Ортан произнёс это без вызова и без той показной великодушной интонации, которой мужчины иногда сопровождают решения, за которые заранее ждут благодарности. Он стоял напротив меня в нескольких шагах от двери, а я всё ещё сжимала письмо Леонарда и пыталась понять, почему одна простая фраза действует сильнее длинных обещаний. Несколько часов назад я едва не расторгла наш договор из-за того, что Ортан решил за меня, какое письмо мне следует прочитать. Теперь он сам называл предел, за который больше не собирался заходить.

— И не станете потом объяснять, что я ошиблась? — спросила я.

— Объяснять могу сколько угодно. Удерживать — нет.

— Даже если будете уверены, что Леонард снова мной манипулирует?

Ортан чуть нахмурился, обдумывая ответ, и это почему-то понравилось мне больше мгновенного согласия.

— Если буду уверен, скажу вам об этом. Один раз. Возможно, два, если вы будете особенно упрямой. Потом открою ворота.

— А если попрошу не вмешиваться вообще?

— Тогда ограничусь тем, что буду очень недоволен молча.

Я улыбнулась, хотя вопрос для меня был серьёзным.

— У вас получится?

— Нет. Но постараюсь.

Он не просил поверить ему. После истории с письмом это имело значение. Я уже слишком хорошо знала, как легко красивые намерения превращаются в разрешение переступить чужую границу, если человек заранее уверен в собственной правоте.

Ортан направился к двери, но у порога обернулся.

— И ещё одно, Агния. Если однажды действительно решите вернуться к Кроссу, не объясняйте это мне так, словно обязаны получить разрешение.

— А если мне захочется объяснить?

— Тогда вы будете объяснять потому, что хотите. Это другое.

Дверь закрылась за ним, оставив меня в комнате с письмом Леонарда, новой рабочей печатью и ощущением, которое я пока не хотела называть.

Я положила письмо на стол и долго смотрела на строчку с его подписью. За последние дни Леонард то превращался в человека, которого хотелось бояться, то снова становился мужчиной, с которым я прожила семь лет. Чем больше правды возвращалось, тем труднее было разделить его на удобные половины: любимый муж до зеркала и чужой человек после. Такой границы, похоже, не существовало.

Мне предстояло признать нечто гораздо хуже.

Леонард, которого я любила, и Леонард, который отнимал мои воспоминания, были одним человеком.

Я достала из коробки старые письма.

До этого выбирала их осторожно, читала по одному, останавливалась, если чувствовала, что прошлое начинает давить на настоящее. Сегодня осторожность казалась попыткой удержать дверь, которую я сама решила открыть.

Первый конверт относился к нашим первым месяцам после свадьбы.

На нём Леонард написал моё имя своим молодым, ещё угловатым почерком. Тогда он редко писал мне официальные письма, потому что мы жили под одной крышей, поэтому большинство записок состояло из нескольких строк: сообщить, что задержится, спросить, купить ли что-нибудь по дороге, напомнить о приглашении. Эту я не помнила.

Внутри лежал лист, сложенный пополам.

«Агния, я совершил преступление. Взял твой словарь без разрешения и, что ещё хуже, положил его не на то место. Осознаю тяжесть содеянного. К вечеру рассчитываю получить приговор. Если наказанием снова станет диван, прошу хотя бы оставить одеяло. Л.»

Я рассмеялась.

И одновременно вспомнила.

Наш первый дом был маленьким, старым и отчаянно холодным зимой. Рабочий стол едва помещался возле окна, книги стояли в два ряда, а Леонарду приходилось хранить свои документы в шкафу рядом с парадными рубашками. В тот вечер я действительно обнаружила исчезновение словаря, подняла шум на весь дом и нашла мужа на кухне, где он заранее приготовился к наказанию: сидел за столом с виноватым выражением лица и держал украденную книгу перед собой.

— Ты знаешь, сколько я её искала? — спросила я тогда.

— Если отвечу честно, наказание станет суровее?

— Леонард.

— Двадцать минут.

— Час.

— Я верю, что для тебя это ощущалось как час.

Я бросила в него полотенцем.

Он поймал, встал и, смеясь, подошёл ко мне. Тогда мне было двадцать четыре, ему тридцать один, у нас едва хватало денег до конца месяца, а единственной дорогой вещью в доме оставался мой орочий словарь. Леонард потратил половину жалованья на то, чтобы купить его мне перед свадьбой, и потом две недели изображал человека, который совершенно не переживает из-за пустого кошелька.

Я помнила продолжение вечера.

Мы поссорились ещё раз из-за его привычки брать мои записи без спроса, после чего Леонард торжественно написал на внутренней стороне дверцы шкафа: «Чужие словари не трогать». Ниже я добавила: «Чужие рубашки тоже», потому что однажды испортила ему воротник, пытаясь вывести чернильное пятно.

Надписи прожили там до нашего переезда.

Когда мы покидали дом, я предложила снять дверцу и забрать с собой.

Леонард ответил, что домовладелец вряд ли оценит нашу семейную историю настолько высоко.

Воспоминание пришло целиком, без боли и без магического удара. Оно раскрывалось постепенно, как давно не открываемая комната, где вещи всё ещё стоят на своих местах.

Я положила первое письмо рядом и достала следующее.

Через час на столе лежало девять листов, а вокруг меня существовало сразу два времени.

В одном я сидела в северной комнате орочьего представительства, ставшей моим временным домом. В другом Леонард возвращался после первого серьёзного повышения, подхватывал меня на руки прямо в прихожей и кружил, пока я не потребовала поставить меня на пол, потому что у него кружится голова значительно меньше, чем у меня.

Я вспомнила, как мы впервые смогли позволить себе дом с отдельным кабинетом.

Тогда он ещё был меньше нынешнего, зато у меня появилась настоящая рабочая комната. Леонард привёл меня туда с завязанными глазами, снял повязку и несколько секунд с гордостью наблюдал, как я смотрю на полки от пола до потолка.

— Они все мои? — спросила я.

— Полки — наши. Но я подозреваю, что через месяц мои книги будут выселены.

— Через неделю.

— Какая жестокая женщина.

— Ты знал, на ком женился.

— Поэтому и женился.

Он сам собирал книжный шкаф и потом три дня скрывал порез на ладони, чтобы я не узнала, насколько плохо он обращается с инструментами. Я всё равно заметила, потому что Леонард держал перо непривычно осторожно.

Я вспомнила первый большой перевод, который мне доверили после свадьбы. Тогда несколько придворных открыто намекали, что место мне досталось благодаря мужу. Я вернулась домой злая и униженная, бросила бумаги на стол и заявила, что откажусь.

Леонард прочитал первые две страницы.

— Перевод хороший.

— Я знаю.

— Тогда почему ты собираешься уходить?

— Потому что они уверены, что без тебя меня бы сюда не пустили.

Он положил лист.

— А без меня тебя бы пустили?

Я разозлилась ещё сильнее.

— Очень поддержал.

— Я серьёзно. Возможно, моё имя открыло одну дверь. И что? Внутри комнаты работу делаешь ты. Завтра они будут слушать твой перевод, а не мою фамилию.

— Тебе легко говорить.

— Тогда докажи им, что правы в одном: я действительно женился на женщине значительно умнее себя и бессовестно пользуюсь преимуществами.

На следующий день я пошла на переговоры.

Через месяц те же люди требовали, чтобы на следующую встречу назначили меня.

Леонард купил бутылку дорогого вина, которую мы не могли себе позволить, и спрятал её до вечера. Мы пили из двух разных бокалов, потому что третьего комплекта посуды в доме ещё не было.

Я помнила его гордость.

Она не была притворной.

Он никогда не требовал, чтобы я оставила работу ради его карьеры. Не просил стать удобной супругой дипломата, которая улыбается на приёмах и говорит только тогда, когда к ней обращаются. Если кто-нибудь пренебрежительно отзывался о моём занятии, Леонард мог терпеть до определённой границы, а потом становился таким ледяным, что собеседник обычно вспоминал о срочных делах.

Когда же всё изменилось?

Этот вопрос преследовал меня с первой найденной записки, но сейчас я впервые понимала, почему не могла ответить.

Изменение не произошло в один день.

Не было утра, когда Леонард проснулся другим человеком.

Я перелистнула следующее письмо и увидела дату, написанную через несколько месяцев после первого обряда с зеркалом.

Того самого, о котором попросила я.

Письмо было коротким.

«Сегодня ты впервые за четыре месяца заснула раньше меня. Я сидел рядом и боялся пошевелиться, потому что решил, что если потревожу тебя, всё вернётся. Наверное, когда-нибудь ты станешь смеяться над тем, каким трусом я был в эту ночь. Очень надеюсь, что станешь. Л.»

Я долго смотрела на слова.

Воспоминание пришло не сразу.

Сначала я увидела спальню нашего первого дома, свет от улицы на стене и Леонарда, сидящего на полу возле кровати. Потом вспомнила собственное состояние в те месяцы, хотя причина оставалась закрыта. После неизвестного несчастья я долго не могла переносить темноту и просыпалась, не понимая, где нахожусь. Леонард действительно сидел рядом часами. Иногда утром я обнаруживала его спящим в кресле, потому что он боялся разбудить меня, укладываясь рядом.

Именно тогда я попросила его рассказать о зеркале.

Именно тогда сама написала просьбу забрать одно воспоминание.

Я прикрыла глаза.

Если бы в тот момент Леонард отказался, я, вероятно, ненавидела бы его за отказ.

Если бы он согласился сразу, тоже могла потом обвинить в том, что воспользовался моим отчаянием.

Но старое письмо, которое Леонард уже показывал мне, подтверждало: сначала он был против. Он боялся, а я настояла.

В ту первую ночь после обряда Леонард не стал человеком, который украл часть моей жизни. Он стал мужем, исполнившим просьбу женщины, которую любил и которой не умел помочь иначе.

Проблема появилась позже.

Когда однажды полученное разрешение превратилось для него в право.

Я сидела за столом, окружённая свидетельствами нашей счастливой жизни, и ненавидеть Леонарда становилось всё труднее.

Это не значило, что я хотела вернуться.

И всё же теперь любое простое слово — «предательство», «обман», «насилие над памятью» — объясняло только часть произошедшего. Леонард не начал с желания подчинить меня. Он начал со страха потерять.

Возможно, именно поэтому не заметил, когда забота превратилась в власть.

Я открыла ещё один конверт.

На этот раз воспоминание накрыло меня раньше, чем я успела прочитать первую строку.

Лето.

Мы были женаты третий год и впервые поехали вдвоём к морю после долгих переговоров в южном городе. Леонард терпеть не мог жару, а я смеялась над его попытками сохранить достоинство в рубашке, прилипшей к спине. В первый же день он заявил, что никогда больше не поедет туда, где солнце относится к людям с такой личной неприязнью.

Через неделю не хотел уезжать.

Мы жили в маленьком доме возле воды, далеко от придворных и канцелярии. По утрам я работала всего несколько часов, потом мы уходили к берегу. Леонард не умел плавать и до последнего скрывал это, пока я не заманила его достаточно далеко.

— Ты стоишь? — спросила я.

— Конечно.

— Леонард, здесь глубоко.

— Я высокий.

— Не настолько.

Он посмотрел на меня с достоинством человека, который собирается утонуть, но не признается в недостатке образования.

Я учила его плавать три дня.

На четвёртый он решил, что уже освоил всё необходимое, отплыл далеко и потом обвинял море в том, что оно неожиданно стало глубже.

Я смеялась до слёз.

В тот вечер мы сидели на веранде, завернувшись в одно покрывало. Леонард держал мою руку и рассматривал серебряное кольцо, которое тогда не вызывало у меня ни страха, ни подозрений.

— Через сорок лет ты всё ещё будешь носить эту дешёвую вещь? — спросил он.

— Через сорок лет она станет старинной семейной реликвией.

— Которую мои наследники продадут за две монеты.

— Наши наследники.

Он замолчал.

Тогда мы ещё говорили о детях как о чём-то далёком, почти абстрактном. Ни один из нас не торопился, потому что оба работали и считали, что времени впереди бесконечно много.

Леонард поцеловал мои пальцы.

— Наши.

Потом посмотрел на меня и сказал:

— Я хочу состариться рядом с тобой.

Я ответила:

— Придётся. Я уже потратила три года на твой ужасный характер.

Он притянул меня ближе.

— Тогда у тебя нет выбора.

Фраза когда-то была шуткой.

В воспоминании мы оба смеялись.

Сегодня я открыла глаза и почувствовала, как боль поднимается к горлу.

Я действительно хотела состариться с ним.

Не женщина, которую он сделал удобной.

Я.

Молодая Агния, ещё не знавшая о том, во что превратится семейная магия Кроссов. Я выбрала Леонарда до всех провалов, до страха, до шести побегов. Любила его настолько, что мысль прожить вместе сорок лет казалась не обещанием, а естественным продолжением жизни.

Как после этого ненавидеть человека целиком?

Я встала из-за стола и открыла окно. Ночной воздух был прохладным, внизу давно стихли голоса, а на стене возле ворот горело всего два фонаря. Мне требовалось время, чтобы отделить возвращённое счастье от желания отменить настоящее.

Леонард написал: хорошие годы были настоящими.

Теперь я знала, насколько.

И одновременно помнила собственный голос возле двери:

«Завтра я хочу помнить, что сделала это сама».

Вот эту Агнию тоже нельзя было предать.

Ни ради той, которая хотела состариться с мужем, ни ради его нынешнего раскаяния.

За дверью послышались шаги, затем кто-то остановился.

Стук прозвучал через несколько секунд.

— Агния?

Я узнала Ортана.

Посмотрела на письма, разложенные по столу.

— Войдите.

Он открыл дверь, но остался на пороге.

— Свет горит третий час. Я хотел узнать, всё ли в порядке.

— Вы следите за моими окнами?

— Из кабинета видно северное крыло. Если хотите, завтра переставлю кабинет.

— Не надо.

Ортан посмотрел на стол.

— Письма?

— Старые.

Он не спросил, какие.

После вчерашнего мне особенно ясно было видно усилие, с которым он удерживал вопросы при себе.

— Не спится? — спросила я.

— Работаю.

— Третий час?

— У меня плохой характер.

— Это я уже заметила.

Он усмехнулся.

Я собиралась сказать, что всё в порядке и он может идти, однако мысль остаться одной среди этих писем неожиданно стала невыносимой.

— Ортан.

— Да?

— У вас есть ещё час работы?

— Теперь звучит как угроза.

— Я хочу пройтись.

Он бросил взгляд на тёмный коридор.

— Сейчас?

— Да.

— Тогда пойду с вами.

— Я не просила сопровождение.

— Вы сказали, что хотите пройтись, после того как три часа читали письма Кросса. Я предлагаю составить компанию. Можете отказаться.

Я взяла плащ со спинки кресла.

— Составляйте.

Мы вышли во внутренний двор.

Ночью крепость выглядела совсем иначе. Каменные стены скрывали городские огни, над башнями лежало чистое небо, а воздух пах влажной землёй после недавнего дождя. Страж у ворот поприветствовал Ортана и с любопытством посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Мы прошли вдоль стены.

Ортан не спрашивал, что я прочла.

Я выдержала два круга по двору.

На третьем сама заговорила.

— Я вспомнила, как учила Леонарда плавать.

Ортан повернул голову.

— Кросс не умеет плавать?

— Теперь умеет.

— Жаль.

Я посмотрела на него.

— Это была шутка?

— Конечно. Я же обещал открыть ворота, если решите к нему вернуться. Было бы странно одновременно желать ему утонуть.

— Очень последовательная мораль.

— Стараюсь.

Я улыбнулась и рассказала про море.

Не всё.

Только про Леонарда, который до последнего делал вид, что стоит на дне, и про его возмущение глубиной воды. Ортан слушал, иногда задавал вопросы, а когда я закончила, сказал:

— Вы очень его любили.

Я ожидала, что внутри поднимется сопротивление.

Его не было.

— Да.

— Это хорошо.

Я остановилась.

— Хорошо?

— Вы хотели бы узнать, что семь лет прожили с человеком, которого никогда не любили?

— Нет.

— Тогда хорошо, что хотя бы это у вас не украли.

Фраза была простой, однако в ней не было ревности, которую Ортан честно признал вчера. Возможно, она никуда не исчезла, но сейчас он не делал её моей обязанностью.

Мы продолжили идти.

— Сегодня вы ревнуете меньше? — спросила я.

— Нет.

— Честно.

— Вы сами потребовали.

— И всё же говорите, что хорошо, что я любила его.

— Одно другому не мешает.

— Мне мешает.

Ортан остановился возле стены.

— Что именно?

Я долго подбирала слова.

— Мне было легче, когда я думала, что всё хорошее могло быть частью обмана. Тогда можно было уйти и считать, что я наконец увидела правду. А сейчас я вспоминаю человека, который действительно любил меня. Он не всегда был таким.

— Каким?

— Уверенным, что имеет право решать.

Ортан посмотрел на землю под ногами.

— Люди редко становятся худшей версией себя за один день.

— Орки тоже?

— Особенно орки. Мы упрямее.

— Очень скромно.

— Объективно.

Я прислонилась к холодному камню.

— Иногда мне кажется, что я должна выбрать одно. Или признать, что Леонард любил меня, или признать, что сделал со мной то, что сделал.

— Почему?

— Потому что эти вещи не помещаются рядом.

— Помещаются.

Я посмотрела на него.

— Вы уверены?

— К сожалению.

Что-то в его лице изменилось.

Я вспомнила Харсу и её слова о том, что Ортан научился уважать чужие решения, а потом его собственный отказ рассказывать, почему пришлось учиться.

— Это связано с тем, о чём вы не хотели говорить?

Ортан несколько секунд молчал.

— Частично.

— Я не буду спрашивать.

— Знаю.

Он сказал это спокойно, и я неожиданно почувствовала удовлетворение от того, что он заметил.

Мы сделали ещё один круг по двору. Возле северной галереи Ортан остановился.

— Вам нужно спать.

— Теперь распоряжаетесь?

— Советую.

— Гораздо лучше.

— Я быстро обучаюсь.

Мы поднялись по лестнице. У двери моей комнаты он пожелал доброй ночи и ушёл, не задержавшись.

Я легла только под утро.

На следующий день человеческий совет собирался рассматривать правовой статус моего первого брака.

Я решила присутствовать.

Не ради Леонарда и не ради Ортана. Вопрос касался меня, а значит, слушать, как другие обсуждают мою жизнь без меня, я больше не собиралась.

Ортан узнал о моём решении за завтраком.

— Хорошо, — сказал он.

— Вы не спросите, уверена ли я?

— Вчера вы потребовали не вести себя с вами осторожно.

— Я начинаю жалеть.

— Поздно.

Харса, сидевшая напротив с пачкой документов, подняла глаза.

— Я предупреждала, что это пройдёт.

— Что именно? — спросила я.

— Ваше мнение, что я вам нравлюсь.

— Пока держится.

— Тогда у вас крепкие нервы.

Ортан отодвинул бумаги.

— Совет начнётся в полдень. Поедем вместе или отдельно?

Я задумалась.

Раньше Леонард всегда сопровождал меня на подобные заседания, даже если присутствовал только как дипломат. Поехать с Ортаном означало появиться перед двором как его жена. Поехать отдельно — превратить расстояние между нами в демонстрацию, которой я тоже не хотела.

— Вместе.

— Хорошо.

Никакого удовлетворения на его лице.

Только согласие.

Дворец встретил нас знакомым шумом коридоров, запахом воска и десятками взглядов, которые старались казаться незаметными. Новость о моём браке с орком уже успела стать столичной историей. Женщины, с которыми я годами здоровалась на приёмах, теперь разглядывали нас с интересом, а двое молодых чиновников замолчали посреди разговора, когда мы прошли мимо.

— Нас обсуждают, — сказала я.

— Меня обсуждали и без вас.

— Теперь у них появился новый материал.

— Значит, вы приносите пользу дому не только переводами.

Я покосилась на него.

— Если ещё раз скажете что-нибудь подобное, потребую доплату.

— Это уже становится угрозой моему бюджету.

Возле дверей совета нас остановил распорядитель.

— Господин Грейр, госпожа...

Он запнулся.

— Кервен, — подсказала я.

— Госпожа Кервен. Совет ожидает вас.

Леонард уже был внутри.

Он сидел по левую сторону длинного стола среди представителей человеческих родов. Когда мы вошли, его взгляд сначала остановился на мне, затем на Ортане, и только после этого вернулся к документам.

Он не выглядел ни разгневанным, ни сломленным.

Обычный Леонард Кросс на официальном заседании.

И это тоже больно напомнило мне прошлое.

Я заняла место, предназначенное мне как стороне разбирательства. Ортан сел отдельно, рядом с орочьим представителем. Он не пытался оказаться возле меня.

Совет длился больше двух часов.

Юристы спорили о том, может ли орочий родовой договор прекращать человеческий брак без отдельного решения, если первая сторона не дала формального согласия. Ортан говорил только тогда, когда вопрос касался признания его дома. Леонард несколько раз отвечал на вопросы о браке, и каждый раз подчёркивал одно: мой договор с Грейрами заключён добровольно, он не оспаривает моей способности принимать решение и не требует моего немедленного возвращения.

Наконец старший советник спросил:

— Господин Кросс, правильно ли мы понимаем, что вы отказываетесь заявлять о неспособности супруги принимать самостоятельные решения?

В комнате стало тише.

У Леонарда был выход.

Достаточно было сказать, что мои провалы памяти делают меня ненадёжным свидетелем собственной воли. Он мог рассказать о старом несчастье, о первом добровольном стирании, о моих прежних просьбах и добиться хотя бы временного приостановления орочьего договора.

Я это понимала.

Он тоже.

Леонард посмотрел на меня.

— Отказываюсь.

Советник удивился.

— Вы уверены?

— Агния Кервен прекрасно понимает содержание договора, который подписала. Я могу не соглашаться с её решением, но оснований объявлять его недействительным не вижу.

Я едва удержала лицо спокойным.

Ортан не повернулся ко мне.

И за это была благодарна.

Совет отложил окончательное решение о прекращении человеческого брака до проверки обоих правовых кодексов, однако подтвердил действие защиты Грейров. Для настоящего мне хватало и этого.

Когда заседание закончилось, люди начали расходиться.

Я собирала бумаги, когда рядом остановился Леонард.

— Можно минуту?

Я посмотрела на Ортана.

Он разговаривал с орочьим представителем в другом конце зала.

— Здесь.

Леонард кивнул.

— Я не собирался просить выйти.

— Что хотел?

Он протянул мне небольшой конверт.

Печать была цела.

— Ещё одно письмо?

— Старое. Нашёл вчера.

Я взяла.

— О чём?

— О море.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Я сегодня ночью вспомнила море.

Леонард замер.

— Всё?

— Достаточно.

— Как я чуть не утонул?

Несмотря ни на что, я рассмеялась.

— Ты не тонул.

— Я был близок.

— Ты стоял по грудь в воде.

— Для человека, не умеющего плавать, это уже опасная глубина.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

И вот он снова был здесь — мой Леонард из тех лет.

Не мужчина у зеркала.

Тот, который обвинял море в личной неприязни.

На его лице появилась знакомая улыбка, и мне пришлось опустить глаза.

— Я помню, как ты сказал, что хочешь состариться со мной.

Улыбка исчезла.

— Я действительно хотел.

— А я хотела с тобой.

Леонард закрыл глаза на короткое мгновение.

— Знаю.

— Теперь это больнее, чем если бы всё оказалось ложью.

— Прости.

— Я не говорю, чтобы ты извинялся.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на него.

— Потому что больше не хочу отказываться от хороших воспоминаний только для того, чтобы сделать тебя удобнее для ненависти.

Его лицо дрогнуло.

— Агния...

— И это не означает, что я возвращаюсь.

— Я понимаю.

На этот раз поверила.

Он отступил, собираясь уйти.

— Леонард.

— Да?

— Спасибо за то, что сказал совету правду.

— Это низкая планка для благодарности.

— Для нас сейчас — нет.

Он кивнул и ушёл.

Я смотрела ему вслед, пока не поняла, что Ортан стоит возле двери и ждёт меня.

Не подошёл во время разговора.

Не спросил, что было в конверте.

Только, когда я приблизилась, произнёс:

— Готовы?

— Да.

Мы вышли из зала.

По дороге обратно я почти не говорила. Ортан не пытался заполнить молчание. В карете он читал документы, а я смотрела на город и думала о том, что несколько минут рядом с Леонардом не заставили меня хотеть домой.

Мне было больно.

Я любила того человека, которым он был.

Возможно, какая-то часть меня продолжала любить и того, кем он стал.

И всё же возвращаться не хотела.

Это открытие оказалось важнее решения совета.

После обеда мы снова работали.

Восточные переговоры приближались к главной части, и спорных формулировок становилось больше. Ортан собрал у себя четырёх представителей рода, а мне пришлось объяснять разницу между тремя человеческими словами, которые орки упорно считали одним.

— Вы придумали слишком много слов, — заявил один из старейшин.

— Вы используете одно слово для четырёх видов обязательств и потом удивляетесь, что люди неправильно понимают.

— Мы понимаем.

— Потому что вы орки.

— Это преимущество.

— На переговорах с людьми — спорное.

Ортан сидел во главе стола и наблюдал за нашим спором с явным удовольствием.

— Не помогайте ему, — сказала я.

— Я молчу.

— Вы молчите очень выразительно.

— Это врождённый талант.

После заседания все разошлись, а мы остались вдвоём разбирать итоговые листы.

В какой-то момент я поймала себя на том, что мне хорошо.

Не счастливо — это слово казалось сейчас большим и опасным. Но спокойно. Ортан сидел напротив, спорил со мной из-за одной формулировки, иногда раздражался, иногда смеялся, и мне не приходилось угадывать, какую цену позже придётся заплатить за этот вечер.

Именно тогда я испугалась.

Страх пришёл не от его поведения.

От моего собственного.

Я уже ждала его голоса в коридоре. Замечала, когда он входил в комнату. Знала, какой складкой между бровями заканчивается плохое совещание и как один короткий клык появляется сильнее, когда он действительно улыбается.

Так начинаются привычки.

Потом привычка становится близостью.

А близость однажды может дать человеку ощущение, что он имеет на тебя право.

Ортан поднял голову.

— Вы уже минуту смотрите на одну строку.

— Она сложная.

Он перевернул документ к себе.

— Здесь три слова.

— Тем более.

Он посмотрел внимательнее.

— Что случилось?

— Ничего.

— Плохой ответ.

Я отложила перо.

— Почему?

— Потому что у вас лицо человека, который сейчас либо уйдёт, либо начнёт спорить.

— Может, оба варианта.

— Сначала спор. Потом уходите.

Я усмехнулась, но от ответа не ушла.

— Я думаю о том, что между нами происходит.

Ортан перестал улыбаться.

— Это звучит опаснее переговоров.

— Для меня — да.

Он отодвинул бумаги.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Говорите.

Я поднялась и подошла к окну, потому что сидеть напротив оказалось неудобно.

— Я привыкла к вам.

— Ужасная новость.

— Не перебивайте.

— Молчу.

— И мне это не нравится.

— Уже лучше.

Я повернулась.

— Ортан.

— Простите.

В его голосе не было веселья, хотя уголок рта ещё дрогнул.

— Я серьёзно. С Леонардом всё тоже началось с того, что рядом с ним было легко. Он поддерживал мою работу, спорил, заставлял смеяться, умел признавать, когда неправ. Я знала его много лет и была уверена, что рядом со мной человек, которому можно доверить всё.

Ортан слушал.

— А потом однажды он решил за меня. Потом ещё раз. Возможно, каждый следующий шаг казался ему небольшим. Возможно, он всё ещё считал себя тем мужчиной, который когда-то сидел возле моей кровати и боялся потревожить сон. Я не знаю. Но теперь, когда мне хорошо рядом с вами, часть меня думает только о том, в какой момент это снова изменится.

Ортан долго молчал.

— Вы боитесь меня?

Я подумала.

— Сейчас нет.

— Тогда чего?

Ответ сформировался раньше, чем я успела остановить его.

— Что однажды вы меня полюбите и решите, что это даёт вам больше прав.

Ортан не отвёл взгляда.

Никакого шутливого замечания.

— Понимаю.

— Правда?

— Боюсь, лучше, чем хотелось бы.

— Из-за вашей истории, которую не рассказываете?

— Да.

Я подошла ближе к столу.

— Тогда почему не рассказываете?

Он провёл пальцем по краю бумаги.

— Потому что если расскажу сейчас, это будет похоже на попытку доказать, что я не Кросс.

— А вы не хотите доказывать?

— Очень хочу.

Честность заставила меня улыбнуться.

Ортан продолжил:

— Но доказательство должно быть в том, что я делаю дальше. Не в правильной истории из прошлого.

— Ненавижу, когда вы говорите разумные вещи.

— Могу исправиться.

— Не надо.

Мы снова вернулись к работе, однако разговор остался между нами и изменил воздух в комнате. Я острее ощущала расстояние до него, его руки на документах, низкий голос, когда он читал орочью формулировку, и собственное желание иногда смотреть дольше, чем требовал разговор.

Через час Ортан поднялся.

— На сегодня хватит.

— Мы не закончили.

— Завтра продолжим.

— Распоряжаетесь?

— Да. Работой. Здесь это пока входит в мои полномочия.

— Спорно.

— Можете подать жалобу Харсе.

— Она встанет на мою сторону.

— Поэтому я и предлагаю.

Я сложила бумаги.

У двери он неожиданно сказал:

— Завтра вечером приедет делегация из моего рода. Придётся устроить официальный ужин.

— Мне нужно присутствовать?

— Как переводчику — нет. Как жене главы дома от вас ожидают появления, но договор не обязывает.

— А вы хотите?

Он задумался.

— Хочу.

Ответ оказался приятнее, чем следовало.

— Тогда приду.

Следующий вечер стал первым случаем, когда я сознательно надела платье не ради работы.

Осознание пришло уже у зеркала.

Я выбрала тёмно-синее, одно из тех, что Леонард прислал в сундуке. Оно сидело идеально и напоминало о прежнем доме. Раньше я носила его на дипломатические ужины, а Леонард говорил, что в этом цвете мои глаза становятся светлее.

Я чуть не сняла.

Потом посмотрела на себя.

Платье принадлежало мне.

То, что Леонарду оно нравилось, не превращало ткань в часть брака.

Я оставила его.

Харса встретила меня в коридоре и остановилась.

— Что?

— Ничего.

— У вас лицо человека, который хочет сказать что-то неприятное.

— Я хотела сказать, что Грейр забудет половину приветственной речи.

— Почему?

— Увидит вас.

Я закатила глаза.

— Мы с ним состоим в договорном браке.

— Я умею читать документы.

— Тогда ведите себя соответственно.

— А как должна вести себя женщина, которая двадцать лет наблюдает за Ортаном и впервые видит, чтобы он дважды за день спрашивал, придёт ли его жена на ужин?

Я остановилась.

— Дважды?

Харса усмехнулась.

— Идите. Гости уже собрались.

Ортан действительно забыл часть приветственной речи.

Я поняла это по паузе, возникшей, когда вошла в зал.

Он стоял возле длинного стола в разговоре с пожилым орком, повернул голову на звук двери и на пару секунд потерял нить разговора. Потом продолжил, однако Харса, проходя мимо меня, многозначительно подняла бровь.

Мне пришлось сосредоточиться на гостях.

Ужин оказался не таким официальным, как человеческие приёмы. Орки говорили громче, спорили открыто, несколько раз перебивали Ортана, а один старейшина через полчаса вообще пересел на другое место, потому что не соглашался с соседом.

Я неожиданно получила удовольствие.

Никто не требовал от меня изображать супругу главы рода. Когда разговор заходил о переводах, спрашивали мнение. Когда нет — оставляли в покое.

Ортан сидел через два места.

Иногда наши взгляды встречались.

Ничего особенного в этом не было.

И именно поэтому я замечала каждый раз.

После ужина часть гостей ушла во двор, часть осталась спорить о торговом пути. Я вышла на открытую галерею, чтобы немного отдохнуть от голосов.

Ортан нашёл меня через несколько минут.

— Сбежали?

— Временно.

— Я тоже.

— Вы глава рода. Вам нельзя.

— Это одно из преимуществ должности. Можно делать то, за что остальных отругаешь.

Я посмотрела на него.

— Пугающая философия после нашей истории.

Он поморщился.

— Согласен. Забираю обратно.

Я рассмеялась.

Мы стояли у каменного ограждения. Внизу горели фонари, за стенами крепости шумел вечерний город.

— Вам идёт это платье, — сказал Ортан.

Я повернула голову.

Он выглядел так, словно сам удивился собственным словам.

— Это комплимент?

— Я умею иногда.

— Леонард тоже любил это платье.

Я сказала это нарочно.

Хотела понять, что произойдёт.

Ортан выдержал короткую паузу.

— У него хороший вкус.

— И всё?

— А что должно быть?

— Не знаю.

Он посмотрел на меня.

— Хотели проверить, начну ли я соревноваться с ним?

Стало неловко.

— Возможно.

— Не сегодня.

— А в другой день?

— Я обещал только открывать ворота, а не получать удовольствие от процесса.

Я улыбнулась.

— Честно.

— Вы же требуете.

В дальнем конце галереи открылась дверь, и несколько гостей вышли наружу. Ортан отступил, освобождая им проход, а когда один из них окликнул его, вернулся в зал.

Я осталась одна и неожиданно поняла, что разочарована.

Мне хотелось, чтобы он задержался.

Эта мысль преследовала меня до ночи.

Следующие два дня прошли в работе.

Человеческий совет не вынес окончательного решения, Леонард больше не появлялся лично, но писал один раз — коротко, о документах. Ортан каждое письмо отдавал мне запечатанным. После первого случая он больше ни разу не спросил, что было внутри.

Доверие возвращалось именно так.

Не большой сценой.

Повторением правильного поступка, когда никто не смотрит и не благодарит.

Я начала замечать, что Ортан стучит перед входом даже в рабочую комнату, если знает, что я там одна. Что никогда не встаёт за моей спиной, когда я читаю личные бумаги. Что после одной моей просьбы перестал ставить стража возле северной галереи, хотя считал это неразумным.

При этом он оставался далеко не удобным.

Спорил со мной из-за переводов, однажды отменил согласованную встречу, не предупредив, за что мы поругались на пятнадцать минут, и категорически отказался перенести заседание, когда я заявила, что человеческий совет выбрал неудобное время.

— Вы можете не присутствовать, — сказал он.

— Я переводчик.

— Именно поэтому я предлагаю вам не присутствовать там, где меня будут два часа убеждать отдать дорогу бесплатно.

— И кто будет следить, чтобы вы не оскорбили половину совета?

— Харса.

— Она сама поможет.

— Хорошее замечание.

Мы поругались ещё пять минут и поехали вместе.

Так было проще.

И опаснее.

Потому что постепенно мне переставало требоваться сравнивать его с Леонардом. Ортан становился отдельным человеком со своим голосом, привычками, раздражающими чертами и тем редким выражением лица, которое появлялось, когда он не хотел показывать, что смеётся.

Я знала, что он пьёт утром очень крепкий чай и забывает о нём, если начинает читать бумаги. Что терпеть не может, когда люди опаздывают, но сам способен задержать совещание на полчаса, если считает спор важным. Что с Харсой он разговаривает грубее, чем со всеми остальными, потому что доверяет ей достаточно, чтобы не соблюдать формальности.

Я знала уже слишком много мелочей.

Однажды вечером поймала себя на том, что, услышав шаги в коридоре, подумала: Ортан.

Не ошиблась.

Он принёс новую карту.

И это испугало сильнее любого письма Леонарда.

Я действительно начинала ждать его.

В тот же вечер мы работали допоздна. За окнами начался дождь, и галерея быстро опустела. В кабинете Ортана горели две лампы, стол был завален листами, а я уже в третий раз переписывала один абзац.

— Хватит, — сказал он.

— Ещё пять минут.

— Вы говорили то же самое двадцать минут назад.

— Следите за временем?

— Кто-то должен.

— Очень по-кроссовски.

Слово вырвалось случайно.

Мы оба замолчали.

Я первой отвела взгляд.

— Простите.

Ортан медленно отложил перо.

— Не надо извиняться за ассоциацию.

— Она несправедливая.

— Может быть.

— Вы просто сказали, что поздно.

— И вы решили, что я распоряжаюсь.

— На секунду.

Он встал.

— Тогда решайте сами. Продолжаете?

Я посмотрела на страницу.

Буквы уже расплывались от усталости.

— Нет.

— Хорошо.

Мы собрали бумаги. Дождь за окном усилился, по каменным карнизам стекала вода. До северного крыла можно было пройти внутренним коридором, но короткий путь вёл через открытую галерею.

— Пойдём внутри, — сказал Ортан.

— Из-за дождя?

— Да.

— Боитесь воды после моей истории о Леонарде?

— Я умею плавать.

— Все так говорят, пока не оказываются на глубине.

Он посмотрел с оскорблённым достоинством.

— Я вырос возле реки.

— Леонард тоже уверял, что высокий.

Ортан рассмеялся.

Этот звук мне нравился.

Я осознала это именно в ту секунду и разозлилась на себя.

— Пойдём через галерею, — сказала я.

— Зачем?

— Хочу воздуха.

Он пожал плечами.

— Тогда промокнете.

— Переживу.

Мы вышли под дождь.

Крыша закрывала большую часть галереи, но ветер всё равно заносил воду внутрь. Камень под ногами блестел, воздух стал холоднее, и впервые за весь день я почувствовала, что могу дышать свободно.

Ортан шёл рядом.

— Вы специально выбираете неудобные дороги? — спросил он.

— Иногда.

— Чтобы доказать, что можете?

Я посмотрела на него.

— Возможно.

— Тогда сегодня доказали.

— И всё?

— Хотите, чтобы я запретил?

— Нет.

— Значит, всё.

Мы дошли до поворота. Здесь крыша заканчивалась, и несколько шагов нужно было пройти совсем под открытым небом.

Я ускорилась.

— Агния.

— Что?

— Камень скользкий.

— Вижу.

Слово ещё не успело закончиться, когда нога поехала по мокрой плите.

Ортан оказался рядом мгновенно.

Одна рука легла мне на талию, вторая перехватила предплечье, удерживая от падения. Я вцепилась пальцами в его плечо и на секунду прижалась ближе, чем когда-либо прежде.

— Целы? — спросил он.

— Да.

Он не отпустил сразу.

Потому что я всё ещё стояла неустойчиво.

Наверное.

Дождь шумел так сильно, что голоса из дальнего зала исчезли. Ортан находился совсем близко, его ладонь оставалась на моей талии, а моя рука — у него на плече. Я чувствовала тепло его тела даже через мокрую ткань рубашки.

Он посмотрел на меня.

— Могу отпустить.

Я должна была сказать «да».

Вместо этого спросила:

— А если я упаду?

— Поймаю снова.

— Самоуверенно.

— Вы лёгкая.

— Это не комплимент.

— Тогда я снова испортил момент.

Слово «момент» сделало то, что не смогли сделать близость и дождь.

Я поняла, что происходит.

Ортан тоже.

Его взгляд опустился к моим губам и сразу вернулся к глазам.

Он не приблизился.

Ждал.

И от этого ожидания у меня перехватило дыхание.

Я могла сделать один маленький шаг.

Всего один.

Он не собирался решать за меня.

Я знала.

И всё же внутри поднялся страх.

Сначала слабый, затем сильнее.

С Леонардом когда-то тоже было легко. Я тоже сама приблизилась первой. Сама выбрала его. Сама вложила руку в его ладонь перед свадьбой. Любовь не защитила меня от того, во что он превратил своё право заботиться.

Что, если я снова ошибаюсь?

Что, если сейчас выбираю человека, который однажды тоже решит, что знает меня лучше меня самой?

Ортан увидел перемену в моём лице.

Его рука начала уходить с моей талии.

— Всё хорошо.

— Подождите.

Он остановился.

Я сама не знала, зачем сказала.

Наши лица разделяло совсем небольшое расстояние. Дождь отбивал дробь по крыше, по виску Ортана стекала капля, волосы намокли и выбились из ремешка. Он выглядел совсем не так, как Леонард, и всё же в этот миг память неожиданно связала настоящее с чем-то далёким.

Не с мужем.

С Ортаном.

Сначала я увидела только его руку.

Эта же большая ладонь на моей талии.

Те же пальцы, удерживающие меня за предплечье.

Но вокруг была другая галерея.

Не крепость у восточных ворот.

Высокие окна, белые стены, зимний свет.

Я была в другом платье. На моей груди висел знак королевского переводчика. За дверями спорили люди, и где-то далеко звучал знакомый голос Леонарда.

Я пошатнулась.

Ортан поймал меня.

Точно так же.

Его лицо оказалось близко, только волосы тогда были короче, а на щеке темнела свежая царапина.

— Агния, — сказал он в том воспоминании. — Посмотрите на меня.

Я смотрела.

И знала его.

Не как переговорщика, которого встречала несколько раз.

Гораздо лучше.

В памяти я держалась за его плечо и шептала:

— Только не зовите Леонарда.

Настоящее вернулось вместе с холодным дождём.

Я отшатнулась настолько сильно, что Ортан сразу убрал руки.

— Агния?

Я смотрела на него и не могла ответить.

Потому что теперь знала.

Ортан уже однажды держал меня точно так же.

Два года назад.

А я этого не помнила.