Дождь продолжал стучать по крыше галереи, вода стекала с каменного края широкими струями, а я смотрела на Ортана и пыталась совместить мужчину передо мной с тем, которого только что увидела в возвращённом воспоминании. Два года назад он уже держал меня за талию, уже ловил, когда я теряла равновесие, и слышал мою просьбу не звать Леонарда. Значит, всё это время только один из нас считал, что мы знакомы по нескольким официальным переговорам.

Ортан не приблизился после того, как я отшатнулась. Он убрал руки и остался на месте, хотя дождь задувал под крышу и рубашка на его плечах уже потемнела от воды.

— Ты меня помнил, — сказала я.

Вопросительная интонация не получилась.

Ортан провёл ладонью по мокрым волосам и ответил без попытки выиграть время:

— Да.

Одно короткое слово оказалось способно вернуть весь гнев, который ещё минуту назад уступал место совсем другому чувству.

— С самого начала?

— С того момента, когда ты вошла в представительство и назвала своё имя.

— И когда я предложила тебе брачный договор?

— Да.

— Когда рассказывала о провалах в памяти, зеркале и шести попытках уйти, ты уже знал, что со мной такое происходило раньше?

— Знал, что два года назад ты боялась именно этого. О последних событиях я ничего не знал.

Я несколько секунд смотрела на него, ожидая, что он добавит объяснение. Ортан молчал.

— И ты позволил мне сидеть напротив тебя и говорить, что мы встречались несколько раз на переговорах.

— Ты именно это помнила.

— А ты помнил больше.

— Да.

— Когда я показала кольцо и спросила, где ты видел знак Кроссов, ты сказал про старое соглашение.

— Это правда.

— Не вся.

Он кивнул.

— Не вся.

Мне хотелось ударить его. Впрочем, ещё сильнее хотелось заставить рассказать всё немедленно, а эти два желания плохо сочетались.

— В кабинет, — сказала я. — Сейчас.

Ортан посмотрел на открытую галерею, потом на меня.

— Хорошо.

Мы вернулись тем же путём, по которому шли несколько минут назад, только теперь между нами оставалось такое расстояние, что на мокрой ступени он даже не предложил руку. Я понимала почему и всё равно злилась. На него, на Леонарда, на женщину двухлетней давности, которая оставляла мне тайны вместо памяти, и больше всего на себя, потому что несколько минут назад собиралась поцеловать человека, скрывавшего от меня целую встречу.

В кабинете Ортан зажёг ещё одну лампу. Я остановилась у стола, не снимая мокрого плаща.

— Начинай.

Он снял свой, положил на кресло и посмотрел на меня.

— С чего?

— С первого раза, когда мы встретились так, что я этого теперь не помню.

— Тогда это было не первой нашей встречей. До неё мы уже работали вместе на двух официальных переговорах.

— Это я помню.

— Хорошо. Два года назад зимой во дворце проходили переговоры о западных караванных путях. Ты переводила третий день подряд. Кросс входил в человеческую делегацию, я представлял приграничные дома.

Обрывок вернувшейся памяти подходил: белые стены, высокие окна, знак переводчика на моей груди.

— Продолжай.

— В последний день основная встреча закончилась раньше. Люди ушли в соседний зал, мои тоже разошлись. Ты подошла ко мне и попросила задержаться.

Я нахмурилась.

— Почему к тебе?

— Тогда ты сказала, что потому, что я единственный человек в той комнате, которому Кросс не может приказать молчать.

Фраза отозвалась неприятным узнаваемым эхом. Почти то же самое я сказала Эмме несколько дней назад, объясняя, почему в случае моего исчезновения нужно искать Ортана.

— Что ещё?

— Ты спросила, знаю ли я старые родовые знаки человеческих домов. Потом нарисовала вот этот.

Ортан взял чистый лист и несколькими движениями повторил символ, который я видела внутри кольца Кроссов.

— Я действительно узнал его. За несколько лет до этого мне попадалось старое соглашение о свидетелях на пограничных переговорах. Там был тот же знак и несколько строк о памяти. Поэтому, когда ты спросила меня несколько дней назад, я ответил, что видел символ в старом соглашении.

— И ни словом не обмолвился, что уже отвечал мне на этот вопрос.

— Да.

— Великолепно.

Ортан принял сарказм без возражений.

— Что я сказала два года назад, когда ты узнал знак?

— Сначала ничего. Потом спросила, можно ли доверять человеку, если он помнит разговор, а ты нет.

У меня похолодели пальцы.

— Какой разговор?

— Ты не уточнила.

— Ортан.

— Я не знаю, Агния. Тогда ты тоже не рассказала всего.

— Но рассказала достаточно, чтобы спустя два года ты сразу понял, о чём речь, когда я заговорила о памяти.

— Да.

Я стянула мокрый плащ и бросила на кресло. В комнате было тепло, но меня знобило от возвращающегося ощущения, что вокруг опять существует история моей жизни, известная другим людям лучше, чем мне.

— Что именно я тебе рассказала?

Ортан не отвёл глаз.

— Что у тебя пропадают часы. Иногда разговоры. Что однажды ты проснулась утром и обнаружила приготовленные для поездки вещи, хотя не помнила, зачем собирала их. Ты сказала, что несколько месяцев пыталась убедить себя в собственной рассеянности, а потом начала записывать события.

— Это было за год до нынешних шести попыток.

— Судя по времени — да.

— Я уже тогда подозревала Леонарда?

Ортан помолчал.

— Ты подозревала, что он знает больше, чем говорит.

— Это не одно и то же.

— Именно так ты сказала и тогда.

От совпадения мне стало не по себе.

— Что ещё?

— Ты не хотела обвинять его без доказательств. Несколько раз повторила, что любишь мужа и боишься разрушить брак из-за собственной ошибки.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Даже два года назад я была той же женщиной, которая совсем недавно сидела над собственной запиской и искала любое объяснение, кроме очевидного.

— А потом?

— Ты показала мне копию страницы из семейного каталога Кроссов. На ней был знак. Я рассказал про старое соглашение и сказал, что в орочьем архиве, возможно, сохранилось больше. Через два дня нашёл запись.

— О зеркале?

— Нет. О самой магии почти ничего. Только старое предупреждение: вещи с этим знаком могли связывать память одного человека с волей другого, если между ними уже существовал родовой союз. Там не было описания способа, и я не знал, насколько запись вообще достоверна.

Он говорил точно так же, как в день заключения нашего договора: не пытался придать знанию больший вес, чем оно имело.

Я это заметила и разозлилась ещё сильнее за то, что замечаю.

— Ты рассказал мне?

— Да.

— Где?

— В той самой галерее, которую ты сейчас вспомнила.

Теперь картинка стала яснее. Белые стены. Зимний свет. Далёкие голоса. Я, цепляющаяся за плечо Ортана.

— Почему я пошатнулась?

— До моего ответа ты сказала, что предыдущего вечера почти не помнишь. Потом услышала из соседнего зала голос Кросса и побледнела. Я решил, что ты падаешь, и поймал.

— А я попросила не звать Леонарда.

— Да.

Я подошла к окну. Дождь превратил стекло в тёмную блестящую поверхность, в которой отражались лампы и моя фигура.

— Что было потом?

— Я хотел позвать кого-нибудь, кому ты доверяешь. Ты отказалась. Сказала, что справишься сама.

— Очень похоже на меня.

— Я тогда сказал то же самое.

Я повернулась.

— Мы шутили?

— Иногда.

В его лице появилось выражение, которого я раньше не видела. Не улыбка, скорее память о ней.

И меня это задело сильнее всего.

Он обладал воспоминаниями обо мне, которых не было у меня.

В них я разговаривала, принимала решения, возможно, смеялась. А нынешней мне оставалось смотреть на его лицо и догадываться, какой была рядом с ним.

— Долго мы общались?

— В тот день около часа.

— Только в тот день?

Пауза ответила раньше него.

— Нет.

Я резко развернулась к нему.

— Сколько ещё?

— Мы встретились дважды.

— Где?

— Второй раз в архивной комнате западного крыла. Третий — через четыре дня возле конюшен.

— И всё это я забыла?

— Похоже.

— Не «похоже». Ты знаешь.

— Я знаю только, что на следующих официальных переговорах ты вела себя так, как человек, который не помнит наших частных разговоров.

Гнев сменился дурным холодом.

— Что произошло между третьей встречей и следующими переговорами?

— Я не видел тебя.

— Леонард?

— Был рядом с тобой на следующей встрече.

Я упёрлась ладонями в край стола.

— Ты понял.

— Да.

— И ничего не сказал.

— Нет.

— Почему?

Ортан подошёл к противоположному краю стола, однако между нами оставалась широкая столешница.

— Потому что ты запретила.

Я подняла голову.

— Что?

— На третьей встрече ты заставила меня дать слово.

— Какое именно?

Ортан несколько секунд смотрел на меня, словно проверяя формулировку в памяти.

— Ты сказала: «Если однажды я снова приду к вам и не вспомню этих разговоров, не пытайтесь возвращать их мне силой. Не рассказывайте, что со мной происходило, только потому, что решите, что мне полезно знать. Если я сама вспомню хотя бы часть и спрошу вас прямо — тогда расскажите всё, что знаете».

Я не сразу нашла голос.

— Я сказала именно так?

— Почти дословно. Ты заставила меня повторить.

— Зачем?

— Потому что уже тогда боялась, что люди вокруг начнут принимать решения за тебя. Включая тех, кто захочет помочь.

Я отвернулась.

Это было невыносимо разумно.

И отвратительно.

— Значит, всё это время ты исполнял приказ женщины, которой больше нет.

— Она есть.

Я повернулась так быстро, что стул рядом задел моё бедро.

— Не говори мне так.

— Почему?

— Потому что я её не помню.

— Это не делает её другим человеком.

— Для тебя легко говорить. Ты разговаривал с ней.

— А ты прожила её жизнь.

— И кто из нас сейчас знает её лучше?

Ортан замолчал.

Я сразу пожалела о вопросе, потому что ответ был очевиден и ужасен.

Он подошёл бы слишком близко к тому, что делал Леонард: один мужчина решал, какая версия меня настоящая, второй хранил воспоминания о той, которой я сама не могла добраться.

Ортан первым отвёл взгляд.

— Ты права. Я знаю три разговора. Ты знаешь всё остальное, даже если часть закрыта от тебя.

— Не всё.

— Больше меня.

Несколько минут я ходила по кабинету, пытаясь уложить в голове новую правду. Два года назад я уже замечала провалы в памяти, искала защиту в орочьем законе и обращалась к Ортану. Леонард рассказывал, что тогда я собиралась встретиться с представителем западного дома, но до этой встречи так и не дошла. Теперь становилось понятно, откуда вообще появилась такая мысль: старые правила я обсуждала с человеком, который сейчас сидел напротив меня.

— Ты знал о западном доме?

— Да.

— Я рассказала?

— Спросила, какой род способен дать человеческой женщине защиту, не превращая её в имущество мужа. Я назвал три дома. Грейров среди них не было.

Это задело неожиданно.

— Почему?

— Тогда я ещё не был готов подписывать подобные договоры.

— А сейчас готов?

— Сейчас ты пришла не как женщина из чужой истории. Ты предложила мне конкретную сделку.

— Очень романтично.

— Мы уже выяснили, что с романтикой у меня плохо.

Я едва не улыбнулась и рассердилась на себя.

— Не уходи от темы.

— Не ухожу.

— Леонард сказал, что узнал о моей попытке встретиться с представителем западного дома раньше самой встречи. Ты знал, что я собиралась туда?

— Знал.

— Ты предупредил его?

Лицо Ортана стало жёстким.

— Нет.

— Кого-нибудь?

— Тоже нет.

— Тогда откуда он узнал?

— Не знаю. Я думал об этом два года.

— И не нашёл ответа?

— Нет.

Я изучала его лицо, пытаясь понять, верю ли.

Хотелось верить. Именно поэтому я заставила себя спросить:

— Докажешь?

Ортан кивнул в сторону шкафа.

— В архиве осталась запись о твоём визите?

— Нет. Ты попросила не регистрировать его.

— Очень удобно.

— Да.

— Значит, доказательства опять только в твоих словах.

— Есть ещё одна вещь.

Я застыла.

— Какая?

Он не сразу ответил.

— Ты оставила мне пакет.

Сердце ударило сильнее.

— Какой пакет?

— Запечатанный. Небольшой. Ты принесла его на третью встречу и попросила хранить в родовом архиве Грейров.

— Что внутри?

— Не знаю.

— Ты не открывал?

— Нет.

Я почти рассмеялась от абсурдности.

— Ты открыл письмо Леонарда через два дня после нашей свадьбы, но два года держишь мой пакет закрытым?

— После истории с письмом я сам оценил иронию.

— Где он?

— В архиве.

— Принеси.

Ортан не шевельнулся.

Это было очень плохим знаком.

— Ортан.

— Ты оставила отдельное условие.

— Какое ещё условие?

— Не отдавать его тебе только потому, что ты потребуешь в состоянии страха или растерянности. На внешней стороне написана фраза, которую ты должна произнести сама, если захочешь получить содержимое.

— Какая фраза?

— Если скажу, условие потеряет смысл.

Я смотрела на него несколько секунд, а потом мне стало смешно. Смех вышел злым.

— Великолепно. Я опять оставила себе загадку, а ты опять назначен сторожем.

— Примерно так я и выразился два года назад.

— И что я ответила?

— Что мне никто больше не подходит, потому что я тебе не нравлюсь.

Я перестала смеяться.

— Я так сказала?

— Да.

— А ты?

— Сказал, что это слабое основание для доверия.

— Правильно.

— Ты ответила, что человек, которому ты нравишься, может решить, что имеет право спасать тебя против твоей воли.

Слова ударили почти физически.

Два года назад я уже понимала то, чего нынешняя я начала бояться рядом с Ортаном только несколько дней назад.

Что однажды вы меня полюбите и решите, что это даёт вам больше прав.

Я опустилась в кресло.

Ортан остался стоять.

— Значит, я выбрала тебя именно потому, что считала безразличным.

— Похоже.

— Как унизительно.

— Для кого?

— Для тебя.

— Я пережил.

— Ты даже сейчас шутишь?

— Иногда это лучше, чем смотреть, как ты пытаешься одновременно обвинить себя двухлетней давности и себя нынешнюю.

Я подняла глаза.

— Не анализируй меня.

— Хорошо.

Он сразу замолчал.

И в этот момент я впервые полностью поняла разницу, которой до сих пор сопротивлялась.

Леонард тоже мог сказать, что исполнял мою просьбу. В первый раз так и было. Но потом наступил день, когда я изменила решение, потребовала вернуть себе право знать, а он предпочёл прежнюю Агнию нынешней. Выбрал ту версию жены, которая просила забыть, потому что её просьба совпадала с его желанием удержать меня.

Ортан два года держал мою тайну, хотя нынешняя я могла ненавидеть его за молчание. Он не выбрал удобную версию меня.

Он подчинился условию, которое оставила я сама.

Это не делало молчание приятным.

Но делало его другим.

— Почему ты сейчас рассказываешь? — спросила я.

— Потому что ты вспомнила часть встречи и потребовала объяснений.

— То есть условие выполнено.

— Да.

— Если бы я не вспомнила на галерее?

— Я бы молчал.

Ответ обжёг.

— Даже после года брака?

— Если бы ты ни разу не спросила — да.

— Даже если бы мы...

Я остановилась.

Ортан понял недосказанное, и его взгляд стал внимательнее.

— Даже если бы что?

— Ничего.

— Агния.

— Я передумала задавать вопрос.

— Имеешь право.

От его ответа стало ещё хуже.

— Ты невыносим.

— Сегодня слышу это не впервые.

— И даже не спросишь, что я хотела сказать?

— Хочу. Но ты сказала, что передумала.

Я поднялась.

— А если бы мы стали близки?

Ортан очень медленно выдохнул.

— Я всё равно должен был бы выполнить обещание.

— Получается, ты мог год смотреть на меня, жить со мной в одном доме, знать, что я потеряла целые разговоры между нами, и никогда не сказать.

— Да.

— Как ты мог?

На этот раз в его лице появилась злость.

Не на меня.

— Плохо.

Я замолчала.

Он отошёл к окну и упёрся рукой в раму.

— На следующий день после той нашей последней встречи ты пришла на официальные переговоры, — сказал он. — Я посмотрел на тебя, а ты поздоровалась так, как здоровалась со мной месяц назад. Вежливо. Спокойно. Потом спросила, нашли ли мы решение по караванной пошлине. Я понял, что ты не помнишь.

— И?

— Хотел нарушить обещание через пять минут.

Теперь его голос звучал иначе, без привычной ровности.

— Почему не нарушил?

— Потому что за день до этого ты спросила меня: «Если я сама не смогу защитить своё решение от человека, которого люблю, вы сможете хотя бы не отнять у меня право оставить инструкцию самой себе?» Я дал слово.

Я смотрела на его спину.

— Ты всё равно мог решить, что ситуация изменилась.

— Мог. Именно это меня и остановило.

Он повернулся.

— Я уже тогда понимал, насколько легко сказать себе, что обстоятельства изменились и поэтому чужое «нет» больше не считается. Мне очень хотелось решить за тебя. Поэтому я этого не сделал.

Внутри что-то болезненно сжалось.

Ортан умел говорить вещи, которые не позволяли поставить его рядом с Леонардом, как бы удобно это ни было моему гневу.

— А когда я пришла к тебе сейчас? — спросила я. — Сама. С предложением брака. Ты опять не захотел нарушить слово?

— Я чуть не нарушил.

— Когда?

— Когда ты сказала, что боишься собственной памяти.

Я вспомнила нашу первую встречу в его кабинете: карты на столе, моё кольцо на ладони, янтарные глаза, внимательно рассматривающие знак.

— Почему промолчал?

— Потому что ты уже принесла новые доказательства, сама пришла к тому же закону и сама выбрала способ защититься. Я решил, что рассказ о прошлом в тот момент может повлиять на твой выбор сильнее, чем должен.

— И опять решил.

— Да.

Он не стал прятаться от слова.

— Здесь я могу ошибаться. Я спрашивал себя об этом после истории с письмом.

— И к чему пришёл?

— Что письмо Леонарда я открыл, нарушив твоё прямое нынешнее желание. Двухлетний разговор скрыл, исполняя твоё прямое прежнее желание. Эти поступки похожи только снаружи.

Я усмехнулась без веселья.

— Удобная формулировка.

— Очень. Поэтому я не прошу тебя с ней соглашаться.

— А если я скажу, что должен был рассказать сразу?

— Тогда буду жить с тем, что женщина двухлетней давности просила об одном, нынешняя считает правильным другое, а я выбрал первое.

— И не станешь убеждать меня, что поступил правильно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не знаю.

Это простое признание погасило остаток подготовленной ярости лучше любого оправдания.

Я устала.

Не физически. За последние дни каждое новое знание заставляло заново перестраивать отношение к собственной жизни. Сначала Леонард был любимым мужем. Потом человеком, которого я боялась. Потом выяснилось, что первый раз я сама попросила его о забытье. Потом вернулись счастливые годы. Теперь Ортан, которого я считала новым человеком в своей жизни, оказался частью утраченного прошлого.

— Я хочу побыть одна, — сказала я.

— Хорошо.

Он направился к двери.

— И Ортан.

— Да?

— Пакет пока оставь в архиве.

Он остановился.

— Уверена?

Вопрос вызвал горькую улыбку.

— Нет. Но это решение я хочу принять не из злости на тебя.

Ортан кивнул.

— Тогда он останется там.

У самой двери я всё-таки спросила:

— Два года назад мы были... близки?

Он повернулся.

— Насколько?

Я почувствовала, что краснею, и возненавидела его за необходимость уточнения.

— Ты прекрасно понял.

— Понял. Хочу, чтобы ты сама назвала вопрос.

Я выдохнула.

— Между нами что-нибудь было?

— Нет.

Ответ пришёл без паузы.

Облегчение оказалось настолько сильным, что стало неловко.

Ортан заметил.

Разумеется, заметил.

— Мы трижды разговаривали наедине, — добавил он. — Один раз я поймал тебя на галерее. Ещё один раз ты ругалась на меня десять минут за то, что я назвал твой план безрассудным.

— Только десять?

— Я был молод и неопытен.

— Два года назад тебе было тридцать четыре.

— Как я и сказал.

Улыбка появилась прежде, чем я успела её остановить.

Ортан посмотрел на меня несколько секунд, а затем вышел.

Ночь я провела хуже, чем предыдущую.

Воспоминание о белой галерее возвращалось каждый раз, когда закрывала глаза. Я пыталась вытянуть из него дополнительные детали, но память упрямо давала только отдельные куски: зимний свет, ладонь Ортана на талии, его более короткие волосы, свежую царапину на щеке и собственный шёпот — только не зовите Леонарда.

При этом я знала теперь, что за пределами этого обрывка существовали ещё два разговора.

И пакет.

Особенно пакет.

Несколько раз хотелось встать, дойти до комнаты Ортана и потребовать его немедленно. Каждый раз останавливало воспоминание о собственном условии. Двухлетняя Агния явно не хотела, чтобы страх управлял моментом, когда содержимое попадёт мне в руки.

Я могла считать её излишне осторожной.

Но после шести забытых попыток уйти не имела права называть осторожность глупостью.

Утром Харса обнаружила меня за рабочим столом значительно раньше обычного.

Она вошла с пачкой бумаг и сразу остановилась.

— Вы спали?

— Это допрос?

— Наблюдение.

— Тогда наблюдайте молча.

— Плохо дело.

Я отложила перо.

— Где Ортан?

— Во дворе. Уже час пытается убедить двух старейшин, что на сегодняшних переговорах им запрещено перебивать переводчика.

— Почему?

— Потому что вчера они перебивали вас семь раз.

Я моргнула.

— Он считал?

— Я считала. Он ругался.

— Очень разумное распределение обязанностей.

Харса положила документы на стол, но не ушла.

— Вы поссорились?

— Почему сразу мы?

— Потому что Грейр с утра выглядит как человек, который всю ночь спорил сам с собой и проиграл.

Я вспомнила разговор.

— Я узнала, что два года назад уже встречалась с ним наедине.

Харса не удивилась.

Это было хуже любого ответа.

— Ты знала.

Она поморщилась.

— Ортан сказал мне только то, что одна человеческая переводчица оставила запечатанный пакет в родовом архиве и что никому нельзя его трогать.

— Имя сказал?

— Нет.

— Но догадалась?

— Когда вы появились здесь и он впервые за много лет лично спустился проверить архивную опись.

Я уставилась на неё.

— Когда?

— В день вашего договора.

— Он ходил к пакету?

— Проверил, что печать цела. Не открывал.

Новая деталь неприятно кольнула, но уже не так, как вчера.

— Почему ты ничего не сказала?

Харса приподняла бровь.

— Потому что это не моя тайна.

— В этом доме все помешаны на чужих обещаниях?

— Обычно это считается хорошим качеством.

Я устало потерла лоб.

— Начинаю сомневаться.

— Тогда вам сюда действительно надо было попасть. Ортан тоже научился сомневаться.

Я посмотрела на неё.

— Ты опять про ту историю, которую он не рассказывает?

— Я ничего не сказала.

— Ты постоянно говоришь именно это после того, как сказала достаточно.

Харса усмехнулась.

— Значит, мы понимаем друг друга.

Она направилась к двери.

— Харса.

— Да?

— Он когда-нибудь нарушал слово, данное человеку, которого хотел защитить?

Веселье исчезло с её лица.

— Да.

Ответ был неожиданным.

— И?

— Пожалел.

— Что произошло?

— Спросите его.

— Он не рассказывает.

— Значит, пока не время.

— Вы оба невыносимы.

— Именно поэтому двадцать лет ещё не убили друг друга.

Когда Харса ушла, я долго смотрела на документы, не читая.

Теперь меня занимал уже не только пакет.

Ортан научился уважать чужой выбор, потому что однажды поступил иначе. Недавно он сам переступил эту границу: прочитал письмо Леонарда, а потом признал, что снова попытался защитить меня ценой моего решения. Значит, его страх повторить прежнюю ошибку был не красивым принципом, а чем-то глубоко личным.

Хотелось знать.

Но я сама вчера сказала, что не хочу, чтобы близость превращалась в право требовать все секреты.

Пришлось жить по собственным правилам.

На утреннем совещании Ортан действительно запретил перебивать перевод. Сделал это в своей обычной манере: объявил, что первый человек, который заговорит поверх меня, будет сам переводить остаток встречи на человеческий.

После этого в зале стало удивительно дисциплинированно.

Мы работали почти два часа.

Я ожидала неловкости после вчерашнего разговора, однако Ортан не пытался ни избегать меня, ни искать возможности поговорить наедине. Спрашивал мнение по документам, спорил о формулировках, дважды не согласился с моим переводом и один раз оказался прав, чем был совершенно неприлично доволен.

— Можете перестать улыбаться, — сказала я после совещания.

— Не могу. Такое происходит редко.

— Я ошибаюсь регулярно.

— Вы регулярно признаёте это только в особенно торжественные дни.

— Отменяю признание.

— Уже записано.

Он показал на лист.

Я увидела внизу его приписку: «Переводчик согласилась, что глава дома прав. Свидетели: трое».

Я рассмеялась.

— Вы ребёнок.

— Глава рода.

— Одно другому явно не мешает.

Впервые с ночного разговора напряжение немного отпустило.

Ортан убрал бумаги в папку.

— Как вы себя чувствуете?

— Вот теперь началось.

— Что?

— Осторожность.

— Я спросил один раз.

— И я заметила.

— Тогда отменяю вопрос.

— Поздно.

Он посмотрел на меня и, видимо, решил рискнуть.

— Хорошо. Как ты себя чувствуешь?

Я замерла.

До этого «ты» впервые прозвучало между нами в тот вечер, когда он обещал открыть ворота. Потом в разговоре под дождём мы незаметно продолжили говорить так же, потому что формальности уже казались нелепыми.

Сейчас я услышала это иначе.

— Не знаю, — ответила честно. — Злюсь.

— На меня?

— В том числе.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Было бы хуже, если бы ты решила, что не имеешь права злиться только потому, что я выполнял твою просьбу.

Я изучала его лицо.

— Ты заранее репетируешь правильные ответы?

— Всю ночь.

— Харса сказала, что ты спорил сам с собой.

— Харса однажды умрёт от моего раздражения.

— Судя по ней, переживёт тебя.

— Это и пугает.

Мы вышли в коридор вместе.

У лестницы я остановилась.

— Я всё ещё не понимаю одной вещи.

— Какой?

— Почему два года назад я выбрала именно тебя для этого пакета, кроме того, что считала безразличным.

Ортан опёрся плечом о каменную стену.

— Хочешь мой ответ или тот, который дала ты?

— Оба.

— Мой: потому что ты знала, что мой род не зависит от Кросса и королевской канцелярии. Твой был короче.

— Какой?

— «Вы неприятный человек, но держите слово».

Я рассмеялась.

— Теперь верю окончательно. Это точно похоже на меня.

— Именно тогда я решил, что однажды мы сможем быть друзьями.

— Очень высокая честь.

— Не успели.

Улыбка исчезла сама.

— Потому что я забыла.

— Да.

— А ты на следующей встрече сделал вид, что ничего не произошло.

— Да.

— Это было трудно?

Ортан посмотрел куда-то поверх моего плеча.

— Очень.

Ответ заставил меня замолчать.

В нём не было романтики. Два года назад между нами ничего не случилось, он сам сказал это. И всё же осознание, что моя потеря памяти задела его, оказалось неожиданно важным.

— Почему?

— Потому что за несколько дней я успел узнать женщину, которая сильно боялась и всё равно спорила со мной по каждому второму предложению. Потом она вошла в зал и снова стала вежливой переводчицей, которая считала меня раздражающим орком с плохими манерами.

— А ты?

— Я снова стал раздражающим орком с плохими манерами.

— У тебя хорошо получилось.

— Спасибо.

Я улыбнулась.

И только потом поняла, насколько близко мы стоим.

Не так, как вчера под дождём. Между нами оставался шаг, может быть, чуть больше. Но после почти случившегося поцелуя моё тело теперь замечало расстояние иначе.

Я отступила первой.

Ортан не двинулся.

— Мне нужно работать.

— Мне тоже.

Мы разошлись в разные стороны.

К вечеру я уже знала, что проблема никуда не исчезла.

Наоборот.

Теперь к влечению добавилось утраченное прошлое, которое почему-то делало Ортана одновременно ближе и опаснее. Я могла смотреть на него и помнить нынешние дни, а где-то за закрытой дверью сознания существовали ещё три встречи, на которых я сама выбрала его хранителем своей тайны.

Я не знала, что это значило для нынешней меня.

И не хотела, чтобы прошлое решало за меня так же, как не хотела позволить это Леонарду.

Поэтому вечером, когда Ортан постучал в рабочую комнату и спросил, закончен ли перевод, я решила проверить одну вещь.

— Закончен.

— Тогда я заберу бумаги.

Он подошёл к столу, взял папку и остановился.

— Что?

— Ничего.

— Ты смотришь.

— У меня есть глаза.

— Я заметил их ещё на первой встрече.

Реплика прозвучала легко, но воздух изменился.

— На какой первой? — спросила я.

Ортан понял.

— На той, которую ты помнишь.

— Хороший ответ.

— Я теперь очень внимательно формулирую.

— Боишься?

— Тебя? Иногда.

— Не похоже.

Он положил папку обратно на стол, хотя собирался уходить.

— Агния, если ты хочешь спросить о тех встречах, спрашивай.

— Я хочу спросить о сегодняшнем дне.

— Это звучит сложнее.

— Почему вчера ты меня не поцеловал?

Ортан замер.

Вопрос был настолько прямым, что теперь уже мне захотелось забрать его обратно. Но именно этого я и не собиралась делать.

— Ты вспомнила прошлое раньше, — ответил он.

— До этого.

— Ты испугалась.

— Я сказала «подожди».

— Да.

— Ты мог остаться.

— Мог.

— Почему начал отстраняться?

Ортан поставил обе ладони на край стола.

— Потому что не был уверен, что ты хочешь поцелуя, а не пытаешься доказать себе, что не боишься.

Ответ оказался неприятно точным.

— А если бы я поцеловала тебя?

— Тогда вопрос был бы проще.

— Ты уверен?

— Нет.

— Как удобно.

— Ты сегодня пришла с целью мучить меня?

— Возможно.

— Тогда хотя бы предупреди Харсу, чтобы не ждала меня к ужину.

Я улыбнулась, но не позволила разговору уйти в шутку.

— Ты хотел?

Ортан посмотрел прямо на меня.

— Да.

Одно слово, и мне сразу стало трудно дышать.

— Вчера?

— Да.

— А сегодня?

Он не ответил сразу, и эта пауза оказалась гораздо сильнее мгновенного признания.

— Сегодня больше.

Я опустила глаза на бумаги.

Это было глупо. Я сама начала разговор, сама задавала вопросы и теперь пряталась от ответа, который хотела услышать.

— Агния.

— Что?

— Посмотри на меня.

От этих слов сердце дёрнулось.

Именно так он сказал в вернувшемся воспоминании.

Ортан, видимо, тоже понял. Его лицо изменилось.

— Прости. Я...

— Нет.

Я подняла голову.

— Не извиняйся. Я не хочу отдавать прошлому каждую фразу.

Он молчал.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь я заберу бумаги и уйду.

— Почему?

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Потому что вчера ты вспомнила, что я скрывал часть твоего прошлого, сегодня весь день пыталась понять, можешь ли мне доверять, а последние десять минут задаёшь вопросы, после которых я начинаю забывать, что обещал быть разумным.

— Что именно забываешь?

— Агния.

— Я спросила.

Ортан оттолкнулся от стола и отступил.

Это движение неожиданно разозлило.

— Ты опять решаешь за меня?

Он остановился.

— Нет. Я решаю за себя. Я не хочу целовать женщину, которая завтра проснётся и станет гадать, не использовал ли я момент, когда она была растеряна.

— А если я не растеряна?

— Вчера ты узнала, что знала меня два года назад и забыла. Сегодня утром была готова вскрыть собственный архивный пакет из злости. Я не настолько самоуверен.

— А что мне нужно сделать, чтобы ты поверил?

Вопрос вырвался, и сразу после него я поняла ошибку.

Ортан тоже.

— Ничего, — ответил он. — Тебе не нужно доказывать мне, что ты имеешь право хотеть чего-то.

Я замолчала.

Вот оно опять.

Не разрешение.

Не проверка моей достаточной ясности.

Он не требовал пройти испытание, чтобы получить право на собственное желание.

Мне требовалось только понять его самой.

— Тогда скажи, чего хочешь ты.

Ортан смотрел на меня долго.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он сделал вдох.

— Я хочу тебя поцеловать.

В комнате не стало тише. За стеной кто-то прошёл по коридору, во дворе окликнули стража, где-то закрылась дверь. Мир совершенно не собирался создавать для нас идеальный момент.

Наверное, поэтому я поверила ему.

— Но ты стоишь там.

— Да.

— Почему?

— Потому что последний шаг должен быть твоим.

Я смотрела на расстояние между нами.

Всего шаг.

Тот самый, который вчера не сделала.

Перед глазами на секунду появился Леонард у моря, молодой, смеющийся, любимый. Затем другая сцена — его рука на моём запястье возле двери. Потом белая галерея двухлетней давности и Ортан, который слышит мою просьбу не звать мужа.

Все эти воспоминания были моими.

Но ни одно не должно было выбирать за женщину, стоящую здесь сейчас.

Я обошла стол.

Ортан не двинулся.

Даже когда остановилась перед ним так близко, что видела тёмную кайму вокруг янтарной радужки и маленькую каплю чернил на пальце, он оставался на месте.

— Ты очень упрямый, — сказала я.

— Это сейчас плюс или минус?

— Решу позже.

Я взялась за ткань его рубашки на груди.

Ортан опустил взгляд на мою руку, потом снова посмотрел мне в лицо.

— Агния...

— Ты хотел, чтобы последний шаг был моим.

— Да.

— Тогда не мешай.

Я поднялась на носки и поцеловала его.

Первые секунды Ортан действительно ничего не делал. Это даже разозлило, и я сильнее сжала пальцы на его рубашке. Только тогда его ладонь легла мне на талию — осторожно, без попытки притянуть ближе, оставляя мне возможность самой решить расстояние.

Я решила.

Прижалась к нему и снова коснулась губ.

После этого его сдержанность закончилась.

Ортан поцеловал меня так, что я на несколько мгновений забыла обо всех правильных разговорах, договорах и обещаниях. В нём не было осторожной вежливости, которой я боялась после нашей ссоры. Он хотел меня и больше не скрывал этого, но даже сейчас рука на моей талии не превращалась в хватку. Когда я отстранилась, чтобы вдохнуть, он сразу остановился.

Лоб коснулся моего.

— Всё хорошо?

Я рассмеялась.

— Если сейчас спросишь ещё раз, я передумаю из принципа.

— Значит, хорошо.

— Самоуверенно.

— Ты меня только что поцеловала второй раз.

— Первый почти не считается.

— Я запомню.

Слово ударило неожиданно.

Ортан сразу отстранился на несколько сантиметров.

— Прости.

Я закрыла глаза.

В прежней жизни такая случайная фраза ничего бы не значила. Теперь даже обычное «запомню» могло напомнить, насколько ненадёжна моя собственная память.

— Не надо, — сказала я. — Я устала, что каждое слово приходится обходить из-за Леонарда.

— Это не из-за него.

— Из-за того, что он сделал.

— Да.

Я всё ещё держалась за его рубашку.

— Тогда запомни.

Ортан замер.

— Что?

— Этот поцелуй. Кто-то должен.

Выражение его лица стало таким серьёзным, что мне на секунду захотелось забрать шутку обратно.

— Запомню, — сказал он.

На этот раз слово не причинило боли.

Я сама его попросила.

Он не поцеловал меня снова, хотя я видела, что хочет. Именно это заставило меня сделать ещё один шаг.

— И всё?

— Что всё?

— Ты собирался уходить.

— После такого обычно полезно дать человеку возможность снова подумать.

— Я уже думаю.

— Это меня и пугает.

— Ортан.

— Да?

— Поцелуй меня.

Он всмотрелся в моё лицо, и я сразу поняла: сейчас он не проверяет, достаточно ли я разумна для собственного решения. Он слушает.

Потом его ладонь поднялась к моей щеке.

— Ты уверена?

Я могла рассердиться.

Вместо этого ответила:

— Да.

Второй поцелуй оказался совсем другим.

Мне не требовалось доказывать ни себе, ни ему, что выбор принадлежит мне. Я могла закрыть глаза, провести пальцами по его плечу, почувствовать, как он улыбается, когда я задеваю короткий клык, и позволить настоящему на несколько минут стать важнее прошлого.

Никакой вспышки памяти не случилось.

Леонард не появился между нами.

Белая галерея двухлетней давности тоже осталась закрытой.

Впервые за долгое время близость принадлежала только текущему мгновению.

Когда мы разошлись, я всё ещё стояла слишком близко.

— Теперь я действительно уйду, — сказал Ортан.

— Почему у тебя навязчивая идея постоянно уходить после поцелуев?

— Потому что наши комнаты находятся в разных крыльях по договору, который ты читала особенно внимательно.

— Я помню.

Он усмехнулся.

— Хорошее начало.

Я ударила его ладонью в грудь, не сильно.

— Уходи.

— Уже.

У двери Ортан остановился.

— Агния.

— Что ещё?

— Завтра я всё равно буду спорить с тобой о третьем пункте соглашения.

— Я бы расторгла договор, если бы перестал.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Я постояла возле стола, потом коснулась пальцами губ и почувствовала себя женщиной лет на десять моложе и одновременно старше на целую жизнь.

Мне не хотелось давать этому поцелую имя.

Не хотелось решать, означает ли он начало любви, ошибку, влечение или всего несколько минут тепла между двумя людьми, оказавшимися рядом в очень неподходящее время.

Завтра я могла испугаться.

Через неделю — пожалеть.

Через месяц — понять, что хотела совершенно другого.

Впервые эта неопределённость не казалась угрозой.

Я имела право передумать.

Вот что менялось.

И, возможно, именно поэтому сегодня я впервые позволила себе захотеть.

Утром я проснулась раньше колокола во внутреннем дворе и несколько мгновений лежала, глядя в потолок.

Первым я вспомнила вчерашний поцелуй и Ортана. Леонард, зеркало и пакет в архиве пришли в голову уже следом.

Я улыбнулась в подушку и тут же раздражённо перевернулась на спину.

— Великолепно, Агния, — пробормотала я. — Теперь тебе шестнадцать.

Стук в дверь спас от дальнейшего разговора с самой собой.

— Кто?

— Харса.

Я села.

— Входи.

Она появилась с конвертом в руке.

Я сразу посмотрела на печать.

Кросс.

Харса заметила.

— Пришло несколько минут назад. Закрыто.

— Ортан видел?

— Видел, как посыльный передал мне. Даже не попросил узнать, от кого.

Я взяла конверт.

— Очень горд собой?

— Ужасно. Думаю, к полудню потребует памятную табличку.

Я улыбнулась.

Харса прищурилась.

— У вас хорошее настроение.

— Было до твоего прихода.

— Значит, ещё поговорим.

— Не значит.

— Конечно.

Она ушла.

Я осталась с письмом.

Леонард писал редко без причины. После решения совета его последние сообщения касались только документов, поэтому толстый конверт насторожил.

Внутри лежал один лист и официальное разрешение на посещение старого дома Кроссов в присутствии свидетелей.

Я начала с письма.

«Агния. Я обещал не решать за тебя, поэтому не буду приезжать без приглашения и не стану просить немедленного ответа. Вчера я закончил проверять семейные записи о зеркале. Я ошибался в одном важном вопросе».

Я села за стол.

«То, что зеркало забрало, не уничтожено. Воспоминания сохраняются в родовой связи, пока существует предмет брачного дара. Поэтому их можно вернуть».

Рука сама потянулась к ящику, где лежало серебряное кольцо.

Я читала дальше.

«Речь уже не об одном воспоминании. Я могу вернуть тебе весь утраченный период целиком. По записям зеркала это около года — частями, которые накладывались друг на друга после каждого нашего разговора».

Около года.

Целый год моей жизни.

Я перестала слышать двор за окном.

Последние строки Леонард написал от руки крупнее обычного, словно после долгих размышлений решил, что здесь невозможно спрятаться за аккуратной формулировкой.

«Ты имеешь право отказаться. Но прежде должна знать, что находится внутри этого года».

Я перевернула страницу.

На обороте была всего одна фраза.

«Там есть день, когда ты впервые решила сбежать от меня, Агния. И там же — причина, по которой ты это сделала».