая пальцами ткань его рубашки.

Ортан посмотрел на моё лицо и сразу забыл о вчерашнем.

— Что случилось?

Я протянула письмо.

Он не взял.

Я чуть не рассмеялась.

— Можешь прочитать. Разрешаю.

— Лучше произнеси это ещё раз при Харсе.

— Ортан.

— Я учусь на ошибках.

— Иногда доводя окружающих до убийства.

— Харса говорит то же самое.

Он всё-таки принял лист и прочитал. По мере чтения лицо становилось серьёзнее, однако, дойдя до конца, Ортан не высказал ни одного предположения.

Я ждала.

Он вернул письмо.

— И?

— Что?

— Ты обязательно заставишь меня спрашивать?

— Если хочешь моего мнения — да.

— Хочу.

Ортан посмотрел на серебро в моей руке.

— Я бы не доверял Кроссу настолько, чтобы идти туда одной.

— Я тоже.

— Но это не ответ на главный вопрос.

— Какой?

— Хочешь ли ты вернуть память.

Я оглянулась на двор. Несколько орков разгружали телегу возле дальней стены. Харса стояла в галерее и читала какой-то документ, одновременно выслушивая молодого писца. День начинался самым обычным образом.

Только мне предстояло решить, хочу ли я узнать жизнь, которую у меня отняли.

— Да, — сказала я.

Ответ оказался спокойнее, чем ожидала.

Ортан внимательно посмотрел на меня.

— Всё сразу?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Леонард написал «около года». Я не собираюсь получать в голову целый год только потому, что он решил открыть шлюзы. Сначала хочу знать начало.

— Какое именно?

Я сложила письмо.

— Что произошло после того старого несчастья. Почему я вообще попросила убрать первое воспоминание. И что случилось в тот момент, когда моя просьба перестала быть разрешением.

Ортан кивнул.

— Разумно.

— Ты сейчас похвалил моё решение?

— Не привыкай.

— Не успею.

Он улыбнулся краем рта, но я не смогла ответить тем же.

— Поедешь со мной?

Вопрос вырвался раньше, чем я решила, хочу ли его задавать.

Ортан не стал притворяться, что не понимает, куда именно.

— Если хочешь.

— Хочу.

— Хорошо.

Ни «я всё равно собирался», ни «тебе нельзя идти туда без меня».

Только согласие.

Я уже знала, что именно такие мелочи становятся опасно важными.

— Харсу тоже возьмём, — сказала я.

— Боишься остаться между двумя мужьями?

— Больше боюсь, что один из них начнёт вести себя как идиот, а второй решит, что обязан его убить.

— Тогда Харса понадобится, чтобы остановить тебя. Я обычно прекрасно контролирую себя.

Из галереи донёсся её голос:

— Врёшь!

Ортан поднял голову.

— Ты подслушиваешь?

— Ты говоришь во дворе!

Я впервые с момента получения письма засмеялась.

Смех закончился быстро, но помог.

Через час мы уже ехали на Старую улицу.

Я сидела напротив Ортана, потому что рядом сейчас казалось бы слишком близко. После вчерашнего между нами возникло нечто, чему я пока не хотела давать название. Поцелуй не обещал ничего. Именно это делало его ценным.

Ортан не упоминал его.

Я тоже.

Харса ехала рядом со мной и большую часть дороги просматривала бумаги. Только когда старый дом Кроссов показался за поворотом, она закрыла папку.

— Какие правила?

— Правила? — переспросила я.

— Я присутствую как свидетель. Мне нужно понимать, что именно разрешено.

Мне понравилось, что вопрос был задан мне, а не Ортану.

Я подумала.

— Леонард может находиться рядом. Может объяснить, что будет происходить. К кольцу прикасается только после того, как я разрешу. Если я скажу остановиться, всё прекращается сразу.

— А зеркало?

— Я сама решу, когда открыть.

Харса кивнула.

— Грейр?

— Что?

— Ты слышал?

— У меня хороший слух.

— Иногда это не помогает.

— Харса.

— Я уточняю.

Я посмотрела на Ортана.

— И ещё. Если Леонард сделает что-то, чего я не разрешила, не бросайся на него сразу.

Ортан поднял брови.

— А сколько секунд мне подождать?

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Сначала дай мне возможность разобраться самой.

Он не ответил мгновенно.

Вот за это я и доверяла его обещаниям больше красивых согласий. Ортан не изображал человека, которому легко отказаться от вмешательства.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если тебе не будет грозить непосредственная опасность, сначала действуешь ты.

— Спасибо.

— Пока рано благодарить.

У старого дома нас уже ждали.

Берта открыла дверь и при виде Ортана с Харсой побледнела сильнее, чем во время моего предыдущего визита.

— Госпожа... Кервен.

Она всё-таки исправилась.

— Леонард здесь?

— В зеркальной комнате.

— Один?

— Да.

Я отдала плащ.

Берта посмотрела на Ортана, явно не представляя, предложить ли ему оставить оружие. Он сам снял пояс с коротким клинком и передал Харсе.

— Так спокойнее?

Управляющая торопливо кивнула.

Я посмотрела на него.

— Ты всегда настолько хорошо умеешь пугать людей молча?

— Иногда приходится говорить.

— Представляю.

На втором этаже было холоднее, чем я помнила. Старый западный коридор тянулся вдоль узких окон, за которыми серело осеннее небо. Дверь зеркальной комнаты оставалась открытой.

Леонард стоял у окна.

Зеркало за его спиной было накрыто.

Увидев меня, он сначала посмотрел на Ортана, потом на Харсу. Ни раздражения, ни удивления.

— Я рад, что ты пришла не одна.

— Правда?

— Да.

— Несколько месяцев назад ты предпочитал обратное.

Боль мелькнула на его лице, однако спорить он не стал.

— Несколько месяцев назад я был уверен, что имею право исправлять твои решения.

— А сейчас?

— Сейчас знаю, что не имею.

Я вошла в комнату.

Ортан остановился возле двери.

— Ты можешь войти, — сказала я.

— Уверена?

— Да.

Он прошёл к стене напротив зеркала. Харса осталась ближе к выходу, и это расположение мне понравилось: никто не загораживал дверь.

Леонард заметил, куда я посмотрела.

Наверное, вспомнил ту же сцену, что и я: дорожную сумку, мою руку на ручке, кольцо на полу между нами.

— Я ничего не стану делать, пока ты сама не попросишь, — сказал он.

— Тогда начни с объяснения.

Он подошёл к небольшому столу, где лежали две старые книги и несколько листов.

— Я нашёл полный текст записи о зеркале. Оно не уничтожает воспоминания. Оно разрывает путь к ним и удерживает закрытые части через брачный знак.

— Это я поняла из письма.

— Вернуть можно только то, что было забрано. Оно не создаёт новых воспоминаний и не меняет содержание.

— А цена?

Леонард помолчал.

— Возвращение большого объёма будет тяжёлым. Именно поэтому я написал, что ты можешь выбрать часть.

— Я выбрала.

Он посмотрел на меня.

— Что именно?

— Начало. Сначала то событие, после которого я сама попросила тебя об этом. Потом первый случай, когда ты сделал это без моего разрешения.

Лицо Леонарда изменилось.

— Агния...

— Нет. Не советуй мне меньше.

— Я хотел сказать, что эти два воспоминания разделяют годы.

— Я знаю.

— Между ними было много хорошего.

— Я тоже знаю. Уже вспомнила достаточно, чтобы понимать это.

Он опустил глаза.

— Тогда хорошо.

— Как всё происходит?

Леонард подошёл к зеркалу, но ткань не снял.

— Кольцо должно быть связано с отражением. Я касаюсь брачного знака, ты называешь то, что хочешь вернуть, и зеркало открывает соответствующую связку.

— В прошлый раз кто называл, что убрать?

Он застыл.

— Сначала ты.

— А потом?

— Я.

Ортан у стены не шевельнулся.

Харса тоже.

Я была благодарна обоим за молчание.

— И когда убирал без моего согласия, ты сам выбирал воспоминания?

— Да.

— Как?

Леонард провёл рукой по лицу.

— Я думал о разговоре, который хотел... смягчить.

— Не подбирай слово.

Он посмотрел на меня.

— Убрать.

— Хорошо. Так честнее.

— Да.

Я достала кольцо.

Серебро казалось холодным даже через пальцы.

— Кто снимает ткань?

— Ты можешь сама.

Я подошла к зеркалу.

С того момента, когда была здесь в прошлый раз, ничего не изменилось. Тяжёлая тёмная ткань закрывала раму до пола. Я взялась за край и потянула.

Зеркальная поверхность появилась целиком.

В ней отражались четыре человека.

Я впереди. Леонард в нескольких шагах. Ортан возле стены. Харса у двери.

Никогда ещё собственное отражение не казалось мне настолько моим.

Я положила кольцо на нижний выступ рамы.

Серебро отозвалось слабым светом.

Леонард сделал шаг.

Моё тело напряглось раньше мысли.

Он остановился.

— Только после твоего разрешения.

Я несколько раз вдохнула, возвращая себе настоящее.

— Сначала скажи: если я потребую остановиться, ты сможешь?

— Да.

— Даже если процесс уже начался?

— Уберу руку.

— Что тогда?

— Вернётся только то, к чему зеркало успело открыть путь.

Я посмотрела на Ортана.

Он встретил мой взгляд, но ничего не сказал.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась? — спросила я.

— Моё желание сейчас не имеет значения.

— Всё-таки скажи.

Ортан нахмурился.

— Я хочу, чтобы тебе не пришлось делать это вообще. Но раз прошлое существует независимо от того, нравится оно мне или нет, я предпочту, чтобы ты знала его на своих условиях.

Мне хватило.

Я повернулась к Леонарду.

— Подойди.

Он остановился рядом с зеркалом.

Я впервые за несколько дней позволила ему оказаться настолько близко. От его присутствия вернулись тысячи телесных воспоминаний, которым не нужна была магия: как он стоял за моей спиной, когда мы собирались на приём; как поправлял застёжку на платье; как касался плеча, проходя мимо; как мы отражались рядом в спальне и спорили, кто займёт зеркало первым.

Семь лет привычки не исчезали по приказу.

— Я готова, — сказала я.

Леонард протянул руку, но пальцы зависли над кольцом.

Он ждал.

Мне пришлось произнести:

— Сейчас.

Его палец коснулся серебра.

Поверхность зеркала потемнела по краям.

Я увидела себя в отражении — и сразу перестала видеть комнату.

Дорога была сухой и пыльной.

Я сидела в королевской карете напротив Леонарда и раздражённо читала один и тот же абзац уже в четвёртый раз.

— Если ты ещё раз вздохнёшь, я выброшу договор в окно, — сказала я.

Леонард оторвался от своих бумаг.

Он был моложе. Возле виска ещё не было серебряной нити.

— Я ничего не сказал.

— Ты вздыхаешь осуждающе.

— У меня талант.

— Отвратительный.

— Зато ты вышла за меня замуж.

Я поджала губы, возвращаясь к тексту.

Мы были женаты чуть больше года.

И ехали на запад как часть дипломатической миссии.

Дальше воспоминание перескочило.

Город у границы.

Большая площадь.

Спор в канцелярии.

Я переводила для двух сторон, уставших слушать друг друга. Леонард стоял у окна, иногда вмешивался, когда человеческие советники начинали превращать торговый спор в вопрос национальной гордости.

Вечером мы поссорились.

Он хотел, чтобы я утром возвращалась в столицу вместе с частью делегации.

Я отказалась.

— Остался один день, — сказала я. — Завтра встреча с западными старейшинами.

— Пусть переводит Марвин.

— Марвин в степном наречии различает примерно три ругательства и слово «лошадь».

— Этого достаточно для большинства переговоров.

Я рассмеялась.

Леонард подошёл, обнял меня сзади.

— Агния, я серьёзно.

— Я тоже. Вернусь вместе со всеми.

— Мне не нравится дорога через ущелье.

— Ты дипломат, а не пророк.

Он поцеловал меня в висок.

— Это прозвучит ужасно, если завтра окажется, что я был прав.

— Тогда я никогда тебе об этом не скажу.

Следующий кусок памяти ударил без предупреждения.

Крик кучера.

Карета дёрнулась.

Стекло разлетелось.

Лошади рванули в сторону.

Я не успела понять, что происходит, когда Леонард закрыл меня собой.

Потом стало много чужих голосов.

Не орочьих.

Человеческих, но с западным приграничным произношением.

Люди в масках.

Дорога.

Связанные руки.

Я увидела Леонарда на земле возле перевёрнутой кареты.

Он пытался подняться.

Кто-то ударил его.

— Леонард!

Меня потащили в другую сторону.

Я сопротивлялась, кричала его имя, пока между нами не закрылись деревья.

Дальше время перестало быть ровным.

Каменная комната.

Узкое окно под потолком.

Дверь, которая открывалась только снаружи.

Мне давали переводить требования похитителей, потому что двое пленённых вместе со мной чиновников не понимали приграничного наречия.

Сначала я считала дни.

Потом перестала.

Каждый шаг в коридоре заставлял ждать, что сейчас назовут моё имя.

Один из молодых посыльных попытался бежать. Его поймали ещё во дворе. После этого никто больше не пытался.

Я не видела, что с ним сделали.

Но он больше не вернулся.

Однажды мне передали лист и заставили перевести письмо королевской канцелярии. В нём похитители требовали отпустить своих людей и обещали, что в противном случае переговоры закончатся «невозвратимой потерей».

Я понимала смысл лучше человека, который держал лист.

Поэтому не спала всю ночь.

Мне казалось, что Леонард погиб у кареты.

Потом я услышала от одного из охранников, что светловолосый дипломат выжил и поднял половину столицы, требуя найти жену.

Эта новость должна была успокоить.

Вместо этого я начала бояться за него.

На четвёртый или пятый день — память не сохранила точное число — меня вывели из комнаты и привели в зал, где сидели трое людей.

Один говорил, второй ждал перевода.

Третий держал перед собой королевский ответ.

— Скажи им, — приказал главарь, — что следующего обмена не будет.

Я перевела.

— Скажи, что у них до рассвета.

Я перевела и это.

Он улыбнулся.

— А теперь скажи, что если твой муж считает себя умнее нас, утром получит доказательство ошибки.

Я не смогла произнести.

Главарь наклонился.

— Переводи.

— Они поняли.

— Я хочу услышать твоим голосом.

Я всё-таки перевела.

И именно после этого что-то во мне сломалось.

Не от угрозы.

От собственного голоса, который спокойно произносил слова, касавшиеся моей жизни, как чужую дипломатическую формулу.

Утром за стенами начался шум.

Сначала я решила, что пришли за мной.

Потом услышала бой.

Дверь открылась.

На пороге стоял человек королевской стражи.

Я спросила только:

— Леонард жив?

Мне ответили:

— Жив.

Я не помнила дороги обратно.

Зато помнила мужа.

Он ждал у входа в столичный дом, ещё не до конца оправившийся после нападения. Увидев меня, сделал два шага и остановился.

Потому что я отшатнулась.

Не от него.

От движения.

Леонард сразу замер.

— Агния.

Я смотрела на него и не могла заставить себя подойти.

Тогда он сел прямо на ступеньку.

На расстоянии.

— Хорошо, — сказал он. — Я здесь.

И ждал.

Пока я сама не подошла.

Воспоминание изменилось.

Прошли недели.

Я просыпалась среди ночи и не понимала, где нахожусь. Не могла находиться в комнате с закрытой дверью. Иногда замирала посреди разговора, услышав на улице определённый акцент.

Леонард перестал закрывать двери.

Перенёс работу домой.

Не прикасался ко мне, пока я сама не тянулась к нему.

Однажды я проснулась и увидела его спящим на полу возле кровати, потому что вечером не позволила лечь рядом, а потом во сне позвала.

Утром я разозлилась.

— Ты мог уйти в другую комнату.

— Мог.

— Почему не ушёл?

— Ты держала меня за рукав.

Я посмотрела на свои пальцы.

Леонард улыбнулся.

— Очень властная жена.

Я заплакала.

Он перестал улыбаться.

И даже тогда не подошёл, пока я сама не протянула руку.

Потом появилась зеркальная комната.

И я.

Молодая.

Измождённая страхом, который месяцами не отпускал.

Леонард стоял у накрытого зеркала.

— Нет.

— Ты ещё даже не дослушал.

— Я уже понял.

— Тогда тем более.

— Агния, я не сделаю этого.

— Ты сказал, зеркало способно отделить одно воспоминание.

— Я зря рассказал.

— Оно способно?

Леонард провёл рукой по волосам.

— Теоретически.

— Значит, да.

— Это семейная вещь, которой десятилетиями никто не пользовался.

— Но ты знаешь как.

— Знаю обряд.

— Тогда сделай.

Он отвернулся.

— Нет.

Я подошла ближе.

— Я каждый день снова оказываюсь там. Каждый день. Я слышу шаги, просыпаюсь в комнате без двери, вижу того мальчика, которого увели после побега. Я не хочу помнить.

— Потом можешь пожалеть.

— Это будет моё сожаление.

— Я боюсь, что ты просишь об этом сейчас, потому что тебе плохо.

— Конечно, мне плохо! Именно поэтому прошу.

— Тогда подождём.

— Я уже ждала.

Я достала письмо.

То самое, которое Леонард показал мне несколько дней назад.

Моей рукой.

С просьбой.

— Я написала. Перечитала утром. Перечитала днём. Решение не изменилось.

Леонард смотрел на письмо.

— Только плен?

— Только его.

— Остальное останется. Дорога до нападения. Наш брак. Возвращение домой.

— Да.

— Ты будешь знать, что это произошло.

— Да. Я хочу знать факт. Не хочу жить внутри него каждый день.

Он сопротивлялся до последнего.

Я злилась.

Убеждала.

Заставила его повторить условия.

И наконец сама сняла кольцо.

Сама положила его к зеркалу.

Сама сказала:

— Я согласна.

Леонард спросил:

— Уверена?

Я ответила:

— Да.

Он коснулся серебра.

Настоящее дрогнуло где-то за стеной памяти, но я удержалась.

Я хотела знать дальше.

Память после первого обряда была другой.

Я проснулась утром.

Знала, что попала в плен.

Знала, что несколько дней была у похитителей.

Но подробности лежали за гладкой стеной.

Я могла произнести слово, не возвращаясь туда.

Впервые за месяцы открыла дверь и не остановилась перед порогом.

Леонард смотрел на меня из кухни.

— Как ты?

Я прислушалась к себе.

— Не знаю.

— Хочешь вернуть?

Я подумала.

— Нет.

Он закрыл глаза.

От облегчения.

Я подошла и обняла его.

— Спасибо.

Леонард прижал меня к себе так осторожно, словно я была сделана из тонкого стекла.

— Никогда больше, — сказал он.

— Никогда.

Мы оба тогда верили.

Годы снова промелькнули передо мной — работа, наш новый дом, поездка к морю, словари, повышение Леонарда, мои первые большие переговоры, смех на кухне. Всё это тоже было счастьем.

Теперь эти счастливые годы вспоминались ещё яснее. Зеркало не создало их — оно лишь закрыло одну страшную часть прошлого, и тогда я сама об этом просила.

Следующее воспоминание пришло уже из другого времени. Мне было двадцать девять, два года назад. Я стояла в белой галерее Зимнего дворца под высокими окнами, сжимая в руке маленькую тетрадь. На странице были записаны даты — не те шесть, которые я знала сейчас, а другие: несколько странных провалов за предыдущие месяцы.

Леонард подошёл с другого конца коридора.

— Я тебя ищу.

Я закрыла тетрадь.

— Почему я не помню вчерашний вечер?

Он остановился.

— Что именно?

— Мы разговаривали.

— Конечно.

— О чём?

Пауза.

Теперь я видела её так ясно, что хотелось закричать нынешней себе: вот он, момент.

— Ты устала, — сказал Леонард.

— О чём мы говорили?

— Агния...

— Я хочу вернуть то первое воспоминание.

Он побледнел.

— Нет.

— Ты слышал?

— Слышал.

— Я думаю об этом несколько недель. Я больше не та женщина, которая просила убрать его. Я хочу знать, что со мной произошло.

— Зачем?

— Потому что это моё.

— Ты не понимаешь, что вернётся вместе с ним.

— Пойму после того, как вернётся.

— Ты снова перестанешь спать.

— Возможно.

— Опять начнёшь бояться каждого звука.

— Возможно.

— И ради чего?

Я закрыла тетрадь.

— Ради того, чтобы решение по-прежнему принадлежало мне.

Леонард ходил по галерее, сдерживая раздражение.

— Ты пять лет была счастлива.

— Да.

— Ты сама просила.

— Да.

— Я исполнил твою просьбу.

— Да, Леонард. Я не обвиняю тебя за тот раз.

Он остановился.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Верни.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

Он отвёл взгляд.

И я всё поняла.

— Не хочешь.

— Я помню, какой ты была после плена.

— А я не помню. В этом и проблема.

— Это не проблема, Агния. Ты именно этого добивалась.

— Пять лет назад.

— И что изменилось?

— Я.

Мы спорили долго.

В конце Леонард согласился подумать.

Я ушла.

На следующий день обнаружила, что не помню окончания разговора.

Сначала решила, что расстроилась и сама оборвала его.

Потом увидела на внутренней стороне кольца новый тёмный след.

Пошла в старый дом.

Берта сказала, что вчера вечером мы с Леонардом приезжали вместе.

Я стояла перед зеркалом.

Ничего не помнила.

И впервые испугалась не старого плена.

Мужа.

Белая галерея возникла снова.

Теперь там был Ортан.

Он стоял возле высокого окна, недовольно глядя на меня.

— Вы пришли сюда, чтобы спросить про знак, или чтобы ходить кругами?

— У вас всегда настолько отвратительные манеры?

— Только с людьми, которые третий раз начинают фразу и передумывают.

Я показала ему рисунок символа Кроссов.

Он узнал.

Рассказал о старой записи.

Я слушала, потом услышала за дверью голос Леонарда.

Мир качнулся.

Ортан поймал меня.

— Агния, посмотрите на меня.

Я схватилась за его плечо.

— Только не зовите Леонарда.

— Почему?

Я впервые произнесла это вслух:

— Потому что я боюсь собственного мужа.

Ортан застыл.

— Он вам угрожает?

— Нет.

— Ударил?

— Нет.

— Тогда чего вы боитесь?

Я показала кольцо.

— Что завтра перестану помнить этот разговор.

Ортан смотрел на меня так, как никто прежде.

Не с жалостью.

Не с недоверием.

С сосредоточенной яростью человека, который пытается понять, кого именно ему сейчас хочется выбросить из окна.

— Вы уверены, что это Кросс?

— Нет.

— Тогда почему боитесь его?

— Потому что он единственный человек, который знает о зеркале, умеет им пользоваться и вчера был со мной в старом доме. А сегодня говорит, что мы никуда не ездили.

Произнеся это, я закрыла рот ладонью.

Вот она.

Первая открытая ложь.

Леонард сказал мне утром, что вечером мы были дома.

Берта видела нас в зеркальной комнате.

А я не помнила ни дороги, ни дома, ни зеркала.

Ортан спросил:

— Что вы собираетесь делать?

— Проверять.

— Как?

— Не знаю.

— Уйти от него?

Я посмотрела на дверь.

— Пока нет.

— Почему?

Я разозлилась.

— Потому что я люблю мужа.

— Это ответ на другой вопрос.

— Для меня на этот.

Ортан нахмурился, но не стал спорить.

Тогда я ещё не собиралась бежать.

Мне всё ещё хотелось доказательства, которое заставит Леонарда признаться и после этого каким-то образом вернёт нам прежний брак.

Я не понимала, что прежнего брака уже не существовало с момента, когда он впервые проигнорировал моё новое решение.

Воспоминание сменилось.

Наш кабинет.

Леонард стоял у окна.

Я держала в руках запись из архива.

— Ты сделал это.

Он молчал.

— Скажи.

— Агния...

— Один раз. Мне нужен один честный ответ. Ты снова использовал зеркало?

Он закрыл глаза.

— Да.

Мир не рухнул.

Наверное, потому что внутри я уже знала.

— Я просила?

— Нет.

— Я была без сознания?

— Нет.

— Я не понимала, что говорю?

— Ты была очень напугана.

— Это не ответ.

Леонард подошёл.

Я отступила.

Он остановился.

— Ты потребовала вернуть воспоминание о плене. Потом начала вспоминать сама. Несколько ночей почти не спала, отказалась от поездки, не могла сосредоточиться на работе. Я видел, куда всё идёт.

— И что именно забрал?

— Наш разговор. Поездку к зеркалу. Несколько вернувшихся фрагментов.

Я не верила.

— Без моего разрешения.

— Я хотел вернуть тебе состояние, которое ты сама выбрала пять лет назад.

— Я больше его не выбирала.

— Ты не могла видеть себя со стороны.

— А ты, значит, мог?

— Да!

Он сказал это громче, чем когда-либо говорил со мной.

Потом сразу сбавил голос.

— Да. Я видел.

— И этого оказалось достаточно, чтобы моё решение перестало считаться?

— Агния, я спасал тебя.

— От чего?

— От того, через что ты уже прошла.

— Ты не спасал. Ты испугался.

Леонард молчал.

Я увидела ответ в его лице.

— Чего именно?

— Что потеряю тебя.

— Из-за воспоминания?

Он посмотрел на меня.

— Ты стала другой.

— Я всегда меняюсь. Люди вообще это делают.

— Ты отдалялась от меня.

— Потому что начала понимать, что ты скрываешь.

— Я не хотел...

— Знаю, чего ты не хотел. Ты не хотел снова видеть меня той женщиной после плена. Потом не хотел, чтобы я злилась. Потом не хотел, чтобы задавала вопросы. Где это заканчивается, Леонард?

Он не ответил.

А я впервые сказала:

— Если ты ещё раз прикоснёшься к моей памяти без разрешения, я уйду.

Воспоминание оборвалось.

Не из-за зеркала.

Потому что дальше в этом слое ничего не было.

Я знала теперь, где прошла граница.

И знала, что Леонард её услышал.

— Достаточно.

Собственный голос вернул комнату.

Я стояла перед зеркалом, вцепившись пальцами в край рамы.

Леонард отдёрнул руку от кольца мгновенно.

Отражение стало обычным.

Несколько секунд я не могла понять, какой сейчас год.

Тело помнило плен.

Каменную комнату.

Голос человека, заставлявшего переводить угрозу.

Потом память наложилась на настоящее: старая зеркальная комната, Ортан, Харса, Леонард.

Я сделала вдох.

Ортан двинулся ко мне и остановился примерно в двух шагах.

— Агния?

Я посмотрела на него.

Теперь помнила белую галерею целиком.

Помнила, как впервые сказала ему:

Я боюсь собственного мужа.

— Я здесь, — ответила я.

Ортан понял, что спрашивать больше не нужно.

Леонард стоял возле зеркала, опустив руки.

— Ты вспомнила?

— Да.

— Всё, что хотела?

— Достаточно.

Я взяла кольцо с выступа.

Первым желанием было бросить ему в лицо.

Вместо этого положила серебро в карман.

Я устала совершать действия ради реакции Леонарда.

— Первый раз был моим решением, — сказала я.

Он кивнул.

— Да.

— Ты отказывался.

— Да.

— Я настояла.

— Да.

— А потом, когда захотела вернуть память, ты сделал обратное без моего согласия.

Леонард не пытался уйти от ответа.

— Да.

— И после этого я прямо сказала: ещё один раз — уйду.

Его лицо стало серым.

— Да.

— Ты помнил эти слова во время шести последних попыток?

Тишина затянулась.

— Помнил.

Вот это причинило больше боли, чем сами воспоминания.

Я почему-то надеялась, что он забудет собственное обещание. Что в каждом случае существовала какая-то новая причина, новый ужас, обстоятельство, которое хотя бы объясняло, как человек переступал одну и ту же границу снова и снова.

Но Леонард помнил.

— Почему?

Он подошёл к креслу и сел.

Впервые за все наши разговоры выглядел так, словно больше не способен стоять.

— После первого случая без твоего разрешения я действительно решил, что больше никогда этого не сделаю. Ты злилась. Неделями. Потом стало лучше. Мы вернулись к работе, к приёмам, к обычной жизни.

— Потому что я не знала, что ты сделал?

— Нет. Тогда ты знала.

Я вспомнила.

Правда.

После первой измены памяти он признался.

Я осталась.

Не простила сразу, но осталась.

— Я поверила, что ты понял.

— Я тоже поверил.

Он провёл ладонью по лицу.

— Потом через несколько месяцев ты опять начала искать. Нашла несоответствие в записях. Встретилась с Грейром.

Ортан возле стены слегка напрягся.

Леонард продолжил:

— Я узнал о твоём интересе к орочьему закону и решил, что ты снова действуешь из страха. Мы поссорились. Ты сказала, что хочешь уйти на несколько дней.

— И ты снова использовал зеркало.

— Да.

— Вот первая попытка сбежать?

Он покачал головой.

— Нет. Тогда ты ещё не ушла. Я убрал разговор об орочьем законе и часть того, что ты узнала о зеркале.

Меня замутило от масштаба.

— То есть мои встречи с Ортаном...

— Исчезли после этого.

Я повернулась к Ортану.

Он встретил мой взгляд.

Теперь всё вставало на место. На следующей официальной встрече я действительно смотрела на него как на знакомого только по переговорам, а он выполнял мою просьбу молчать.

— А первая попытка уйти? — спросила я.

Леонард закрыл глаза.

— Позже. Когда память начала пробиваться снова.

— Почему она возвращалась?

— Потому что ты сопротивлялась. Оставляла записи, специально повторяла факты, прятала доказательства. Я убирал один разговор, а через несколько недель ты снова находила дорогу к тому же выводу.

Слова прозвучали почти как признание поражения.

И во мне поднялось странное чувство.

Гордость.

Я сама раз за разом находила правду.

Он мог убрать разговор.

Не мог навсегда изменить то, как я думаю.

— Шесть раз, — сказала я.

— Шесть.

— После каждого ты убеждал себя в одном и том же?

Леонард посмотрел на меня.

— Сначала говорил себе, что возвращаю тебя к решению, которое ты приняла после плена. Потом — что защищаю от старой боли. Когда ты впервые собрала вещи, я уже понимал, что дело не только в плене.

— Но всё равно сделал.

— Да.

— Почему?

Он долго молчал.

Ортан не вмешивался.

Наконец Леонард произнёс:

— Потому что понял: если ты проснёшься утром и будешь помнить всё, ты уйдёшь.

Я не ожидала, что честность может быть настолько жестокой.

— Значит, уже не спасал меня.

— Я продолжал называть это спасением.

— Для себя?

— Да.

Он поднял на меня глаза.

— Я думал: вот пройдёт день, ты успокоишься, мы поговорим нормально, и мне больше никогда не придётся использовать зеркало. Потом проходило несколько недель, ты находила очередной след, и всё начиналось заново. Каждый раз я говорил себе, что последний.

— А потом видел сумку.

— Да.

— И выбирал память вместо моего решения.

— Выбирал наш брак.

Я покачала головой.

— Нет, Леонард.

Он вздрогнул.

— Ты выбирал существование брака. Даже если для этого приходилось убирать из него жену, которая хотела уйти.

В комнате стало очень тихо.

Леонард отвернулся.

Я впервые не почувствовала желания смягчить сказанное.

Потому что это была правда.

И правда наконец стоила дороже привычки беречь его от боли.

— Я любил тебя, — сказал он.

— Знаю.

Он повернулся.

Возможно, ожидал другого ответа.

— Это не помогает?

— Помогает понять. Не оправдать.

Леонард опустил взгляд.

— Я не знаю, в какой момент перестал видеть разницу.

— Теперь знаешь?

— Теперь да.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хотя бы одному из нас больше не придётся объяснять тебе её снова.

Он закрыл глаза.

Я отошла от зеркала.

Ноги держали уверенно, хотя внутри прошлое ещё двигалось пластами. Каменная комната. Леонард возле моей кровати. Моё письмо. Его отказ. Моя просьба. Потом белая галерея и первая ложь.

Чудовище действительно не появилось в нашем доме однажды утром.

Я видела, как оно росло.

Из любви.

Из страха.

Из одного разрешения, которое Леонард сохранил дольше, чем моё право передумать.

Наверное, именно это было самым страшным.

— Остальное сегодня не возвращаю, — сказала я.

Он кивнул.

— Хорошо.

— И не пытайся снова решить, когда я буду готова.

— Не буду.

Я направилась к двери.

— Агния.

Остановилась.

Леонард стоял возле зеркала, и в этот момент выглядел очень похожим на мужчину из первых лет брака.

— Я рад, что ты вспомнила, что первый раз был твоим решением.

— Зачем?

— Потому что боялся, что ты всю жизнь будешь считать, что я начал с предательства.

Я посмотрела на него.

— Тебе важно, чтобы я помнила, что когда-то ты был хорошим мужем?

Он не ответил.

— Я и без зеркала это помнила, Леонард.

Его лицо дрогнуло.

— Именно поэтому так больно.

Я вышла.

В коридоре Берта сразу поднялась со стула, но я прошла мимо. Мне нужно было добраться до улицы, увидеть открытое небо и убедиться, что дверь за спиной действительно можно оставить закрытой.

Ортан догнал меня только у лестницы.

— Агния.

— Не сейчас.

— Хорошо.

И остановился.

Я спустилась одна.

Вышла во двор.

Холодный воздух ударил в лицо. Я прошла до ворот, потом дальше, на улицу, где шумели колёса и торговцы спорили из-за места возле перекрёстка. Город жил своей жизнью.

Ортан вышел через несколько минут.

Не приблизился.

Харса осталась в доме — видимо, решила дать нам пространство.

Я стояла возле каменной стены и смотрела на людей.

— Я вспомнила плен, — сказала я.

Ортан молчал.

— Не всё до последней минуты. Но достаточно.

— Хочешь рассказать?

Я подумала.

— Нет.

— Хорошо.

— И тебя вспомнила.

На этот раз он повернул голову.

— Галерею?

— Больше.

— Насколько больше?

— Первый разговор. Часть второго. Я помню, как сказала, что боюсь Леонарда.

Ортан выдохнул.

— Да.

— Ты помнил эту фразу два года?

— Да.

— И когда я пришла к тебе с брачным договором, снова услышал то же самое.

— Практически.

Я прислонилась спиной к стене.

— Почему ты согласился так быстро?

— Я не согласился быстро.

— Ортан, через час Харса уже переписывала условия.

— Это называется эффективная работа.

— Не увиливай.

Он посмотрел на дорогу.

— Потому что два года назад не мог сделать ничего.

— Я сама запретила.

— От этого было не легче.

— Ты хотел?

— Увести тебя от Кросса? Да.

Ответ удивил.

— Почему?

— Потому что женщина передо мной сказала, что боится мужа, а через неделю перестала помнить, что говорила со мной.

— Но мы не были близки.

— Для того чтобы считать происходящее неправильным, необязательно быть влюблённым.

Я почувствовала, как что-то внутри отпускает.

— А сейчас?

Ортан повернулся.

Вопрос повис между нами.

Я уже знала, что он ответит честно, и в последний момент испугалась ответа.

— Не надо.

Он чуть приподнял бровь.

— Ты спросила.

— Передумала.

— Хорошо.

Я рассмеялась.

— Это уже издевательство.

— Я очень стараюсь быть хорошим мужем.

— По договору.

— Вот теперь ты издеваешься.

Я улыбнулась, однако улыбка быстро исчезла.

— Леонард действительно сначала помог мне.

— Я понял по вашему разговору.

— Я просила. Несколько раз. Он отказывался. Я настояла.

— Значит, первый раз был твоим выбором.

— Да.

— А остальные?

— Нет.

Ортан кивнул.

Ни «я так и знал».

Ни торжества человека, чьё плохое мнение о сопернике подтвердилось.

— Я ненавижу, что это меняет мои чувства к нему, — призналась я.

— Каким образом?

— Мне было легче считать всё предательством от начала до конца. А теперь я помню мужчину, который сидел у двери, потому что боялся потревожить меня. Помню, как он отказывался использовать зеркало. Помню, что уговорила его сама.

— Это правда.

— Да.

— Значит, придётся жить с ней.

Я посмотрела на него.

— Очень утешительно.

— Я предупреждал, что плохо умею утешать.

— Вчера получалось лучше.

Его взгляд изменился.

Мы оба вспомнили поцелуй.

Я первой отвернулась.

Сейчас продолжение было бы неправильным. Мне не хотелось превращать Ортана в награду за осознание преступлений Леонарда или использовать его близость, чтобы заглушить возвращённую боль.

Похоже, Ортан понял.

Он не сделал ни шага.

— Возвращаемся? — спросил он.

— Да.

Харса появилась через несколько минут и ничего не спросила. Только посмотрела на меня, затем на Ортана и сказала:

— Карета стоит за углом.

Обратно мы ехали молча.

На середине пути я неожиданно вспомнила ещё одну деталь.

— Ортан.

— Да?

— Два года назад, после галереи, ты предложил мне комнату в представительстве.

Он посмотрел внимательнее.

— Вспомнила?

— Только фразу. Ты сказал, что могу остаться до утра и никто не сообщит Леонарду.

— Да.

— Я отказалась.

— Да.

— Почему?

— Сказала, что ещё не готова уходить от него.

Я закрыла глаза.

Вот она, прежняя я.

Уже испуганная.

Уже подозревающая.

И всё равно любившая мужа настолько, что попытка уйти казалась страшнее собственного провала в памяти.

— А потом я пришла ещё раз?

— Да.

— С пакетом.

— Да.

— И попросила тебя молчать.

— Да.

Я посмотрела на него.

— Ты точно рассказал мне всё, что происходило между нами на тех трёх встречах?

Пауза была небольшой.

Но я заметила.

После последних дней я вообще стала замечать паузы лучше любого придворного переводчика.

— Нет, — сказал Ортан.

Харса оторвалась от окна.

— Ортан.

Он бросил на неё взгляд.

— Что?

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

Я почувствовала, как раздражение поднимается заново.

— Мы вчера договорились, что после того, как я вспомнила и спросила тебя прямо, ты рассказываешь всё.

— Договорились.

— И?

— Есть одна часть, которую это условие не покрывает.

— Почему?

Ортан посмотрел на меня.

— Потому что на последней встрече ты отдельно заставила меня пообещать, что о ней я не скажу ни при каких обстоятельствах, пока ты сама не потребуешь вернуть именно это воспоминание.

Я несколько секунд не могла ответить.

— Что за воспоминание?

— Если назову, я уже начну его возвращать.

— Ты понимаешь, насколько меня раздражают эти правила прежней Агнии?

— Тогда она сказала, что нынешняя будет в ярости.

— Великолепно. Хоть где-то я предсказуема.

Харса вздохнула.

— Я впервые в жизни жалею человека, который дал слишком точное обещание.

Я смотрела на Ортана.

— Оно связано с Леонардом?

— Да.

— С тобой?

Он помолчал.

— Да.

От ответа по спине прошёл холод.

— С моим пленом?

— Нет.

— С первой попыткой уйти?

— Частично.

Я сжала пальцы.

— И что мне нужно сказать?

Ортан не отвёл взгляда.

— Ничего сложного.

— Тогда говори.

— Ты должна сама решить, что хочешь узнать, даже не зная содержания.

— Это опять звучит безумно.

— Согласен.

— А если потребую сейчас?

Он ответил сразу:

— Тогда расскажу всё.

Я смотрела на мужчину напротив, которого уже однажды выбрала хранителем правды именно потому, что считала достаточно далёким, чтобы он не решал за меня.

Теперь он больше не был далёким.

Вчера я сама его поцеловала.

И где-то в моём утраченном прошлом существовало ещё одно воспоминание, связанное одновременно с ним, Леонардом и моим первым желанием уйти.

Ортан ждал.

Не подсказывал.

Не убеждал.

Потому что два года назад я заставила его дать ещё одно обещание.

Он должен был никогда не возвращать мне это воспоминание, пока я сама прямо не потребую его обратно.